По уставу

      Шум. Противный и мерзкий. Разбавленный раздражающим писком. Голова ватная и невероятно тяжелая. Тина стонет. Хмурится и медленно открывает глаза. Пелена. Такая же мутная, как и мысли.       Тина пытается сфокусировать взгляд. Но перед глазами всё мутное, всё белое. Она поворачивает голову — свет становится ярче, заставляя её зажмуриться. Всё тело будто в тисках. А на фоне всё тот же ритмичный писк. Пи. Пи. Пи. Будто сердечный ритм.       Кароль пытается что-то сказать, кого-то позвать. Но в горле будто что-то мешает, что-то сжимает, и вместо внятных слов издаются беспомощные сиплые хрипы.       Тина резко подскочила. Глаза не сразу привыкли к дневному свету, но Кароль быстрее обычного начала понимать, где она находится. Всё те же деревянные брусья. Всё та же твердая койка. Всё та же сырость. Всё тот же мерзкий блиндаж.       Тина облегченно выдохнула — это был всего лишь странный сон, хоть и слишком реалистичный.       Девушка провела ладошками по лицу, убирая со лба холодный пот, и скинула ноги с койки. Всё тело ломило от боли, причем не только из-за неудобного ночлега, но и из-за ночных приключений. Ночь. Эта мясорубка — настоящий ад. Слёзы. Кровь. Срыв.       Тина вздрогнула. Одна мысль о том, что она пережила несколько часов назад, заставляла кровь в жилах застывать, а тело бросало в дрожь всё сильнее и сильнее, будто очередной нервный срыв подступал семимильными шагами. Но Тина сильная. Наверное. Она держалась. Пока что.       Держалась, ведь понимала, что другого пути у неё нет. Держалась, ведь рядом был Дан. Дан, который одним своим присутствием заставлял Тину чувствовать себя в безопасности, будто она была маленьким птенцом, который прятался у папы-птицы под надёжным крылом. Карие уставшие глаза, шрам на щеке, легкая улыбка на потрескавшихся губах — это было то самое спасательное крыло Тины, под которым она готова была провести всю свою жизнь.       Дан. Три буквы его имени — миллион эмоций в ее голове. От ненависти до любви… Так банально, правда? Да. Но сейчас эта банальность Тине казалась тем, ради чего стоило хотя бы немного улыбаться, а главное — жить. Ведь любовь победит войну, правда? Наверное.       «Не влюбляйся в меня, ладно?»       «В армии любви нет.»       «Романтизировать войну глупо и безнадёжно.»       В голове вновь застыли эти фразы. Табу на чувства. Табу на любовь. И вопрос победы становится ещё более сложным, сомнений становится ещё больше, а сил всё это терпеть — ещё меньше. Ведь Тина стратила по каждому пункту. Тина влюбилась. Тина нашла любовь. Тина романтизирует. И так бездумно призналась ему во всём. Сквозь свист пуль, сквозь шум дождя и беспокойный сон. В надежде, что он никогда не услышит эти слова. Ведь ему не нужна эта любовь…       — Ты проснулась? А я хотел тебя будить. Уже почти вечер.       Из череды запутанных мыслей девушку выбил тихий хриплый голос. Такой родной голос. Кароль тут же повернула голову к его владельцу и вскочила с деревянной кушетки. Растрепанный, грязный, совершенно вымотанный — он стоял у входа в блиндаж, поправляя бронежилет. Избитые в кровь пальцы наспех застегивали разные крючки и замочки, а полусонные глаза с нежностью смотрели на девушку. Дан улыбнулся, и эта улыбка была настолько теплая, будто никакой войны снаружи не было. Будто нет ни правды, ни лжи, ни добра, ни зла. Есть только Тина. Её космос в глазах, который даже сейчас, когда она чуть ли не срывается, сияет так же ярко, как и в ту самую ночь под звездным небом. Дан улыбнулся, посмотрел на неё сонную, а космические чувства уже успели заполнить его сердце приятным теплом.       — Как ты? — продолжил мужчина, откладывая автомат на стол. — Извини, глупый вопрос, учитывая обстоятельства…       Тина молчала. Просто смотрела на него. Смотрела так, будто сожалела, будто сочувствовала, что всё это происходит именно с ним. Дан не заслужил такой жизни. Не заслужил того, что бы на его молодом лице были следы ссадин, грязи и порезов. Не заслужил переживать за каждого человека за своей спиной. Не заслужил быть убитым. Внутри. В душе. Ведь разве можно считать человека живым, если он отрицает и прогоняет от себя любые чувства, которые пытаются оживить давно погребенное в руинах войны сердце?       Тина молчала, а ноги сами начали идти в нужном направлении. Вокруг — глухая тишина, разбавленная тяжелым топотом армейских ботинок о деревянный пол. Один. Два. Три. И девушка уже потянула руку вперёд и дрожащими пальцами коснулась щеки Дана. Он вздрогнул. То ли от этого прикосновения, то ли от холода её кожи. Пальцы скользнули вниз к подбородку, размазывая грязь и кровь, оставляя серо-красные полосы, словно некие метки, на молодом лице.       — Ты такой уставший… — тихо прошептала Тина, не узнавая свой охрипший голос.       — Мне не привыкать, — коротко ответил Дан. — Но ты так и не ответила на мой вопрос.       Тина усмехнулась и только пожала плечами. Как она? Паршиво. Отвратительно. На грани истерики. Девушка отстранила руку от лица капитана и слишком нервно затеребила рукав своего кителя. Грязного. Мокрого. Вонючего. Окровавленного кителя. Хотелось отмыться. И не только от этой грязи, но и от страха, который балансировал где-то на глубине рассудка со спокойствием и выдержкой.       Кароль закрыла глаза и судорожно вдохнула полной грудью. Только сейчас она ощутила запах сырости, пороха и… страха. Да, она научилась выделять этот мерзкий запах среди других. Приторный, гнилой, противный, который как самый тяжелый наркотик впивался в разум, перестраивая каждую клетку организма. Подступили слёзы, и тело бросило в дрожь.       — Обними меня, — срывающимся голосом произнесла Тина. — Прошу, Дан. Не задавай вопросов. Просто обними меня.       Мужчина напрягся. Кратковременная растерянность отразилась на его лице, когда Тина перед ним в слезах чуть ли не молила о таких нужных для неё прикосновениях. Она напугана. Напугана до такой степени, что казалось вот-вот разобьется, как фарфоровая кукла, которую будто нарочно уронили на пол. Только это «нарочно» было ужаснейшим стечением обстоятельств, а этот «пол» — сам Дан.       Мысли о том, что он беспощадно её разбивает, мелькала в голове со злосчастной ночи, когда эта маленькая глупая девчонка прыгала по окопам, чтобы найти его. Маленькая. Глупая. Влюбленная. И он… грубый, пуленепробиваемый, прячущий за бетонной стеной армейского стержня тонкие нити романтической натуры, которые только рядом с Тиной вырастали нежными пионами на той самой стене, ещё больше влюбляя её. Лишая её рассудка. Ведь только до безумия влюблённые способны ломать себя, свои страхи. И Тина себя ломала. Из-за него. И Дан этого не мог допустить, ведь маленькую девочку Таню не должна преследовать такая судьба. Такая жизнь. Она должна гореть, а не тлеть в оковах.       Дан попросил её забыть те слова, которые были сказаны им в машине, утверждал, что это ошибка, ведь он тоже был влюблен. Влюблен в неё всю. В её истерики, её грубые слова, её нежный взгляд, невесомые касания, в её горячее дыхание на своей коже, в её голос, её украинский язык. Дан был влюблён даже в то, как на ней сидела эта чёртова военная форма. Дан был влюблён, но не мог себе позволить показывать это, потому что не хотел, чтобы она страдала. Дан был влюблён, но настойчиво решил доказать Тине, что на войне нет места романтике, любви и чувствам. Хотя это будет настоящая ложь.       — Тина, — капитан положил руки на плечи девушки и немного сжал их в своих ладонях, — посмотри на меня.       