В Петербурге мы встретимся вновь

1821 год, Абхазия, близ мыса Кодор.         Небо заволокло дымом, с грохотом опускались на землю вражеские снаряды. Никогда не узнаешь, куда попадёт в следующий раз. Лязг сабель заглушал предсмертные стоны моих товарищей. Мучения, боль и смерть — вот чем было пропитано все вокруг. То разверзлись двери Преисподней и Ад воцарил на Земле — пришла Война.    Сильнее пришпорив коня, я помчался всё дальше по этому пепелищу. Под его копытами хрустели чьи-то кости. Всё было усеяно многочисленными трупами. Друзей? Врагов? Не имеет значения. Сейчас, в этом страшном месте, они — лишь кровавое месиво.     Неожиданно взрыв прогремел совсем рядом, где-то слева от меня. Бегущая позади кобыла от страха сбросила своего наездника. Послышалось сдавленное оханье. Мой рысак замедлился, нервно мотая мордой. Боится, бедный. Я ласково коснулся его гривы, чтобы успокоить. «Не сейчас, мой друг. Только не сейчас.» — с сожалением подумал я. Внимая мысленному зову, животное возобновило бег.      Рубашка давно прилипла к коже, мундир порвался в некоторых местах. Раны и царапины на руках и груди ещё кровоточили. На затылке кровь успела подсохнуть. Кто-то подъехал сзади и полоснул меня саблей. Спину пронзила острая боль. Я рванул коня в сторону, уходя из-под удара. Но возможности избегать прямой схватки и дальше не было: мы скрестили мечи. Взгляд его пылал решимостью. Противник агрессивно оскалился. Напор был слишком силён и мне пришлось схватить лезвие клинка второй рукой. Метал впился в ладонь, повредив вену. Кровь стекала по запястью: рубашка была безнадёжно испорчена. Я сильнее сжал зубы, собирая остатки сил. Нужно как можно скорее отвести удар.      Вжух      Буквально в сантиметре от моего виска пролетела пуля. Турок замертво свалился на траву. Проследив траекторию выстрела, я встретился с обеспокоенным взглядом Зурова. «Спасибо» — прошептал одними губами. Но волнение в его глазах не пропало.     Мне кажется,             или он что-то        кричит?     В один миг что-то оглушило меня. Голова раскалывалась, а перед глазами резко потемнело. Тело безвольной куклой опустилось на холодную землю. Я больше не чувствовал боли. Физической, не душевной. Рассудок повёл меня.    * * *              Шеф?   Шеф! Это же я — Фандорин!      Это же я, шеф…          Фандорин…   Боль. Разочарование. Скорбь. Сердце моё достали из груди и надругались жестоко. Как же больно!      Но ещё больнее было видеть его таким.          ..Мёртвым …        Разве может лицо его быть настолько бледным?    Отчего больше не сияет белоснежная улыбка?   Почему горячая кожа его морозам Сибири подобна?                                    …Глаза     Ласковый взгляд его — стекло                          Нет. Он — слишком живой, чтобы умереть! Но почему тогда разрывает   от боли сердце ?    * * *   Он приходит в тот же вечер и  дарит книгу. Совершенно пустую книгу. Как и моё сердце тогда.   Я остался в доме Каннингема. Сидел на грязном полу, прислонившись к стене, и не мог подняться. Слёзы текли не переставая. Я не мог отличить, где реальность, а где сон.    Я даже не помню, что было до этого. Но знаю, тот визит реален.    Он реален.     Он улыбается печально, смотрит ласково и прижимает к себе. Он снова добр и заботлив. Он снова Шеф .        Потому что шеф не предаёт.      Шеф не играет чувствами.    Шеф не пытается убить.     — Не уходите, шеф! Не   оставляйте меня!     Пожалуйста…     — Не бойтесь, Mon Cher. Я не   покину вас.      — Обещаете?      — Обещаю    Книга в кожаном переплёте лежит рядом со мной на полу.       * * *     Бедная Лиза передумала  топиться и вышла замуж.       Бедная Лиза не знала, что Вечная не терпит конкуренции     добрая, невинная Лиза   мёртвая, несчастная Лиза   О! Бедная, бедная Лиза…     Лиза смущённо улыбается и краснеет. Глаза наполнены любовью, а душа заливается соловьём. Она дарит мне поцелуй и радостно смеётся.      Моя Лиза — это весна в душе, счастье и полевые цветы.          Передо мной сейчас совсем другая Лиза, незнакомая. Чужая Лиза — это боль потери, одиночество и могильная плита.     «Лиза и Эраст, помните? Мне всегда ужасно это имя нравилось — Эраст. Представляю себе: лежу я в гробу прекрасная и бледная, вся в окружении белых роз, то утонула, то от чахотки умерла, а вы рыдаете, и папенька с маменькой рыдают, и Эмма сморкается. "    Моя милая Лиза, видно рыдать на вашей могиле мне придётся одному.    * * *   Она приходит через пару недель, когда я способен хоть немного мыслить. Ласково берёт меня за руку и кладёт на ладонь золотое колечко. Тело цепенеет и я могу только смотреть, как она сжимает мою руку. Она садится на подлокотник кресла и молчит…   Нам не нужны разговоры: мы  понимали друг друга без слов.   Прости меня                             Не истязай себя   Я люблю тебя                                         Я тоже   Побудь со мной                                      Забудь меня   Это сложно                              Живи счастливо   Я попытаюсь                                 Обещай мне                 Обещаю    Я распахиваю глаза. Ладони сжаты до побелевших костяшек, ногти с силой впились в кожу. Разжимаю кулак. На ладони игриво блестит обручальное кольцо. Её кольцо.       * * *  август 1822 года, Санкт-Петербург       В воздухе чувствовался запах лекарств с еле различимыми нотками спирта. Помещение было настолько светлое, что от белого цвета болели глаза.  Всего шесть одноместных кроватей, но лишь одна из них занята. На жёстком матрасе, согнувшись над документами, сидел Фандорин. Он опустил босые ноги на пол, а тонкая сорочка не создавала должного тепла. Однако Эраста это не беспокоило. Он раздражённо откинул покрывало и схватился рукой за голову. Каштановые с проседью волосы растрепались ещё сильнее, а под глазами залегли тёмные круги; лицо осунулось, кожа болезненно побледнела; между бровей залегла складка, а губы нервно поджаты. Эраст задумчиво вчитывался в корявые буквы.        — Эраст!    В помещение вихрем влетел немолодых лет мужчина. Он был среднего роста; широк в груди, но тонок в талии и бедрах. На плечи накинуто чёрное пальто из кашемира. В одном из карманов небрежно выглядывал шейный платок. Малинового цвета жилет плотно прилегал к телу, выделяя изящные изгибы. Белая рубашка  была расстёгнута на две верхние пуговицы, позволяя рассмотреть молочную кожу и острые ключицы. Брюки были заправлены в кожаные ботфорты, что визуально удлинняло ноги. Одухотворённое лицо прямоугольной формы было крайне бледно; широкий лоб покрывали морщины; тонкие брови изгибались дугой; большие карие глаза выразительно блестели; короткие волосы с медным отливом и узкий нос уточкой; в уголках глаз и вокруг губ, как на античной статуе, образовались трещины. Лёгкая походка, изящные движения — всё выдавало в нём аристократа. Он обладал природной харизмой, а его особая аура завораживала взгляд.    — Брат?   Эраст Петрович не успел ничего понять, как его заключили в пылкие объятья. Листы бумаги разлетелись по комнате. Названный братом схватил Фандорина за плечи и дикими глазами впился в его лицо.     — Бедный! Бедный мой мальчик! — забормотал тот — Как же это?! Трясущейся рукой огладил седину на виске младшего.     — Ты хотя бы можешь представить себе моё состояние? Возвращаюсь я с дипломатической миссии и узнаю, что самый дорогой мне человек уже раз пять находился на волосок от смерти! Бросаю все дела, мчусь в Москву, а ты! Ты, глупый ребёнок, добровольцем на фронт ушёл!    — Яша, пожалуйста, успокойся.    — Успокойся?! — взревел Гуро — да я такого успел нафантазировать, что тебе в страшнейших кошмарах не снилось! Яков Петрович вскочил с кровати и стал гневно расхаживать взад и вперёд.    — Специально же на самую безопасную должность устроил. Сиди себе спокойно да отчёты строчи. Так нет же! Нас на подвиги потянуло! Ах, этот присущий молодёжи романтизм! — высказав своё негодование, Гуро уже спокойно присел рядом с братом.     — Ты уж не сердись на мои слова, Эрастушка. Знаю, какой ужас ты пережил за моё отсутствие. Переживаю я за тебя очень, напридумывал тут всякого. Но ты успокой меня: скажи, чего тебя на Кавказ потянуло? — устало, даже обречённо спросил Яков.   Фандорин поднял на него виноватый взгляд.       — Эраст — судорожно выдохнул Гуро — Дурачок мой. Слава Господи, жив остался! Брюнет прижал к себе брата одной рукой придерживая голову, а другой ласково  провёл  по спине, поглаживая.     — Не смей допускать таких мыслей, милый. Молод ты ещё: вся жизнь, считай, впереди.     — Я ведь не бросался под пули, Яш. Подумал просто,… Х-хорошо было бы т-там умереть. И за Родину постоял и болеть бы пе-ерестало — тихо прошептал Эраст.    — Где болеть бы перестало? Фандорин взял руку брата и положил себе на грудь. Слева.     «Тук-тук»             «Тук-тук»                           «Тук-тук» Гуро с сожалением посмотрел на Фандорина. Эраст Петрович безразлично откинул руку брата и поднялся с постели, чтобы собрать бумаги. Яков с недоумением проследил за ним взглядом.     — Что это за документы, Расти?     — С-сколько раз я просил не называть меня так — буркнул Фандорин, старательно складывая листы. Он явно не торопился с ответом. Опасливо вручив бумаги брату, Эраст стал ждать его вердикт. По мере прочтения лицо дознавателя вытягивалось всё сильнее. Он со странной тревогой посмотрел на младшего.      — Это же.?! но. Откуда?      — П-помимо остальных известных тебе событий, я см-мог вычеслить предателя в наших рядах. Некий Шарль д’Эвре обладал во-озможностью изменить итог в-войны. И явно не в пользу России. Эти б-бумаги я изъял у него перед своей ссылкой.      — Эраст — ласково протянул Гуро — ты не должен воспринимать это как ссылку. Наоборот, тебя вернули домой, в родной Петербург.       — А с чего ты взял, что я х-хотел вернуться? Как ты не п-понимаешь? Я п-просто физически не могу на-аходиться здесь. Ни в столице, ни в Москве. Я ощущаю душевную б-боль. Сл-лишком. — голос охрип — слишком много воспоминаний. Не имея возможности забыться, я п-просто схожу с ума…   Эраст тяжело вздохнув собираясь с мыслями и продолжил более уверенным тоном:    — Как ты уже успел з-заметить, мюзье д’Эвре являлся членом «Азазель» и в этих б-бумагах он указал союзные с ним организации: Союз Бла-агоденствия, Южное и Северное общество, Великая ложа Астрея: Соединённые друзья*, Т-тайное Общество Алесандрия*.   Услышав последние из перечисленных, Яков отвёл взгляд. Фандорин, как ни в чём не бывало, продолжил.     — Так же приложена его п-переписка и отрывки из отчётов. Возможно, тебе что-нибудь из этого знакомо? — Гуро отрицательно покачал головой — Чтож, л-ладно.   Эраст Петрович замолчал, бездумно сверля взглядом стену.    — Что ты будешь делать с этими бумагами, Эраст? — осторожно поинтересовался Гуро   Всё так же молча Фандорин подошёл к прикроватной тумбе, зажёг свечу и поднёс к ней документы. Пламя молниеносно перенеслось на бумагу, обволоклакивая, навеки скрывая её от мира. Эраст неотрывно наблюдал за тем, как исчезает вместе с ними в огне его юность, как вера его становится пеплом и сгорают мечты. Он очнулся лишь когда Яша одернул его ладонь, поливая её водой из кувшина и вереща что-то о безрассудстве и дурости. Его усадили на кровать и приложили к ожогу, не иначе как, чудом появившийся лёд. Яков Петрович решил не медлить с расспросами:    — Ну и что это было, яхонтовый? Ты хотя бы понимаешь, что  только что спалил единственные доказательства существования тех подпольных группировок?! Почему начальству не доложил, Ммм? Чего молчишь-то?    — О каком начальстве ты говоришь, Яков? — с грустной насмешкой спросил Фандорин.    — А?    — Ты же сам изучал бумаги, видел все фамилии! Ты действительно считаешь, что генерал Мизинов может что-то сделать против них? Да ты вообще уверен, что он сам не является «азазельцем»? А господин Горчаков? Грушин? Можешь гарантировать их непричастность? Мне надоело терять. Я устал, Яша. Я чертовски устал. Эраст изнемождённо растянулся в постели, зарылся пятернёй в волосы и заговорил доверительным шёпотом:    — Ты знаешь, брат. Я ведь не смог бы выстрелить. Тогда, у Ахтырцева. Иван Францевич нацелил на меня пистолет, но даже будь в моём патроны, я бы не выстрелил в него. За столь короткое время он стал для меня опорой и примером. Моим Идеалом. Он заменил мне тебя, Яшенька… А потом. Он предал.   Фандорин неотрывно наблюдал за реакцией старшего.   — И сейчас я вдруг на секунду представил, что на его м-месте можешь оказаться т-ты. Что ты будешь против меня, что захочешь убить. Нет, я ни в чём не обвиняю. Просто… , я ведь не п-переживу,. если т-ты вдруг. ну, знаешь… Я-й-я. — Эраст всхлипнул и закрыл руками лицо. Он даже не догадывался насколько верными были его мысли. А Якова буквально разрывали противоречия. Гуро не нашёл ничего лучше, чем снова обнять младшего.    — Поплачь, яхонтовый. Не сдерживай эмоции. Только не со мной. — неразборчиво шептал следователь.    — Обещай мне, Яша…    — Что угодно, родной.    — Обещай, что не передашь меня. И никогда не свяжешь свою жизнь с этим обществом. И ни с каким другим тоже.     — Я обещаю, яхонтовый.   У Гуро сжималось сердце, но наплевав на все чувства, он обещал. Да так красочно и фальшиво, что воротило даже его самого. А Эраст, не сомневаясь в честности брата,  утёр слёзы рукавом и одарил его такой счастливой улыбкой, что Яков возненавидел себя до глубины души. Но улыбнулся в ответ.    — Я должен уехать, Яш. — грустно сказал Фандорин    — Как? Куда это?!    — Как можно дальше отсюда. Не знаю, как скоро «Азазель» обнаружит пропажу, но они найдут меня. Это факт. Им нужны бумаги, а я никак не докажу, что сжег их. Они не поверят в такую глупость. А значит начнут преследовать, что делает моё общество опасным. Я не хочу рисковать тобой, брат! От столь пылкого признания Гуро готов был расплакаться. Как вообще смеет он лгать своему ангелу? Видимо, что-то такое отразилось на лице, потому как Эраст вдруг подлетел к нему, придерживая.     — Всё в порядке? — паника промелькнула в его голосе.     — Конечно, золотой мой. Просто меня очень тронула твоя забота — через силу улыбнулся Яков.   Они немного помолчали.     — Я должен уехать. — настойчивее повторил Эраст     — Куда именно ты хочешь?     —  Как можно дальше из страны.     — Хорошо. Я всё устрою — обречённо согласился следователь.          — Яш    — Да?    — Я люблю тебя    — Знаю, родной. Я знаю…