Интерлюдия (1995г.)
30 декабря 2025 г., 17:58
Примечания:
Всех с наступающим Новым годом! Спасибо, что вы всё ещё со мной.
Особая благодарность А. П., ты всегда меня слушаешь, надеюсь, твои утки снова прилетят ххх
Глава о разной, экзистенциальной, зависимой, но все-таки любви.
И в этой колыбели, где хранится все то,
что дорого моему сердцу,
я берегу воспоминания о тебе. Когда я буду мерзнуть в трясине реальности вдали от твоих любящих глаз, я вернусь в мой мир, закрою глаза, и лучшим утешением мне будет то, что я знаю тебя
Декабрь, 1995г. Аляска. Растин медленно брел от остановки по дороге к дому своего детства. Он шел уже четверть часа. Солнце было скрыто за мглистыми тучами – их натянуло с далекого залива. Мужчина осторожно дышал в ворот вязаного свитера, на котором быстро образовалась ледяная корка. На десятки миль вокруг белел снег, изредка ветер тоскливо завывал и бросал пригоршню мелкого колючего порошка в лицо, Раст едва успевал зажмуриться. Он потерял перчатки, должно быть в аэропорту, и теперь старательно шевелил пальцами в глубоких карманах лыжной куртки. «Не хватает обморожения. Кэрис обрадуется» - невесело усмехнулся он, принимая в спину резкий порыв ветра, невольно ускорил шаг. Мужчина нашел взглядом широкую заснеженную дорогу, проложенную местными старожилами, на обочине с двух сторон через равные промежутки были вбиты колья. Дорога уводила на север, петляя среди деревьев. Вдалеке замаячил хвойный лес, покачивались на промозглом ветру верхушки стройных лиственниц. За годы его отсутствия в поселке ничего не изменилось. Страшно подумать, Растин Коул вернулся! Об этом стоит трубить на каждом углу. Но дома, окруженные густым лесом, стояли безмолвные, тихие, будто притаившиеся. Вопрошали у него: а зачем ты вернулся? Что толкнуло тебя в равнодушные объятия Аляски?.. И он молча отвечал им… Надежда. Прошло около получаса, прежде чем Раст остановился перед небольшим, словно прижатым пониже к земле годами и одиночеством домом. Некоторое время стоял неподвижно, чуть склонив голову набок, смотрел на тропинку, ведущую к входной двери. Коул-младший прислушивался. К себе или к ветру, он не знал. Вдруг из двери высунулся пожилой мужчина – выдвинулся боком в дверной проем и сощурился из-под ладони на незваного гостя. Его тонкие губы беззвучно двигались в обрамлении седой бороды. Порыв промозглого ветра распахнул полы наспех натянутой куртки, ударил в широкую крепкую грудь, скрытую под синим свитером; разметал густые серебристые волосы. - Вам кого надо? Это частная собственность!.. – перекрикивая поднявшийся ветер, пробасил старик. - Папа! Это я… – Глухо, с наивной ломкостью вырвалось у Раста. Он болезненно сглотнул и поправил на плече ремень сумки. - Ах!.. Вот же черт тебя… Сынок!.. Растин! Иди сюда, подлец! – Старик заковылял к нему разлапистым удивительно быстрым шагом и широко улыбнулся, покрывая лицо сетью глубоких морщин. Его голубые глаза увлажнились то ли от ветра, то ли от нахлынувших чувств. – Думал, уж не повидаю тебя. Сколько лет шастал по свету, наконец, вернулся!.. Мужчины крепко обнялись. Спенсер был ниже Растина и как прежде коренастый и крепкий, почти не утративший былой силы. Отец, потряхивая Коула-младшего, стучал его по плечам, спине, надеялся рассмотреть получше изменившееся, взрослое лицо. Почти ничего не осталось в Расте от того мальчишки, который уехал на юг в восемнадцать лет; изредка в глубине синеватых глаз мелькала лишь смутная тень от мужчины, который приезжал к отцу однажды – рассказать о своей новой жизни и больших надеждах. Между отцом и сыном тогда состоялось нечто напоминающее примирение, и Спенсер надеялся, что молодое, загорелое, разгоряченное лицо сына, рассказывающего о своей работе, невесте, всегда будет таким. Пусть и очень отдаленно напоминающим его, Спенсера. А после – были только телефонные звонки. Редкие и страшные. - Ну, проходи в дом, на холоде нечего стоять, задницу морозить!.. Отвык небось на своих югах, а? Как раз к обеду поспел…***
В доме все стояло на своих местах. Словно Растина не было день или два. Эта стабильность отозвалась в его сердце странным, трудно выразимым чувством покоя. Неяркая лампа в потрепанном абажуре покачивалась над столом. Коул-младший поежился, не отрываясь от тарелки горячего бульона; пар касался его замерзшего лица. Отец ел как всегда шумно и быстро, изредка бросая сыну короткие фразы. - Завтра поможешь мне. Надо ребятам дров отвезти. Раст молча кивнул. - Ты надолго? - Как пойдет. Настенные часы молчали. Стрелок на них давно не было.***
Раст не мог точно определить сколько дней прошло, это было неважно. Аляска не терпит спешки, у нее свой ритм - биение ледяного сердца в недрах земли - никто не заметит приходит день или уходит, каждый занят своим делом. Снегоходы двигались по крепкому снежному насту клином – они ехали втроем. Старый знакомый отца из резервации на юге полуострова указывал путь. Мужчины вместе работали в лесу, слаженно, молча, будто знакомы не первый год, общаясь лишь жестом, коротким кивком или взглядом. Пошел мягкий пушистый снег. Растин задрал голову, подставляя лицо невесомым снежинкам. Горячий пот стекал по спине, исподняя одежда прилипла к телу, серое низкое небо продолжало осыпать землю большими снежными хлопьями. - Передохнем? – Негромко спросил индеец. Спенсер кивнул, старчески охнув, присел на поленницу. Растин отошел в сторону, ближе к краю леса. Оттуда далеко к северу простиралась равнина бесконечная, тихая, гладкая будто фарфоровая тарелка в обрамлении горного хребта. Кое-где темнели дома, шел сизый дым из труб. Мужчина в задумчивости стянул перчатки, ослабил ворот комбинезона, втянул носом холодный воздух поглубже и задержал дыхание. Секунда, другая. Густое облако пара вырвалось наружу, зависло