По уставу

      Очередной блиндаж, а скорее его подобие, казался ещё теснее предыдущего. И ещё более мерзким, неуютным и грязным. А запах… запах крови с выраженным акцентом сгнившей человечины вызывал позывы на рвоту куда сильнее, чем созерцание воочию разорванных в клочья конечностей и торчащих из кожи костей.       Тина сидела в углу на какой-то деревянной дощечке, которую Дан, кажется, оторвал от стены блиндажа — доска служила неплохим укреплением, особенно во время артобстрела, когда помещение содрогалось вместе с землёй, а грязь и пыль летели на голову со всех сторон. Ладошки согревала алюминиевая походная кружка с чаем. Перевязанная куском ткани голова уже не так сильно болела. Или это так действовало успокоительное, что Тина не ощущала ни боли, ни страха, ни каких-либо других эмоций, кроме желания умереть здесь и сейчас.       Хотелось покончить с собой. Мысли о суициде были на данный момент чем-то, что можно назвать «в порядке вещей». Порезать вены и наблюдать, как тёмно-красные струйки крови медленно стекают по тонким запястьям, обрамляют дрожащие от страха пальцы. И капают на землю.       Кап.       Кап.       Одна за другой, словно дождь моросил. Медленно убивая.       Или петлю на шею накинуть. И спрыгнуть. Верёвка бы впилась в тонкую кожу на шее. Боль — всего лишь несколько секунд. А потом удушье и предсмертные конвульсии. Страшно до мурашек.       А может, засадить пулю в горло, да так, чтобы мозги вышибло, раскидав их ошмётки по земле? Мерзость. Интересно — как это? Убить себя. Ведь как убить человека, Тина уже знала не понаслышке. Что чувствуешь, убивая себя? Точнее, в какой момент перестаешь это делать и на физическом, и на душевном уровне?       Хотя, казалось, душевно и морально Тина уже мертва. Окоченение где-то в области сердца. Уже не болит. Там тишина. Ни стука, ни тяжести. Там пусто. Осталось вырыть могилу и зарыть себя под землю, ведь только там можно было найти сейчас спокойствие. Но было бы это спокойствием настоящим? Или разум опять играл на струнах ложного самовнушения, манипулируя разорванной душой и пользуясь моментом слабости?       Тина поёжилась то ли от пронизывающей прохлады, то ли от бессилия хотя бы попытаться собрать себя по частям. Она отставила в сторону кружку, подтянула к себе колени, обхватив их руками и положив сверху подбородок. Рассеянный взгляд мельком пробежался по помещению размером в пятнадцать квадратов.       Здесь было жалкое подобие госпиталя, хотя о санитарии и речи идти не могло. Всё в куче. Все в куче. В противоположном углу: несколько солдат, которые отделались лишь ссадинами, неглубокими порезами и испугом. Рядом с ними: лежачие, которым повезло меньше, которым кололи очередную дозу морфина, чтобы хотя бы на время облегчить страдания. У одного: окровавленное лицо с перебинтованным глазом и сломанная рука. У второго: ноги нет, и кость торчит с ещё не ушитой культи. А у третьего: судорожные вдохи и предсмертный хриплый крик с просьбами убить его здесь и сейчас. Около входа в блиндаж вовсе один на другом лежали тела погибших или умерших от ранений солдат. Словно куски мяса… до дрожи. До мурашек по всему телу, ведь жалобные стоны тех, кто выжил, словно слуховые галлюцинации захватывали не только весь мозг, но и всё тело. Всё, что хотелось сделать, закрыть уши руками, зажмуриться. А когда снова открыть глаза, очутиться в месте, где звуки преисподней никогда не доберутся до слуховых рецепторов.       — Как вы себя чувствуете? Голова ещё болит?       Тина дёрнулась, слишком неожиданно вырванная из нескончаемого потока своих мыслей. Перед ней появился мужчина лет сорока. На рукаве его кителя была белая повязка с красным крестом. Фельдшер. Сам перебинтованный, сам раненый и чертовски уставший: он истратил всего себя, помогая другим. Светил другим, а сам сгорел. И это его боль. Пустые зелёные глаза застыли напротив в ожидании ответа, а Кароль только и могла думать о том, как его было жаль.       — Я… немного лучше. Спасибо, — тихо ответила девушка.       — Вы так и не притронулись к чаю, — заметил мужчина. — И вам стоит поесть.       Фельдшер не задумываясь открыл свою сумку, достал оттуда маленькую коробочку и протянул Тине.       — Возьмите. Здесь есть немного тушёнки и хлеба, — говорил он. — Этого мало, но уж лучше, чем ничего.       — Нет-нет, вам нужнее. Я не голодна, — Тина отрицательно замотала головой и ладошкой отодвинула от себя коробку.       — Вы согласитесь, если я съем это вместе с вами?       И снова зелёные глаза застыли в ожидании ответа. Хотелось плакать. Не от бессилия, не от собственной беспомощности и даже не от жалости. Нет. Было чертовски невыносимо осознавать то, что в лишь настолько дерьмовые времена, когда вокруг рвались снаряды, и трупы лежали один на другом, просыпалась человечность.       Вот он, простой мужчина, у которого наверняка есть семья, родители, возможно, дети, весь измученный, не спавший сутками, испытывающий физическую боль — он был готов отдать последнее незнакомому человеку, которому ничем не обязан, но которого по своему предназначению не может не защитить. Ему холодно, он голодал, возможно, уже не первый день, но последнюю чёртову банку чёртовой тушёнки протягивал той, которая вообще не должна была находиться сейчас в этом помещении размером в пятнадцать квадратов. И готов был разделить с ней этот сухпаёк, лишь бы она приняла его заботу. А вдруг это был бы последний его обед в жизни? Вдруг он просто хотел поговорить или посидеть в тишине? Вдруг…       Тина поджала губы и опустила взгляд в пол, лишь бы фельдшер не заметил, как к её глазам подступают слёзы.       — Я вас обидел чем-то? — взволнованно спросил мужчина, не ожидая такой реакции от собеседницы.       — Нет, всё нормально, — Кароль собрала волю в кулак. — Я с удовольствием составлю вам компанию.       — Вот и чудесно.       Мужчина сел рядом с Тиной, расположив коробочку у себя на коленях. Сделав бутерброд с черным хлебом и тушёнкой, он протянул один девушке, а второй начал есть сам, жадно пережевывая небольшой кусок.       — Не так плохо, как кажется на первый взгляд, правда? — улыбнувшись, сказал фельдшер.       — Да, — Кароль по-доброму усмехнулась, пережёвывая уже порядком зачерствевший хлеб. — Как вы сказали, куда лучше, чем ничего.       И ведь правда — Тина ни крошки не проглотила со вчерашнего утра, а уже ночь не за горами. Живот всё это время предательски болел, требуя хотя бы какое-то подобие еды, поэтому даже небольшой бутерброд с тушёнкой сейчас казался девушке деликатесом. «И как только люди выживали во время воен и блокад?» — мимолётно подумала она, положив в рот последний кусочек такой нужной сейчас еды.       — Спасибо вам, — тихо произнесла Тина. — Вы могли поделиться с кем угодно, но счастливый шанс выпал мне.       — Я наслышан о ваших приключениях здесь, — ответил фельдшер, — поэтому решил, что этот хлеб вам куда нужнее, чем тем ребятам, у которых хотя бы какие-то запасы есть в вещмешках.       — Такой абсурд, да?       — Что вы имеете в виду? — мужчина повернулся лицом к Тине. — Не совсем понял, извините.       — Абсурд в том, что на противоположном конце этой коморки лежит гора трупов, а тяжелораненые доживают последние минуты своей жизни. А мы сидим здесь, смотрим на это и обсуждаем, какая вкусная еда нам досталась. Ещё и с неподдельным аппетитом это всё пережёвываем.       — Я привык к этому, — пожал плечами мужчина, — а вот вашей выдержке отдаю честь. Вы очень сильная девушка, Тина.       — Я так не думаю, — почти полушёпотом сказала Кароль. — Скорее, очень глупая. Из-за моего присутствия здесь многое идёт не так, как планировал ваш капитан. Хотя я… я просто хотела предупредить его об опасности. Но, видимо, решение сделать это было принято слишком опрометчиво. Я совершила ошибку, цена которой — десятки жизней.       — Сильная, да ещё и смелая, — фельдшер будто не услышал весь рассказ Тины. — Я не думаю, что вы сделали что-то не так. Тем более если намерения были благими. Знаете, именно благодаря таким, как вы, выигрывали войны… благодаря таким, которые умеют чувствовать. И любить. Такой человек, как вы, несомненно, спасёт этот гнилой мир.       — Что? — Тина удивилась, а потом нервно усмехнулась. — Нет-нет, я не л…       — Всё слишком очевидно. И только слепой не заметит, — улыбнулся мужчина, по-дружески похлопав девушку по плечу. — Спасибо вам за компанию. Мне снова нужно приниматься за работу.       