Девушка кинула короткий взгляд на его руки, а потом встретилась с его беспокойными карими глазами. Внутри что-то сжалось. Проскочила мимолетная мысль о том, что сейчас ей будет очень больно.       — Первое, что я хочу сказать — прости меня, — начал Дан. — Ночью я сорвался на тебя. Это было низко с моей стороны.       — Я не злюсь. Всё хорошо, — пролепетала Кароль, натягивая на лицо подобие улыбки. — Я понимаю, что ты был на взводе.       — Это ещё не всё, — Дан облизал губы и нервно выдохнул. — Когда я проснулся у тебя на коленях этим утром, я впервые за всё это время осознал одну вещь — я ломаю тебя.       — Ч-что? — Тину передернуло. Она непонимающе нахмурилась и покачала головой. — Что за чушь?       — Это не чушь, Тина. Эта та самая правда, которую ты не хочешь принять, ослепляясь романтичным образом капитана армии. А я тебе говорил, насколько это глупо и безнадёжно.       — Помнится, ночью ты мне сказал забыть эти слова.       — Сказал, — согласился мужчина. — А потом понял, что попросить забыть — значит, медленно тебя убивать, ведь ты продолжишь рисовать красивую картинку каких-то необъятных чувств, которым здесь и сейчас совершенно не место.       — Не смей меня упрекать в том, что я в этой сраной дыре пытаюсь найти хоть какой-то позитив, — Тина рывком скинула с себя руки Балана. — Ты, вообще, слышишь себя?       — Я понимаю, что…       — Нет, Балан. Нихрена ты не понимаешь, — голос Тины задрожал. — Ты нихрена не понимаешь с того самого момента, как возомнил себе, что мой мир крутится здесь исключительно вокруг тебя.       На мгновение Тина осеклась. Нет. Нет. Она не хотела говорить ему подобных вещей: такая первая мысль проскочила у девушки в голове. А, может, и хотела, раз эти слова так легко сорвались с её губ.       А Дан… Дан почувствовал, как внутренности будто сорвались со своих привычных мест и упали куда-то вниз, к ногам. Его передёрнуло. Ведь он действительно решил, что её маленький космический мир принадлежит ему. И только ему. Идиот.       — Знаешь, — Тина нервно засмеялась, — а ты ведь прав в том, какая я дура. Дура, что лезла к тебе по всей этой грязи, чтобы предупредить о возможной опасности.       — Я не просил тебя этого делать.       Грубые слова сорвались с языка быстрее, чем Дан успел придать им смысл. А через секунду рука Тины сорвалась по его лицу звонким хлопком, заставив отвернуться. Дан замер. Черные выбившиеся локоны прикрыли его напряженный взгляд, и только сведенные скулы выдавали всю палитру эмоций, которую он испытывал. Ладно. Заслужил.       — Как у тебя вообще язык повернулся это сказать. Ты… ты… — Тина начала захлебываться словами, уж не сдерживая слез, — ты эгоист и циник. Ты думаешь только о том, как исключительно тебе будет лучше. Я… я думала, что ты открыл мне настоящего себя. Я думала, что ты особенный. И я ещё никогда так не ошибалась, ведь то, что я видела в первые дни в тебе — отреченность, злость, надменность — вот это настоящий ты, Дан. Это твой тип.       — Прекрати, — не поворачивая головы, прошипел капитан. — Ты недостаточно поняла, чтобы кидать сейчас такие заявления.       — Конечно! Я же маленькая глупая девчонка, так? — Тина сорвалась на крик. — Ведь здесь существует только твоё мнение и неправильное.       Балан молчал. Молчал, потому что просто не хотел сделать ещё больнее. Ведь каждая его безразлично кинутая в упрек фраза переходила все границы тех остатков эмоционального равновесия, которые сохранились у Тины при таких обстоятельствах.       Развивать конфликт не было сил. Они оба выгорели, а та стена, что была разрушена между ними, вновь стала выше на несколько рядов бетонных блоков. И пусть. Так будет проще.       