на мгновение и медленно растворилось. Мужчина услышал позади негромкий разговор и прикрыл веки. Слишком спокойно. Здесь было все и в тоже время не было ничего: дома, дорога, люди, редкий солнечный свет, горы, тишина. В свежести воздуха, в молчании родной земли жил давно утраченный покой. Луч солнца вдруг прорезался сквозь мглу, заискрившись на нетронутом снегу. Растин, запрокинув голову, подставил лицо обжигающему холодом ветру. Прищурившись, смотрел он на синие горы с острыми пиками вершин. Мужчина стоял неподвижно, ощущал полузабытые запахи – лыжной мази, древесины, свежести, мороза, свободы – мимо проплыли воспоминания: жаркий зной Техаса, туманная завеса Луизианы, первые робкие летние цветы плоскогорий Аляски – и внезапно вклинилось несуществующее, но болезненно-сладко бередящее душу видение: Кэрис идет по снегу к нему навстречу в теплом бардовом платье, широким платком укутав плечи; рядом с ней, посмеиваясь в седую взъерошенную бороду, прихрамывает Спенсер и указывает в сторону гор, а на руках Кэрис под защитой опалового в переливах платка сидит Милли, и, прижимаясь белокурой головкой к груди женщины, смеется, а от улыбки на ее округлых щеках темнеют ямочки. Северное солнце золотит три плавно движущихся силуэта, и повсюду вокруг Растина и людей, которых он любил больше всего на свете, распускаются из-под вечного снега белые крупные лилии. И Растин не заметил, как слеза соскользнула с ресниц и покатилась по впалой, тронутой темной щетиной щеке, замерзнув на полпути колкой льдинкой. Вокруг простиралась сияющая белизной земля – земля, на которой он вырос; бесконечная, потерянная во времени страна, подарившая ему наполненные множеством горестей и печалей дни, среди которых драгоценными камнями сверкали редкие всполохи счастья. И он жил, страдал и любил на этой земле, приняв от судьбы все, что было ему суждено. Индеец, Спенсер называл его Лео, подошел к Растину, остановившись чуть позади, не мешая, не заговаривая первым. Коул-младший медленно обернулся и встретился взглядом с агатово-черными глазами, которые привыкли видеть многое и не замечать несущественное. Печали вырезали лишнее с вытянутого лица с высокими скулами и тонким горбатым носом. Растину вдруг показалось, что Лео прочел его мысли, прикоснулся к его жизни, потому что тот произнес нараспев, негромко выговаривая слова: - Ты скорбишь, мальчик. О чем твое горе? Раст помолчал. - Одна женщина. – Он окинул взглядом далекие горы и произнес, - она родилась на этой земле, здесь хранится все то… Все, что дорого для нее. И для меня. Хоть я об этом и забыл. Он осекся на полуслове, не зная, как объяснить свои чувства, не понимая до конца, что именно хочет сказать. Лео слушал. Слушал его молчание. Тихо падал снег. Стучало по дереву лезвие тяжелого топора.***
Солнце осветило гостиную. Стало легче дышать. Растин в задумчивости смотрел в окно на небольшой сарай, припорошенный снегом, инструменты и старые сани у забора. Спенсер шумно прихлебывал чай. - Чем занимается твоя барышня? - Детектив. - А… - протянул Спенсер и оба ненадолго замолчали. Коул-старший погрузился в воспоминания, не решаясь заговорить с сыном. В раннем детстве Растин был просто недотрога – постепенно привыкал к отцу, пока не стал до наивности добрым и ласковым, постоянно тянулся к нему, заставляя тоскующее, рано постаревшее сердце тридцатилетнего Спенсера понемногу оттаивать. А потом они отдалились друг от друга так незаметно, но твердо, и ничего, кроме сомнительных в своей правильности попыток удержать сына дома отец не придумал. Об их последнем скандале он не любил вспоминать. Спенсеру понадобилось слишком много времени и сил задавить в себе обиду и позвонить первым. - Чего ж ты с ней вместе не приехал? Или она холодов боится? – Сощурился старик, отхлебывая чай. - Она из Анкориджа, - отозвался сын. - Кха-кха… И чего ее понесло на юг? - Сам спросишь. - Приезжает пусть, спрошу. - Да… Как-нибудь. - Северянка – это хорошо. – Продолжил он, отвечая будто сам себе, - нашей породы. Жизни не боится. Жениться хочешь? Раст оторвался от своих размышлений и перевел взгляд на отца. Спенсер поднял косматые седые брови, удивленный его молчанием. - Все… не просто, - произнес мужчина, неосознанно повторив ее слова, и опустил взгляд на свои руки. - Не согласится? – крякнул Спенсер и махнул рукой на сына. – Долго нечего собираться в таких делах. - Ты долго собирался, - проговорил Растин, не поднимая глаз. Спенсер напрягся, отставил в сторону чашку и озлобленно сощурился. - Дохера в моей жизни понимаешь? Или тебе напомнить?!.. - Не надо, па. - Вот и не умничай, - он с грохотом встал из-за стола. Долго шумел в прихожей, одеваясь. Раст покосился на крепкую фигуру у двери, заметил, как дрожат широкие рабочие руки с крупными синими венами; ему стало стыдно. Спенсер вышел, хлопнув входной дверью.***
В один из дней Растин сидел в принадлежавшей ему когда-то комнате среди старых плакатов и книг своей юности. Он бесцельно смотрел в окно, когда отец позвал его. Просил что-то найти в кабинете: доверху заваленной металлом, инструментами, деталями комнате на чердаке. В углу качалась паутина. Раст бродил среди вещей и коробок, проводя время в бесплодных поисках. Взгляд его натолкнулся на небольшую фотографию в рамке, стоящую на токарном станке. Она была единственным чистым и не покрытым пылью предметом. Значит ее перенесли сюда недавно из другого помещения. Мужчина подошел, поднес рамку ближе к глазам – разглядеть в неверном свете из окна – и ощутил жгучий жар в груди. На фотографии был он, лет десяти, и мисс Хантер. Они сидели в кресле с зеленоватой обивкой, оба нарядные. Женщина с мягкими волнами аккуратно уложенных светлых кудрей улыбалась в камеру, приобняв мальчика за плечи, а он жался к ней, как испуганный зверек. Снимок сделал Спенсер. Это был ее День рождения. Раст бережно вернул фотографию на место. В этом был весь отец. Коул-младший неспеша спустился в гостиную. Мебели было мало: пара стеллажей, комод, когда-то сверкавший лаком, но уже изрядно облупившийся, маленький телевизор и зеленое кресло с истертой обивкой, в котором теперь сидел Спенсер, потягивая пиво из темной стеклянной бутылки. Рядом стояло еще две, одна - опрокинута, другая - с недопитой на дне жидкостью. Раст прислонился к дверному косяку, оглядывая развернувшуюся картину. Отец повернул к нему косматую голову. - Ну? - Не нашел. - Долго копался. Мерцающий свет телевизора вспыхивал, освещая лицо старшего Коула. Из динамиков раздавался негромкий звук телепередачи. Растин смотрел на отца сверху вниз, не скрывая усталости и… - Я думал ты...