Он ещё раз улыбнулся и встал с пола. Тина лишь проводила его недоумённым взглядом, осознавая, насколько этот человек комфортен, заботлив и прост. А она даже имени его не спросила и не поблагодарила за еду и такой нужный сейчас разговор по душам. Ей стало легче, будто огромный кусок откололся от каменной глыбы внутри, прокатился по краю пропасти и в итоге упал в бесконечную темноту всего негативного.       И снова Тина одна. Одна над пропастью своих самых отвратительных и навязчивых мыслей. Такие, как она… Какая же она? Сильная? Смелая? Особенная? Смешно. Какой-то вздор. И Кароль, небрежно стаскивая с головы грязный кусок ткани, даже усмехнулась этим нелепым эпитетам, которые, словно ярлыки, повисли где-то на просторах её памяти. Ведь она просто Тина, которая только умела петь. Просто Таня… маленькая девочка с большой душой, как гласил её потрепанный блокнот.       Блокнот. Тексты. Единственное спасение от бремени одиночества. Единственное, что она вот так просто могла сейчас достать из кармана кителя и практически под ноль исписанным карандашом начать превращать слова в рифмы, ноты в гармонию, слезы в пронзительный текст. А потом могла просто закрыть глаза и мечтать. Жить в мечте. Чувствовать каждой клеточкой своего тела. Сейчас. Всегда. Везде.       Свет. Сцена. Микрофон в центре. И полный зал благодарных зрителей. Сегодня аншлаг. Не впервые. А волнение, как перед первым в жизни конкурсом — коленки трусятся, живот тянет, слова напрочь забыты. Последние минуты подготовки. Перекреститься. Вдох, выдох — и вот она уже на сцене. Крики, ликование. И она поет им о полюсе. Поет им о той любви, которую нашла выше облаков. О том, что ни дождь, ни снег не удержат её. И о тех самых чувствах, которые космические. Когда «i я — не я, i ти — не ти»… когда тот самый «найважча із спокус»… И снова овации. Цветы. И её любимое дело — петь, ведь ничего другого она больше не умеет…       — Тина.       Тина резко распахнула глаза, вырываясь из полудрёма своих мечтаний. Этот голос… Его голос. И лёгкое касание к её плечу. Такое невесомое. Такое ощутимое. До дрожи каждой клеточки её изнеможенного тела.       — Извини, я разбудил тебя, — Дан слишком виновато посмотрел на неё полусонными глазами.       — Я так рада видеть тебя, — игнорируя его слова, сказала Кароль. — Я… я соскучилась.       Последняя фраза неуверенным полушёпотом слетела с её губ, будто Тина сомневалась в уместности сказанного. Дан улыбнулся. Устало, но как никогда искренне. Казалось, что все пережитые за последние дни события отпечатались на его лице новыми маленькими морщинками. Хотелось касаться. Провести подушечками дрожащих пальцев по каждой из них и сосчитать. И поцеловать каждую обветренными губами, согревая кожу тёплым прерывистым дыханием.       Отложив автомат, Дан сел на пол напротив неё и увлек бледные женские пальцы в свои шершавые ладони. Прильнул губами. Сжал так, будто в его руках сейчас был весь мир. Его мир. Маленький, хрупкий, сумасшедший. Но самый родной. Самый любимый. Самый. Во всех значениях этого простого слова.       В этом мире он находил всё — уют, покой, умиротворение. Здесь не было ни взрывов, ни воин. Здесь можно было дышать полной грудью, в блаженстве прикрыв глаза и утопая в чистоте прозрачного воздуха, от насыщения которым голова кружилась и тяжелела всё сильнее с каждой минутой. Здесь бескрайнее глубокое море. Не всегда спокойное, способное менять цвет воды от серо-голубого до темно-синего, когда шторм доходил до своего пика, и волны-великаны разбивались о песчаные берега, оставляя за собой лишь мокрый песок и ласкающий слух шум воды. Здесь планеты, звезды. Здесь целая Вселенная. Самая бесконечная. И космоса бас, низкие вибрации которого укутывают в свои неслышимые обычному человеку герцы, заставляя новым чувствам разгораться где-то в потаённых уголках даже самой искалеченной души. Здесь звёздное небо отражается в глазах. Небо, которое Дан обещал беречь. Здесь Тина. Весь этот маленький мир, в котором он так бессовестно и бесповоротно утопал, и есть Тина.       