Тина плакала. Дан отречёно смотрел куда-то сквозь её дрожащее тело, откладывая в памяти каждый всхлип. «Вот, болван, она опять из-за тебя плачет», — как нельзя кстати отозвался внутренний голос. Плевать, но надолго ли?       — Забудь все свои романтические фантазии, Тина. И пока что это просьба, а не приказ, — процедил Дан, разрывая в клочья не только её сердце, но и своё, забрал автомат и вышел из блиндажа.       А Тина так и не сдвинулась с места. Взгляд был устремлен в точку, где пару секунд назад стоял капитан. Слёзы падали на деревянный пол, совершенно не задерживаясь на щеках. Ощущение, будто она умерла. Умерла внутри пару минут назад, когда пуля из небрежно кинутых слов застряла в сердце. Почти до его разрыва. Кольнуло. Но не в груди, а намного глубже. И лучше бы проткнуло насквозь в таком случае, чем задержалось где-то на задворках и без того избитой души.       Вдох.       Выдох.       И реки слёз, исток которых уходил куда-то в бесконечность.       Но нужно было держаться. Ради нег… себя. Исключительно ради себя. Никаких «него» для Кароль больше не должно существовать. Поэтому Тина, наспех вытерев слезы рукавами кителя, надела на лицо маску безразличия и уверенности. Уверенности в том, что ей не больно.       Теснота блиндажа удручала, давила на голову, на всё тело, на адекватность мыслей. Деревянные стены и пол пропитались грязью и сыростью, оставляя за собой отвратительный до головокружения запах. На столе одиноко догорала керосиновая лампа, место радиста пустовало. Одиночество витало в воздухе, смешиваясь с запахом сырости. Отвратительно. Только оказавшись наедине с собой, Тина поняла, что гул артиллерийских обстрелов больше не раздавался, автоматные очереди стихли. Неужели всё закончилось? Странно, ведь тишина была слишком напряженной, слишком необычной.       Много негативных мыслей посетило Тину за эти пару минут, поэтому она решила выйти на воздух. Проветрить свой разум, свое внутреннее состояние. Девушка вышла из блиндажа и прежде чем осмотреться, ощутила легкое головокружение, когда в её легкие попал более-менее свежий воздух. Было ветрено, и небо будто согнало все тучи над боевыми позициями, что даже солнечные лучи не могли пробиться сквозь густые скопления облаков.       Тина осмотрелась. С двух сторон по всей траншее суетливо бегали солдаты и офицеры, каждый занятый своим делом: кто-то помогал с медицинской помощью, кто-то переносил боеприпасы, кто-то устроил себе небольшой перекус, а кто-то убирал тела погибших. При виде окровавленных тел Тине вновь стало дурно: воспоминания ночи слишком ярко впечатались в её память и, вероятно, будут там ещё очень и очень долго. Девушка свернула вправо, где, как ей показалось, было меньше тех самых тел, при виде которых ком к горлу подступал, предвещая очередную паническую атаку. Тина шла медленно, украдкой, будто по минному полю. Тина шла, а под ногами «хрустели» гильзы. А глаза в бешеном ужасе мелькали из стороны в сторону. Одно слово — ад. Но только здесь — на земле. Ведь не вся кровь смылась дождём, не все конечности и будто выпотрошенные органы припечатало грязью, не все предсмертные стоны о помощи были услышаны.       Тина задрожала. Задрожала от осознания, что она ничем не может помочь этим людям. Поздно. К сожалению.       Казалось, траншея была бесконечной, что заставило девушку остановить и обернуться. Она отошла от блиндажа метров на десять, но эта дорога показалась ей целым испытанием преисподней. Но хорошо, что всё закончилось. Хорошо… И Тина продолжила бы идти дальше, стараясь не терять самообладания и беспощадно игнорировать запах гнили и крови, которые с каждым её движением сильнее проникали в нос. Она бы продолжила украдкой передвигаться, если бы не увидела Дана.       