смог. - Значит смог, - отозвался Спенсер, отставляя пустую бутылку, выудил из-за кресла другую, и покосился на сына, - нечего таращиться. – Ловкий жест и алюминиевая крышка покатилась в сторону. – Не будь как они...Все одно!.. Слова, слова, взгляды...и вот!..уже поплыл!.. Делают из тебя...чтоб был поудобнее, да покраше, соседям показать!.. Ярмарка!..– Он закашлялся, повозился в кресле, все больше раздражаясь, – а пацанов куда?.. руки-ноги, кишки – нет...не забудешь, хоть расшибись, всё крутишься-крутишься, и дерьму этому конца нет… Спенсера понесло. Растин смотрел на него искоса, со смесью недоверия и тоски. Запах прогнивших полов, привкус желчи. Он уже знал, чем это закончится. Мужчина тихо вышел и поднялся к себе, не прерывая отца. Тихо скрипнули под ним стертые доски ступеней. Спенсер продолжал говорить, будто его всё ещё слушали. Коул-младший присел на край кровати, закрыл глаза и зарылся пальцами в волосы. Он просидел так несколько минут. Внизу хлопнула дверца холодильника, раздался грохот, короткое ругательство. Растин коснулся пальцами пульсирующей артерии на шее. Глубокий вдох, выдох. Разлепил уставшие глаза. Раст попытался протянуть стационарный телефон в свою комнату, но шнура не хватило, пришлось придвинуть стул и сесть возле двери в темный коридор. Он сверился со справочником и набрал длинный номер. Оператор приветствовала его наработанной интонацией. - Соедините с Луизианой. Город Лафайетт, номер 1-337-120-5521. - Принято. Ожидайте ответа абонента. Он уперся локтями в бедра, слушал долгие гудки. Скрип старых половиц. Тиканье наручных часов. Он ведь не сверился со временем… - Ван Хаутен. - Это я. Ты занята? - Вот дела!.. Ты меня заставил волноваться, Раст. Мог бы и позвонить, сказать, что добрался, я себе места не нахожу!.. - Прости, Кэр. Потерял счет времени. – Он все же взглянул на циферблат и потер лицо рукой, когда услышал ее голос с неприкрытым сарказмом, летящий сквозь тысячи миль прямо к нему в мозг. - Не удивлена. Еще не забыл меня? - Очень хотел, но не получилось. - Отец как? - Местами. – Он услышал, как она вздохнула, хотя наверняка старалась, чтобы он не заметил. Раст невесело усмехнулся и постарался восстановить ее образ по памяти. Вот она сидит за столом, слушает пластинку, курит, поджав ногу. - Знаешь, странное чувство, будто судьба или предопределенность действительно существуют. Я узнал больше, чем хотел. И вижу, как близок к тому, чтобы стать его отражением. - В итоге мы становимся похожими на своих родителей. От этого дерьма никуда не деться. - Приятная новость. – Раст размял затекшую спину, - он, к слову, спрашивал о тебе. - Можешь передать привет, сказать, что я в отличной форме, почти здравом уме и твердой памяти разгребаю целый воз дел. Мужчина улыбнулся и взглянул в темную дыру окна. Снова повалил снег. - Новый напарник? - Порядок. Пока ты в отпуске разруливаем с Мартином, как в старые добрые. Он у меня на подхвате, помогает Джиму адаптироваться. Чувствует себя охуенно важной птицей. - Должно быть очень счастлив. - Еще бы. Мэгги разрешила ему вернуться. Окончательно. Так что жизнь у нашего парня наладилась. - Рад слышать. – Отозвался мужчина. - Не ври. Тебе плевать. - Все-то ты про меня знаешь. Кэрис резко рассмеялась ему в ухо. Он невольно улыбнулся. - До отъезда я ходил к врачу. - А в чем дело? - Не бойся, я еще не умираю. - Отличная новость. Произнести следующую фразу было необходимо, однако далось ему с большим трудом, чем он мог ожидать. Меньше всего Раст хотел быть причиной ее... разочарования. И, признавшись себе в малодушии, был рад, что она не смотрит ему в это мгновение в глаза. - В общем, Харрис поняла, что я не комплаентный пациент. - Какой-какой? Ты попроще с нами, болотными жителями… - Не привержен лечению, - объяснил он. - Она действительно отличный специалист. Выписала таблетки. - Растин набрал в грудь побольше воздуха словно собирался нырнуть. - Понимаешь ли, Кэрис… Я уже все это проходил, наслушался в Нортшире, я знаю, кто я, знаю, почему я такой, знаю, что могу изменить, а что нет... Таблетки, или чистый воздух, или отдых от нашей сраной работы. Но мне лучше. - А видения? - Пройдет со временем. Она сказала. Надо оставаться чистым, с этим всегда было не просто. - Я все поняла. Словно тонкую иглу вонзила Расту в сердце. В том и был весь ужас, она действительно все поняла. Неприятный холодок пробежал по спине, осев напряжением в плечах. - Ты расстроилась? - Почему? - Ты ждала другого результата. – Проговорил он, перекатывая в пальцах пыльный телефонный провод. Внизу звук телевизора стал громче. - Для меня важно, что тебе лучше. Надеюсь, так будет и дальше… Он бросил еще один долгий взгляд на иссиня-черное небо, мелькающий в свете фонаря снег. - Жаль, что тебя здесь нет. Смотрю на небо из окна. Невероятно красивое. - Я рада знать, что ты подумал обо мне, пока прохлаждался у окна. Ему показалось, что она улыбается. Мужчина услышал