Всё это время Балан бесстыдно смотрел ей в глаза, даже не пытаясь скрыть попытки любования их глубиной и цветом. И Тина молчала, с какой-то особой заботой рассматривая, как до жути замученные карие глаза изо всех сил боролись с непреодолимым желанием провалиться в объятия Морфея прямо на этом сыром полу. Как глубокие ссадины, словно метки, рассыпались по молодому лицу. Как сажа и порох въелись в загорелую кожу. Как он просто устал. Вот так по-человечески. Ведь Дан не машина, не робот. И жаль, что из них двоих это понимала только Тина.       — Я очень хочу на воздух, — тихонько сказала она. — Проветриться и… побыть только с тобой.       — Хорошо. Идём.       Капитан поднялся и протянул Тине руку, на которую она тут же опёрлась и выпрямилась. Голова немного закружилась от столь резкого подъёма, но Кароль быстро пришла в норму, и уже через минуту они покинули мерзкий блиндаж, утопая в объятиях приближающейся ночи.       Воздух был пропитан пылью, гарью и порохом, но даже этот запах сейчас казался Тине куда более приятным, чем те отвратительные ароматы, которые заполонили госпиталь. Она дышала глубоко, подставив лицо прохладному ветерку и позволив себе насладиться его лёгкими порывами. Было удивительно тихо. Настолько, что Тина могла слышать биение собственного сердца.       Тук.       Тук.       Тук.       Капитан взял сигарету и поднёс к ней зажигалку. Маленький огонёк стал выделяться во мраке слишком быстро подступившей вечерней темноты. Дан сделал затяжку и, запрокинув голову, выпустил клубы дыма куда-то вверх, и они тут же растворились в темной пелене. Окурок тлел слишком быстро, так как затяжки были как никогда сильными. Никотин разлился по организму, и Дану определённо стало гораздо легче.       — Я испугался за тебя тогда… — начал капитан, — ну… когда достал из-под кучи земли. Чёрт, Тина, — капитан опустил голову, запуская пальцы одной руки в растрепанные волосы, — я думал, что потерял тебя. Пожалуйста, будь осторожна.       — Но я в порядке, — ответила девушка. — Спасибо.       — Прошлая попытка извиниться не увенчалась успехом, поэтому я попробую ещё раз, — Балан усмехнулся. — Прости за мою грубость. Прости, что столько раз срывался на тебя. Прости, что я бесчувственная сволочь, которая за призмой собственных тупых принципов не хочет видеть слишком очевидные вещи, которые буквально лежат на поверхности. И вроде бери и хватайся за них, но… я так боюсь причинить боль, если сделаю это, и…       Тина повернулась к Дану и приставила пальцы к его губам, заставляя замолчать.       — Слишком много слов, товарищ капитан, — полутона её шёпота разлетелись в воздухе, не оставляя шанса спастись от столь манящего тембра.       Рука Дана с зажатой сигаретой так и остановилась сантиметрах в пяти от его лица, а глаза уставились на Тину. Стая мурашек пробежала по спине в тот момент, когда девушка перевела взгляд на тлеющую сигарету и забрала её из рук Балана. Окурок беспощадно был откинут куда-то в грязь. Плевать.       Тина подошла ближе и аккуратным движением положила его ладонь на свою щёку, накрывая сверху шершавую кожу своими тонкими пальчиками. Она прикрыла глаза и утонула, будто ладонь Дана была мягкой подушкой, похожей на пушистое одинокое облачко в ясном летнем небе. Она касалась его пальцев так нежно, так аккуратно, будто боялась спугнуть или причинить боль. И сквозь эти касания Дан будто ощущал, как быстро колотится её сердце. И его. В унисон. Если бы такие прикосновения вызывали остановку сердца, то они бы давно бездыханно лежали на сырой земле, держась за руки. Если бы прикосновения вызывали разряд в двести двадцать вольт, то они бы давно сгорели от полученных поражений.       Он позволил себе сократить расстояние между ними настолько, насколько позволяла его разгрузка. Носки их берцев соприкоснулись так же, как и влюблённые взгляды. Дан продолжал аккуратно гладить её щёку, опасаясь резким движением поцарапать скрытую под слоем сажи фарфоровую кожу, кончиками пальцев невесомо касался небрежно торчащих, склеенных грязью волос. Дан был счастлив тактильно чувствовать её. Она — ядовитый дурман, проникающий в душу. Он — глупец, которому с каждым разом нужна всё большая доза.       