Еще шаг, второй. Остановка. И её взгляд так предательски скользнул по его острой скуле, которая напрягалась каждый раз при взгляде на карту, что была в руках у сослуживца. Дан был таким необъятным, таким недосягаемым для неё, таким ненавистно-любимым. Эгоист. Циник. Романтик. Защитник. Человек-антоним. Человек, состоящий из самых отдалённых противоположностей. Уникальный. Неприступный. Упрямый.       Тина могла бы подобрать ещё миллион эпитетов, которые описали бы характер капитана со всех самых тонких граней, но была поймана с поличным. Пара карих глаз пронзила её стрелой, но Кароль не отвернулась. И вот он — жадный взгляд глаза в глаза. С любовью и ненавистью. С желанием отвернуться и желанием вечность любоваться друг другом. Как они могли наговорить столько друг другу, как они…       Гул. Громкий, короткий, словно кто-то ударил огромным молотом о землю. Тина вздрогнула. Желудок сжался, внутри всё завибрировало. Земля ушла из-под ног. А дальше: крики солдат, которые врассыпную попадали на землю. Тина замешкалась, засуетилась, но в самый последний момент последовала их примеру.       Свист.       И снова мантра на губах — открыть рот, закрыть уши.       Взрыв. На этот раз громче обычного. По позвоночнику пришлись самые тяжёлые удары. Тина зажмурилась от боли. Глухой крик вырвался с горла, но тут же был прерван нехваткой воздуха. Она открыла глаза — темнота, пыталась вдохнуть — удушье. И паника. Паника, которую она ещё никогда не испытывала. Пальцы сжали волосы на висках, вырывая несколько локонов, тело припечатало к земле. Невозможно двинуться. Невозможно отползти. И снова этот мерзкий звон в ушах.       А Дан только и успел прокричать её имя, прежде чем взрывная волна вместе с ошметками некогда бывшего блиндажа не откинула его метров на пять в противоположную сторону. Оглушило. Кровь брызнула с ещё не заживших ран, но капитан не мог позволить себе расслабиться. Пелена перед глазами быстро сменилась четкими контурами окружающих объектов, и Дан поднялся. С трудом удерживая себя в вертикальном положении, мужчина со всех ног побежал к куче земли, которая завалила Тину. Вокруг ещё больше мёртвых тел, ещё больше крови и стонов. Но мысль только о ней — лишь бы жива.       Дан упал на колени и впился руками в мокрый грунт, разбрасывая его в разные стороны.       — Нет. Нет. Нет, Тина…       Его сердце в этот момент будто не билось и только пульс у висков давал знать, что Дан всё ещё жив. Он не слышал своего собственного дыхания, хотя грудная клетка после каждого выдоха проваливалась к позвоночнику. Кровь стекала по лицу Балана, попадая на губы и оставляя металлический привкус.       — Давай же. Давай!       Дан закричал. С такой силой, что сам испугался собственного голоса, который звучал так, будто его владелец был разломлен по частям.       — Ну же… Где ты?..       Слова вырывались с горла дрожащими вибрациями до тех пор, пока худенькая бледная ручка не появилась перед глазами Балана. Он тотчас схватился за тонкие пальцы и вытянул Тину из-под земельного завала. Без сознания. Бледная. Но дышит. Жива!       Подняв девушку на руки, он на подкашивающихся ногах унёс её как можно дальше от места происшествия, усадил возле уцелевших деревянных брусков траншеи и своими руками начал убирать грязь с её лица. Щеки, лоб, подбородок. И снова кровь стекает с её старой раны. Чёрт.       — Тина, ты слышишь меня? — капитан начал хлопать по её щекам. — Давай, я знаю, что ты со мной. Очнись.       