очередной звон бутылок внизу и медленно произнес: - Кэр?.. Когда поймешь, что я становлюсь невыносимым, лучше уходи. - Разберусь как-нибудь, Коул. - Как сказал твой брат, наследственность – вещь тяжелая. - Делом займись, а не следуй всем рекомендациям моего брата. Растин помолчал, невольно прислушиваясь к шуму внизу. - Не знаю, как выдержу здесь еще неделю. – Вздохнул он, зарывшись рукой в волосы. - Ты три дня как приехал. - Три дня…- Он помолчал. Она закашлялась. - Позволь мне одну глупость. - Мне добавить немного эротики в эту беседу? - Скажи, что я нужен тебе. – Не удержался. Услышал ее голос и размяк. Мужчина прикрыл глаза рукой. Черт, почему ему так погано на душе?.. - Даже не знаю, к концу недели я иду на вечеринку в честь Рождества, и Нового года, и чего-то еще. Будем веселиться, обсуждать последние сплетни, может быть, меня кто-нибудь пригласит танцевать… ты уехал, я могла заскучать… - А ты безжалостная женщина. - Кажется, тебе это нравилось? - Но в этот раз прояви немного сочувствия. - Мистер, я еду в ночь ловить нариков по помойкам, кому из нас нужно сочувствие? Он коротко засмеялся. - Поосторожнее на вечеринке. - Я сберегу свою девственность для тебя одного! - Обнадеживающе. – Раст снова мучил пальцами провод, когда произнес негромко, - соскучился по тебе, Кэр. - Знаю. - Что это за звук? - Марти сигналит из машины. Мне пора. Созвонимся еще? - Обязательно. Я люблю тебя. – Едва он произнес эти слова, то ощутил, как каждый слог отозвался в нем неожиданной болью. Голос в трубке стал серьезным. Растин сидел с закрытыми глазами, весь обратившись в слух, впитывая каждый шорох телефона. - И я люблю тебя, дорогой. Скучаю, жду. Как ты мог сомневаться?.. – снова шорох и низкий, грудной голос, - я люблю тебя, возвращайся домой, возвращайся ко мне… Он некоторое время сидел неподвижно, прижав трубку к уху, слушая мерные гудки, ощущая, как напряжение уходит, а в каждой клеточке его тела оседают ее слова, согревая теплом одинокое надломленное сердце. Мужчина опустил трубку на рычаг телефона, подошел к окну, положил горячие ладони на подоконник. За окном начиналась вьюга. Усилился ветер, дребезжало оконное стекло. От двойной рамы шел волнами холод, остужая горящее жаром лицо. Растин наблюдал, как качается от ветра мерцающий фонарь. Снова ругань внизу и свет потух, погрузив все во мрак. Мужчина слился с темнотой комнаты, с тишиной и редкими шорохами, дыханием старого дома. Растин не чувствовал боли. Он знал, что по воле судьбы или рока спасен от чего-то более страшного, чем смерть. Ему было куда возвращаться. Она ждала его. Метель продолжалась всю ночь. Север жил.***
Декабрь, 1995г. Луизиана Вечерние зимние сумерки опускались на город. В кабинете горел яркий свет. Терри методично завязывал синий с узорами галстук, глядя в зеркало на внутренней стороне дверцы дубового шкафа. На фоне звучал негромкий голос диктора – по радио передавали вечерние новости, поздравления с Рождеством и грядущим Новым годом. Мужчина застегнул булавку для галстука, оправил манжеты белоснежной рубашки с золотыми запонками, отточенным движением отряхнул лацканы пиджака из тонкой костюмной шерсти. Оглядев себя в отражении, он остался вполне доволен результатом. Бесшумно прошелся по мягкому ковру, устилавшему пол прокурорского кабинета, взглянул на часы: циферблат сверкнул в свете лампы. Терри скользнул взглядом по мебели: широкий стол, аккуратно убранный – ни одного документа на поверхности – кожаное кресло, полки с книгами по юриспруденции, праву и судебной медицине, изящные стулья с подлокотниками для посетителей, небольшое низкое кресло у окна, стеклянная столешница, хрустальная пепельница, по стенам из темных панелей висели награды, доказательства заслуг и плодотворной работы. Взгляд синих косящих глаз натолкнулся на фотографию в золотистой рамке и замер. Робкий стук в дверь. - Войдите, - произнес он негромко. - Господин прокурор, машина готова. Мисс Спирс ждет вас, - личный секретарь стоял в дверном проеме, не решаясь шагнуть внутрь, несколько подавшись корпусом вперед, на его лице читался подобострастный восторг. Терри, не повернув головы, коротко кивнул, дверь тут же закрылась. Мужчина подошел ближе к стене. Он знал каждую деталь этого снимка, сделанного на благотворительном ужине почти два года назад. Справа – мэр Лафайетта с женой, слева – Терри и Кэрис. Прокурор молча смотрел на женщину в шелковом платье. Ее волосы были убраны в высокую прическу, открывая небольшие уши с бриллиантовыми серьгами, тонкая шея в мелкой россыпи золотистых веснушек, линия плеч, декольте… На лице - легкая улыбка. Его рука – на ее талии, прижимает к себе, крепко, почти собственнически. Терри невесело усмехнулся. Так боялся отпустить ее хоть на шаг, и как странно и глупо все кончилось. Он пригладил рукой темные густые волосы, взял со стола серебряный портсигар и вышел прочь, погасив за собой свет. Терри знал, что не все потеряно. Такое не заканчивается в одночасье. На снимке ее рука, унизанная кольцами, покоилась на его груди, в области сердца. Там она и осталась. 1993г. Лафайетт, Луизиана Негромкие голоса, вежливые улыбки, звон хрустальных бокалов, все вокруг сверкает белизной – от скатертей до рубашек официантов, за длинным столом сидят три десятка человек: мужчины, женщины, сияет отраженным от люстр светом шелк платьев, неярко переливаются драгоценные камни, мэр, губернатор, преподобный Таттл, их жены, дочери, сестры и племянницы, вереница лиц… На одном конце стола - прокурор, закинув руку на спинку рядом стоящего стула. Он улыбается рыжеволосой женщине, что-то говорит низким, бархатным голосом, какие-то глупые невесомые слова, а она смеется металлически-резко, громко – «в жизни не слышала такой пошлой лести», а он продолжает говорить и говорить, и слова сами летят с его губ, срываются с языка против воли, и сердце грохочет в груди, широкие крупные ладони гладят белые плечи, касаются изумрудного шелка, синие глаза ищут чего-то в лице напротив, скользят по едва заметно розовеющим скулам, тонким губам, острому подбородку; и Терри делает короткий жест официанту – пусть нальет еще, вон то блюдо хочешь попробовать? Не стесняйся, ты же со мной, пусть только посмотрят косо, малыш, они побоятся, ешь, возьми еще, ты такого никогда не пробовала, все для тебя, для тебя, для тебя…***