Дана не учили любить, и он не знал, как это делать правильно. Но маленькая белокурая чертовка одним своим взглядом могла перечеркнуть его жизненный устав, что так кропотливо из года в год пополнялся новыми статьями, и написать свой. Написать так, как хотела бы именно она. Так, чтобы Дана на части рвало от противоречий в каждом слове. Так, чтобы маска капитана армии была безразлично сброшена с края пропасти, обнажая лицо романтичного гения и главного героя любовного романа. Эгоистично? Возможно. Но не для Дана. Ведь Тина — томление огня. Свет надежды. Она как алкоголь. Такой выдержанный, который пьёшь и наслаждаешься. Пьёшь маленькими глотками, по чуть-чуть. Не каждый день себе его позволяешь, чтобы дольше им наслаждаться. Высшая ценность.       — Моя маленькая глупенькая девочка, — Дан гладил её по волосам, по-доброму нашёптывая эти слова, — очень-очень-очень глупенькая… тебя здесь быть не должно.       — Но я здесь с тобой. С тобой… и возможность тебя касаться — самое ценное, что у меня есть сейчас.       Нокаут. Дан без сознания. Не знал, как дышать. Лишь хлопал черными ресницами, пытаясь подобрать нужные слова. Тёмная бездна где-то внутри волшебным образом затягивалась, будто создавая новый материк. А на нём — зелень, цветы. И птицы щебечут. Так же звонко, как это девочка напротив него щебетала самые ласковые и нежные слова, которые он только и мог услышать в этой жизни.       Дан обнял Тину. Крепко. Тепло. Нежно. Дан утонул в ней, словно солнце тонет в море на закате. И ночь укутала этих двоих в свои бесшумные объятия. Тихо. Прекрасно, как бы глупо в данной ситуации не звучало это наречие. Эти двое запомнят.       — Тин, я знаю, как вытащить тебя отсюда, — неожиданно начал разговор капитан. — Это так же опасно, как и находиться здесь, но шанс велик. Я очень хочу, чтобы ты была в штабе, пока я не вернусь. Просто скажи — да или нет.       Тина отстранилась от Дана, с неким подозрением всматриваясь в его глаза и схватившись тонкими пальцами за лямки его бронежилета, будто за спасательный круг.       С одной стороны, она хотела остаться рядом с Баланом до конца этой операции. Просто быть рядом. Просто знать, что с ним всё хорошо. Просто в любую свободную минуту держать его руку и прижиматься к его груди так, словно могла спрятаться в его объятиях от всех окружающих проблем. С другой, Тина понимала, что если начнёт противиться, они снова поссорятся, чего ей вовсе не хотелось делать.       — Я бы очень хотела сказать тебе, как сильно хочу остаться рядом с тобой, — начала девушка, тут же поймав на себе осуждающий взгляд Дана. — Но в этот раз я сделаю так, как ты скажешь, потому что не хочу, чтобы ты переживал обо мне, поэтому… да, я согласна.       Сначала Дан опешил, ведь был готов ко всему: к истерике, к крикам, к спору и, как итог, к очередной ссоре.       — Так ты… согласна? — чтобы удостовериться, что ему не послышалось, еще раз переспросил Дан. — Если это «да», завтра утром я вытащу тебя отсюда и отправлю обратно в штаб.       Недоверие в его голосе заставило Тину поёжиться, но она ещё раз утвердительно кивнула и еле заметно приподняла уголки губ.       — Спасибо, — прошептал капитан и улыбнулся в ответ.       Чистая голубизна её глаз даже в ночном сумраке напоминала бескрайние небесные просторы, в которые Балан готов был с разбега прыгнуть, чтобы облака под ногами вели его по нужной тропе и поддерживали каждый раз, когда махать крыльями уже, казалось, не оставалось бы сил.       Он сдался. Сдался без боя. Но это сладкий проигрыш, который повлечёт за собой исключительно победы.       — Тина.       — Да?       — Я… — и на полуслове Дан замолчал. — Точнее, я думаю…       — О чём думаешь? — наводящие вопросы Кароль сбивали ещё сильнее.       Пауза. Слишком долгая для объяснений. И такая короткая, чтобы собраться с мыслями. Да и себя собрать не помешало бы. Облажаться в очередной раз Балану хотелось меньше всего на свете. Оставалось лишь дышать. Дышать. А затем наконец сказать то, что отрицал столь долгое время. То, что больше не может держать внутри. Только здесь. Только сейчас.       Вдох.       Выдох.       Вдох.       — Тин, — Дан вновь утонул взглядом в её наивно-детских глазах, — я люблю тебя.