Темно-синего оттенка губы скривились. Ресницы задрожали, и пара голубых глаз уставилась на Балана, передавая взглядом весь страх, всю боль, которую испытывала их хозяйка. Тина судорожно дышала, и Дан словил гребаное дежавю, проведя параллель с бомбардировкой аэродрома. В тот день эта маленькая девочка также беспомощно пыталась схватить ртом как можно больше воздуха, боясь, что её сердце остановится от панического удушья. В тот день эта маленькая девочка так же смотрела на него, глазами моля о защите.       — Я-я… — заикалась Тина, дрожа всем телом, — я сделала… к-как т-ты учил. Лег-легла на землю. И… от-от-открыть рот… — она нервно сглотнула, — …и…и за-закрыть уши.       — Умница, ты всё правильно сделала. Ты умница, — Дан провёл рукой по её волосам, которые сейчас напоминали огромный клочок грязи.       — А п-потом… я… я не могла дышать.       Всё. Конец. Тина сорвалась. Зажмурила глаза. До боли, казалось, до треска в мышцах. Открыла рот, будто издавала крик. Но голоса не было. Лишь тихий писк, смешанный с шепотом. Ладошки накрыли лицо, а ногти до боли впились в кожу лба. Её трусило из стороны в сторону. Она задыхалась, всхлипывала и впивалась ногтями в кожу так, что Дану казалось, будто Тина вот-вот её проткнёт. Всё тело сжалось и опиралось на хренов брусок, будто он служил укрытием.       Дан испугался. Испугался, потому что не знал, как помочь. Язык не поворачивался использовать дежурные фразы. Он ненавидел себя. Ненавидел себя за беспомощность, за неспособность что-либо сделать, за весь тот отфильтрованный бред о сломленности и за просьбы оставить её личную надежду. Идиот. Идиот. Конченый идиот.       Дан резко выдохнул. Выдержка. Самообладание. Маска непринужденности. Мантра самовнушения всегда помогала Балану прийти в себя в стрессовых ситуациях. И пусть сейчас его моральный стержень дал трещину, Дан не позволял себе разломить его окончательно. Ради неё. Готов на всё.       Дан приблизился к Тине. Так, чтобы их лица были на одном уровне. Так, чтобы до её дрожащих рук оставалось пару миллиметров. Капитан взял девушку за запястья. Слишком нежно для грубой офицерской хватки. Холодная. Потянул её руки вниз, а ногти всё ещё впивались в кожу, оставляя красные полосы на бледном грязном лице. Слезы. Глухой крик. Больно смотреть. Больно терпеть.       И Балан подался вперёд, продолжая держать её запястья. Опять близость. Тактильная. Но на этот раз холодная, как лёд. Лоб ко лбу. Нос к носу. Его горячее дыхание на её губах, пытающееся согреть, хотя бы самую малость. Кай и Герда, которые поменялись ролями.       Тина.       Таня.       Две точки одного полюса. Нежные, настоящие, смелые, нуждающиеся в защите. И Дан надеялся, что здесь и сейчас поступает правильно, когда чуть ли не касается своими губами дрожащих губ Тины. Постепенно расслабились мышцы на молодом лице, выровнялось дыхание. И Балан осознаёт, что у него всё получилось. Осознаёт, что он не ломает её. Нет. Скорее, собирает её созвездия, открывая новые космические просторы. И это приносит ему долю радости в этот непростой период. Ведь… Не отрекаются любя.       — Я рядом с тобой, — его тихий баритон, как бальзам, доносится до слуха Тины, и она тут же спокойно выдыхает, нервно облизывая пересохшие губы. — Я не оставлю тебя.       Их кровь давно слилась воедино в этой тактильной грани чувств. И сколько бы ссор, сколько бы безнадёжных разговоров у них не случалось, Тина знала, что Дан зажигает самые недоступные созвездия её личного космоса, а Дан знал, что этот космос в глазах нужно сберечь, а не разрушить.       — Я так люблю тебя, Дан, — хриплый голос тихим всхлипом прорезался с горла, заставив капитана напрячься. — Я никогда не говорила… но я люблю тебя до безумия.       А Балан улыбнулся и просто положил руки на щеки Тины. Просто невесомо провёл большим пальцем по её губам. Он знал. Он всё слышал. В ту ночь.       «Знала бы ты, как сильно я тебя люблю. И как мне больно молчать об этом…»