Мартин заметил Кэрис почти сразу и помахал ей рукой, широко улыбаясь, пока напарница прокладывала себе дорогу через толпу полицейских в огромном и шумном зале. Под потолком дрожали гирлянды с множеством круглых фонариков, к стенам жались столики и высокие барные стулья, у западной части стены ближе к бару устроили танцплощадку. Ван Хаутен обняла мужчину, а тот присвистнул: - Ну ты хороша как всегда… Будто на похороны, - хохотнул он, отстраняясь. Кэрис иронично подняла бровь. Она была вся в черном. - …но ничего-ничего, сапоги спасают положение, обязательно расскажу нашему общему знакомому как ты вырядилась, - не унимался Мартин. - Отвали, Харт. – Женщина беззлобно пихнула его в плечо, когда заметила двоих людей, также радостно приветствовавших их из другого конца зала, - о, ребята уже здесь!.. А Мэгги что? - На сутках, дети у бабушки. Так что я весь твой! - Какая прелесть… Ты уже набрался что ли? Без меня? - удивилась ван Хаутен, забавляясь от вида уже слегка нетрезвого напарника, тот лишь отмахнулся и захохотал. Джим и Ивонна подошли поздороваться. Народу становилось все больше. Кэрис быстро взяла инициативу в свои руки. - Так, мальчики, поухаживайте за дамами. Мартин – неси нам выпить, Джеймс, ты обязан взять всю еду, которую сможешь найти! Есть хочу смертельно, - обратилась она к подруге, та молитвенно сложила руки, глядя на молодого детектива снизу вверх, от чего Джим покраснел и замялся, - тащи нам все, мы пока найдем место. Мартин не торопился последовать за исполнительным юношей, который отдав шутливо честь, устремился в самую гущу толпы, извиняясь, отшучиваясь, но не останавливаясь перед препятствиями. Включили музыку и шум стал настолько сильным, что детективу Харту пришлось приложить губы почти к самому уху ван Хаутен и испытать всю мощь своих голосовых связок. - …Уже подошли трое ребят!.. Замолвить словечко, чтоб ты проявила снисхождение и потанцевала!.. - Согласна!! – Прокричала женщина в ответ и улыбнулась, придерживая за плечи чуть пошатывающегося напарника. - А со мной?! Как в прошлом году! Мы должны в этот раз выиграть! - Ну если ты не нахерачишься за полчаса, то может быть!.. - Зараза ты… Напарники рассмеялись, едва слыша друг друга, и Кэрис подтолкнула его в направлении бара, на пальцах показывая, что они с Ивонной будут пить. Музыку сделали тише. К ним подходили поздороваться, кто-то поздравлял Кэрис с повышением, Ларс из убойного, смущаясь, прошептал ван Хаутен, не могла бы она представить его криминалистке, что женщина и поспешила сделать, наблюдая, как ее всегда смелый в речах и непечатных анекдотах коллега, неловко переминается с ноги на ногу, то и дело поправляет галстук и произносит невероятные глупости, а Ивонна в блестящем топе и узких джинсах, оглядывается на Кэрис, и ее полные губы с ярко-алой помадой растягиваются в хитрой улыбке. Праздник приобретал размах, подтягивались гости, и среди неброско одетых полицейских, то и дело мелькали дорогие костюмы и платья. Ван Хаутен уселась на высокий стул и наклонилась к Ивонне, которая на мгновение отвлеклась от нового поклонника. - А эти что здесь забыли? – произнесла женщина, кивая в сторону представителей администрации и высоких чинов. - Говорят, они празднуют здесь же, но этажом выше, - Ивонна красноречиво подняла к потолку ярко накрашенные глаза. В этот момент к женщинам подошел майор Кесада с женой. Он хмурился, придавая лицу серьезность, но Кэрис заметила, что это напускное. - Ван Хаутен… Что за вид? – он кивнул на вырез черной юбки, из которого виднелась белоснежная кожа крепкого бедра, перечеркнутая подвязкой чулка. Лицо начальника покраснело, - ты сержант или в борделе? - Под прикрытием, сэр, - невинно улыбнулась женщина, на что супруга майора едва сдержала улыбку. - Кен, оставь молодежь в покое… После первых танцев, сидя за крайним столиком вместе с напарницей, Мартин рассказывал служебные байки, травил анекдоты, громко хохоча, поминутно привлекая к себе внимание, Джим краснел до ушей и неловко смеялся вслед старшему товарищу, Ивонна пила коктейли один за другим, стреляя глазами на вконец осчастливленного Ларса, а Кэрис ела хрустящий картофель, канапе, маленькие бутерброды, фрукты, ветчину, которые раздобыл ей Джим, и наслаждалась грохотом музыки, шумом толпы, движением света, когда внезапно Мартин прервал поток скабрезностей, легонько задев ее локтем, качнул бокалом в сторону входа. - Глянь-ка, Кэр…Вот это да… - протянул Харт с нескрываемым восхищением. Кэрис бросила взгляд в указанном направлении. Прокурор, как всегда безупречно одетый, размеренным хозяйским шагом двигался через зал под руку с девушкой удивительной красоты. Сразу бросались в глаза ее плывущая походка, золотистый загар обнаженной кожи рук, темные кольца волос, уложенные по последней моде, затянутое в пепельно-розовый шелк стройное тело. В зале повисла бы звенящая тишина, если бы музыка не продолжала доноситься из динамиков. Мужчины провожали ее взглядом. Но темные с поволокой глаза в обрамлении черных ресниц смотрели сквозь них, не замечая никого. Мартин обернулся на ван Хаутен, которая продолжала методично есть, облизывая пальцы. Она вытерла руки салфеткой и удивленно воззрилась на напарника. - Ты чего, Мартс? - Не знаю… Ты как? – неловко пробормотал он. Кэрис отпила из бокала. - В смысле? – Сержант проследила за красноречивым взглядом Мартина и усмехнулась, - боже, да ладно... Она очень красивая. Кажется, племянница командера Спирса. Я видела ее на награждении. – Кэрис переменила позу, качнув ногой. Ее глаза улыбались. – У него всегда был отличный вкус. Она негромко рассмеялась и чокнулась с мужчиной стаканами. Детектив Харт хмыкнул и, что редко удавалось ему, предпочел промолчать. Терри не сразу заметил ее. Она разговаривала с коллегами, смеялась, закинув ногу на ногу, неровный свет отражался на голенищах черных сапог, из прически едва заметно выбилась темно-рыжая прядь, Кэрис ела, не заботясь о манерах, а ее напарник наклонялся слишком близко, слишком доверительно шептал ей что-то на ухо, а она улыбалась, едва скользнув взглядом по Арианне и Терри, словно это ничего не значило. Словно, она ничего не почувствовала.***
Терри негромко и вежливо засмеялся очередной шутке преподобного Таттла. В бокале плескался виски и куски льда колотились о стекло. Клермон поддерживал разговор, вовремя улыбался, уместно шутил, отпускал удачные замечания, мимоходом успевая отметить, как Арианна с ничего не значащей дежурной полуулыбкой слушает жену мэра, с явным удовольствием повествующую о ремонте в их новом доме, и все говорят без умолку и принужденно смеются, скрипит дорогая кожа ботинок, шелестит бархат платьев, едят и пьют шампанское, гудит улей пресыщенных скучающих людей, кто-то аккуратно хлопает его по плечу, мелькают цветы, драгоценности, лица, благоухание витает в воздухе, а прокурору хочется выйти из чересчур большого, слишком блестящего зала, спуститься вниз по лестнице и немного постоять там, незамеченным, в темноте дверного проема. Терри пил виски и чувствовал, что не может больше видеть их всех, не сейчас, не теперь, когда память подбрасывает ему болезненные горькие воспоминания, а прошедшие годы кажутся миражом, туманом, принесенным с болот, и очередная острота преподобного Таттла вызывает лишь тошноту, а ему нужно улыбаться и помнить, кому он обязан всем, что имеет. - Я на минуту, господа, - проговорил он, отстраняясь, выходя из тесного круга. - Не покидайте нас надолго, Теодор! – высокий женский голос игриво прозвенел ему вслед, завис на мгновение и растаял в звоне бокалов. Юность обманула Терри. Спустя несколько лет службы, обретя некий опыт и лучше понимая людей, он увидел то, чего не замечал раньше, ослепленный успехом, перспективами жизни и первых ярких романов. От их дочерей, сестер, племянниц, жен и бывших любовниц веяло дорогим парфюмом, вселенской усталостью и равнодушием к жизни; представительницы истеблишмента все как одна принимали подарки с вежливой полуулыбкой, чуть склоняя голову набок, запуская красивые, нежные пальцы в шкатулки подаренных драгоценностей. Затем сопровождали его и других чиновников на приемах, иногда за этим следовал секс, и так без конца. Именно тогда молодой помощник прокурора Терри Клермон впервые поймал себя на мысли о ненависти: он возненавидел этих женщин за то, что они прекрасно знали, кто он такой, что он здесь лишь благодаря благосклонности их мужей, благодаря им мальчик с болот стал частью луизианского клана, его таланты и способности пришлись кстати, не более. Но и ненависть схлынула как морской прилив, незаметно и неизбежно. Все же Теодор был очень красив, умен, а теперь – еще и богат. И в конечном итоге это заставило всех забыть, кем он был. Клермон остановился. На первом этаже празднование шло совсем иначе: ритмичная музыка, громкий смех и танцы, здесь царила атмосфера веселья и легкости. Прокурор прислонился к дверному косяку, делая большой глоток, обжигал горло, неосознанно искал глазами фигуру в толпе. Когда Кэрис впервые появилась в управлении жарким субтропическим летом 1992 года, Терри подумал, что она надолго не задержится в Лафайетте. Такие обычно уходят первыми. Резкая в движениях, с холодным взглядом и привычкой говорить то, что думает. Другие боялись прокурора, смущались, нервничали, прятали глаза, старались выслужиться и чувствовали себя неуютно в его просторном и тихом кабинете. Но детектив ван Хаутен не боялась. Не задерживала взгляд дольше положенного, не искала поддержки. И неожиданно во время перекрестного допроса на одном из судебных заседаний, Терри посмотрел в серые глаза, полные ледяного спокойствия и уверенности, услышал ее ровный, не терпящий возражений и сомнения голос, и мужчина наконец понял, что именно влечет его к детективу: ощущение внутреннего стержня, которого у большинства здесь просто не существовало. Прокурор знал, что будет счастлив и свободен только рядом с этой женщиной, ради этого стоило жить и бороться. Но - вот же глупость! - на первом свидании с ван Хаутен в модном ресторане, где она смотрелась почти чужеродно, именно Клермон впервые в жизни почувствовал себя неловко – женщина будто смотрела в глубину его души, ощупывала цепким взглядом сердце, не кокетничала с ним, не пыталась понравиться. И Терри был восхищен. Прокурор сделал еще один глоток, когда услышал взрыв хохота, один из сотрудников, уже изрядно выпивший, объявил «ежегодный импровизированный конкурс на лучший танцевальный дуэт», от каждого отдела требовалось по двое людей. Терри сперва скривил губы в насмешливой улыбке, а потом вдруг заметил ее. Кэрис практически силой вытащил на танцпол этот ее блондин-напарник с бездарно растраченными задатками университетского спортсмена и намечающимися залысинами. Грянула музыка. Сержант ван Хаутен отбивала ритм каблуками высоких сапог, а детектив Харт едва успевал за ней, им хлопали, раздавались крики, свист, гиканье, Кэрис двигалась быстро и резко, никого не стесняясь, Мартин подхватил ее под локоть и они закружились, промахиваясь в движениях, но танцевали дальше; капли пота блестели на висках детектива, катились по широкому лицу, квадратному подбородку, а женщина взмахивала руками в такт, гибкая, живая, двигалась напарнику навстречу, и Терри через толпу видел в неровном свете гирлянд стройное тело в полупрозрачной рубашке и край чулка в вырезе юбки, и кровавые капли гранатов сверкали в ее волосах… …на благотворительном вечере она сама повела его танцевать, а он поначалу смутился, но в глубине души был поражен – ван Хаутен танцевала с ним луизианский тустеп, танец его детства, как танцевала мать с отцом когда-то, очень давно, так давно, что, кажется, этого и не было вовсе. И прокурор пошел за ней, влекомый ее спокойной улыбкой и плавностью движений. «Ты где научилась?» - «Не все ли равно?..». Кэрис, наверное, даже не догадывалась, каким свободным он чувствовал себя в этот вечер, когда танцевал с ней простой деревенский танец посреди великосветского общества, которое прощало своему прокурору маленькие слабости, а Таттл с супругой тактично хлопали им, любезно улыбаясь…***
…Новый Орлеан, на большее финансирования не хватает……я бы удивилась, если бы его хоть на что-нибудь хватало!..…ну, Ивонна, у нас два новых монитора и стол… …их притащили из подвала……это уже детали!.. К середине вечера Кэрис ощутила усталость. Музыка продолжала играть, Джим постепенно пьянел, Ивонна танцевала с Ларсом все более интимно, а ван Хаутен вдруг осознала, что уже пару минут просто кивает Мартину, не слушая его. Хотелось курить. Женщина похлопала Харта по плечу, отстраняясь, сделала характерный жест, накинула на плечи кожаную потертую куртку и вышла из душного зала на террасу. В грудь ударил сырой воздух южной зимней ночи. Кэрис прошла дальше от двери и облокотилась о перила. Во внутреннем кармане нашлась предусмотрительно оставленная пачка сигарет и зажигалка. Ветер шелестел в кронах деревьев, изредка перебиваемый звуками, доносящимися из рощи. Дождь давно прекратился и небо очистилось. Женщина неглубоко затянулась сигаретой, выпуская вьющийся дым, наблюдала, как он растворяется в воздухе. Она чувствовала себя приятно уставшей, словно напряжение последних месяцев окончательно ушло. А еще она была немного пьяной, ровно настолько, чтобы это было приятно. После очередной затяжки сержант ван Хаутен запрокинула голову, глядя в черное небо, на котором загорались неуверенным светом первые звезды. Она усмехнулась. Женщина поймала себя на мысли, что совершенно не разбирается в астрономии и не имеет представления, видит ли Растин те же созвездия. Смотрит ли он сейчас, как она, на тонкий серп луны, думает ли о ней? Сержант покусала губы, стряхивая пепел сигареты. Кэрис смотрела на тлеющий оранжевый огонек и размышляла, каким удивительным был прошедший год, сколько всего случилось, страшно подумать. Довести себя до полного отчаяния, организовать жуткую авантюру с Робишо, потерять хорошего коллегу на болотах, такая нелепая бессмысленная смерть!.. Ранение, реанимация, Марти с его переживаниями о напарнике, и потом – Растин. Если бы кто-то сказал ей, что все будет именно так как теперь, она бы никогда не поверила. Тонкие пальцы крутили едва тлеющую сигарету. Кэрис случайно выронила ее из рук, быстро затоптав носком сапога. - Блять… - Здравствуй, Кэрис.Блять.
Она обернулась. - Добрый вечер, господин прокурор. Терри подошел к ней. Достаточно близко, чтобы разговор стал неизбежностью. Он улыбнулся, медленно выудил из кармана серебряный портсигар и раскрыл его перед ней. Потянуло навязчивым запахом дорогих сигарилл. - Зачем так официально? Ты ведь здесь, со мной. Можно не прятаться. Кэрис бросила взгляд на содержимое портсигара и покачала головой. - Спасибо, не нужно. Слишком крепкие. Мужчина едва заметно наклонил голову набок, ничего не ответив, и закурил. Густой терпкий дым поплыл по террасе, окутывая собой, застревая в темно-рыжих волосах. Женщина развернулась спиной к дороге перед зданием, оперлась бедрами о перила, посмотрела на носки сапог. Терри молчал. Несколько человек вышли из здания, шумно пронеслись мимо. Они были слишком пьяны, чтобы заметить стоящих на террасе людей. Прокурор выдохнул дым через нос. Кэрис подняла глаза и увидела, что он смотрит на нее, и в его взгляде читалось нечто похожее на тоску. - Все также не любишь шум? - Да. – Коротко ответила она. – Что с делом Леду? Терри явно не ожидал такого вопроса, поскольку выглядел сбитым с толку. Сигарилла метнулась во тьме, рассыпая гаснущие искры. - В смысле? - Ты говорил, будет посмертный суд или вроде того, - она качнулась на каблуках, глядя ему прямо в лицо. – Чем кончилось? Мужчина поправил запонку на манжете и негромко проговорил: - Все в порядке. Я все уладил. Ван Хаутен помолчала, чуть вздернув подбородок, и произнесла: - Как мама? От нее не укрылось, как помрачнело лицо прокурора, когда он, опустив глаза, сделал глубокую затяжку, женщина увидела в полумраке грубоватый сильный профиль, и Клермон произнес потускневшим уставшим голосом: - Считай ее нет. - Мне жаль, Тео. Ей действительно было жаль, а Терри не знал, куда ему деться, ему стало тесно и больно в груди, это было жуткое ощущение удушья. Ведь Кэрис не знала или никогда не думала о том, что так его называла только мать и она. Больше никто. Никогда. Прокурор постарался взять себя в руки, аккуратно выдохнул дым, прячась за своей сигариллой словно за щитом. Теперь была его очередь чувствовать на себе взгляд ее глаз цвета первого льда, которого он, пожалуй, никогда не видел, но предполагал, что он должен быть именно таким. - Давай съездим вместе в столицу на выходные? – почти просящая интонация. Какое унижение… Она нахмурилась. - Нет. - Почему? – голос стал тверже. Настойчивее. - Думаю, тебе есть с кем съездить в столицу. И если ты пришел за этим – зря. Он закатил глаза, шевельнулись крылья горбатого носа. - Во-первых, это другое. Во-вторых, я, извини, не понимаю причин, по которым ты намеренно избегаешь меня. - Я не избегаю. Он сделал небольшой шаг к ней. Встал близко, почти впритык. Кэрис осталась на прежнем месте, в той же позе, неподвижно смотрела ему в глаза, и только выпавшая из высокой, скрепленной гранатовым гребнем прически прядь волос шевелилась на промозглом ветру. - Что было не так, позволь осведомиться? – Прокурор положил ладонь на деревянные перила. – Я был рядом. Я дал тебе все, что мог. Разве этого было недостаточно? – Он шумно выдохнул, - я думал о тебе, волновался за тебя, когда ты попала в больницу, и много раз после. Кэрис не двигалась и молчала. Тео щелчком пальцев выбросил недокуренную сигариллу, та упала на влажный газон и погасла. - У тебя кто-то есть? Женщина осмотрела его. Прохладные спокойные глаза. Она некоторое время будто раздумывала над ответом. - Нет. - Тогда я вижу только одну причину, - Клермон наклонил голову, заглядывая ей в лицо, - твое «нет» означает «да», не так ли? Я просто должен приложить усилия. Что ж, я не против… - В каком же аду ты живешь, Тео, - произнесла она негромко и бесцветно, только тонкие губы шевелились на бледном лице. По-человечески жутко крикнула птица в лесу. Прокурор едва заметно отшатнулся. - Однажды ты поймешь и… - Он сделал паузу, набрал в грудь воздуха, словно держал себя в руках из последних сил. – Я терпелив. Я подожду. Кэрис смотрела ему в глаза еще несколько секунд. Он ждал от нее хоть чего-то, слов, действий, фраз, движения бровей, губ. Сержант ван Хаутен поправила спадающую с плеч куртку, оттолкнулась от перил и, не произнеся ни слова, ушла с террасы, оставив его одного. Прокурор смотрел ей вслед, признаваясь себе в том, что мысленно умоляет ее обернуться. Женщина столкнулась в дверях с другим человеком, тот вежливо посторонился, уступая дорогу. Клермон не сразу понял, кто появился перед ним в проеме двери. - Теряете хватку в общении с дамами, Теодор. – Доктор Пэрри растянул губы в подобии того, что у обычных людей называлось улыбкой, и шагнул на террасу, складывая руки за спиной. - Если бы леди уходила от меня с таким выражением лица, как у мисс ван Хаутен, я бы огорчился. - Ну еще бы. – Процедил сквозь зубы прокурор, отворачиваясь от мужчины. Желваки играли под кожей, он вцепился пальцами в парапет, стараясь унять нахлынувшую злость. - Что вы сказали ей? – Почти змеиное шипение. Или это Терри так всегда казалось? - Не ваше дело. - Иного ответа я и не смел ожидать... - В голосе доктора сквозила неприкрытая насмешка. - Зачем тогда спрашивать? – Огрызнулся прокурор, быстро обернувшись к Эллиоту. - Затем, чтобы уберечь вас от опрометчивых поступков, дорогой Тео. Доктор Перри не без удовольствия наблюдал, как побагровело лицо прокурора, услышал, как скрипнули стиснутые зубы. - Не смейте меня так называть. Вы мне не друг. И нечего ходить за мной. Доктор не ответил на грубость. Он прошелся по деревянному настилу террасы, не глядя на Клермона, встал на некотором расстоянии от него, глядя вдаль, на густой ровно подстриженный газон, на дорогу, уходящую далеко на север. - Люди в массе своей предсказуемы, и вы не менее других, Теодор. – Он перевел безразличный взгляд на прокурора. - Вы не пытались проанализировать свои поступки? - Куда мне, - скривился Терри, нервное движение рук, ищущих новую сигариллу, выдавало его злость и отчаяние. Эллиот внимательно наблюдал за ним. – Для вас ничто не имеет значения, вы не знаете, что делает любовь. - А вы умеете любить? – Удивление доктора было настолько искренним, что Клермон внутренне похолодел и сжался под взглядом неулыбчивых глаз, когда тот продолжил язвительно, - как поэтично. Однако, боюсь, все куда прозаичнее. – Он ядовито ухмыльнулся, и это была единственная по-настоящему живая эмоция доктора Эллиота Перри впервые за долгие годы, что Терри знал его, - рядом с ней вам не нужно было притворяться. Какая ирония. – Доктор слегка развел руки в стороны. - Вы были так заняты и не догадывались, что происходит на другом конце стола. Звучали фразы, дайте подумать, "вульгарная девка", " ирландское отребье" и, кажется, еще пара выражений, которыми не принято бросаться в приличном обществе... А миссис Спирс так хотела встать поближе к кормушке, что подложила под вас свою племянницу. Вы удивлены? – Он с неприкрытым восторгом наблюдал смену эмоций на лице прокурора, следил как вытягивается его лицо, сначала в ошеломлении, а потом в давно забытой ненависти, - Теодор, вы видели так много, а сохранили наивность. Позвольте мне вас утешить, мисс Спирс не оценила высокого стиля своих родственников. Быть может, зря?.. Теодор Клермон не помнил момента, когда доктор покинул террасу. Тот просто вышел, не прощаясь. Прокурор смотрел прямо перед собой в одну точку. Взгляд синих косящих глаз остановился на растоптанном окурке. Через мгновение он уже стоял в зале, на первом этаже. Арианна Спирс заметила его. Терри подозвал ее коротким жестом, не задумавшись, зачем она спустилась вниз. - Скажи наверху, что я уехал домой. Голова болит. – Выдавил он из себя, едва глядя на нее. Темные глаза поглощали пространство вокруг как черные дыры. - Хорошо, - нежный мелодичный голос, легкий изящный жест протянутой к нему руки, унизанной кольцами, - я еду с тобой? - Нет. – Отрезал Клермон, наконец, посмотрев на нее. Это слово далось ему удивительно легко, он захотел повторить его снова, - нет, ты не едешь. Может быть от шума, света, выпитого алкоголя, духоты зала или сигарилл у него и вправду заболела голова, или другая боль туманила мозг, но на мгновение ему показалось, что Арианна вздохнула с облегчением. И на это ему было наплевать.
