По уставу

      Я люблю тебя.       Три слова.       Десять букв.       Самые сложные для него.       Дан замер. Замер, наблюдая за тем, как перед ним и без того огромные голубые глаза становились ещё больше с каждой секундой. Мысли отключились. Сердце, видимо, тоже, хотя, скорее, оно билось настолько быстро, что Балан даже этого не замечал. Удушье, будто кто-то петлю на шею накинул и медленно начал затягивать.       Дан стоял перед ней, будто ожидал одобрения, злости, осуждения, улыбки, пощёчины… да чего угодно! Только бы Тина не молчала. Тишина добивала его, нанося удары по самым болезненным местам. Слова — его спасение. Эмоции — его воздух. Тина — его… просто его.       Дан обезоружен, ведь исчерпал не только запасы патронов в магазине, но и свои личные принципы. «Болван, теперь у тебя есть слабое место, поздравляю!» — внутренний голос неодобрительно акцентировал внимание на том, что капитан ослаб. Да и чёрт с этим! На подкорках памяти всплыли фразы о том, что на войне нет любви. О том, что здесь нет места романтике. О том, чтобы она не влюблялась. Какая ирония и тупое завуалированное самовнушение. Дан мог разбить ей сердце, Дан делал ей больно столько раз. И Тина могла наплевать на него, отвергнуть. А Дан её? Вздор. Ведь не влюбиться в неё оказалось так же сложно, как и произнести, что он любит. Когда она рядом, он терялся. Когда она рядом, всё было потрачено — хладнокровие, чёрствость, устав, слова. Безвозвратные потери с маленьким штампом прямо в центре «пропал без вести». И Дан не стал бы это искать. Никогда.       — Ч-что? — Тина нарушила молчание, и вопрос слетел с языка нервными заиканиями.       Её руки внезапно соскользнули с плечей капитана. Тина отступила, делая неуверенный шаг назад. Дан усмехнулся.       — Ты же услышала… Зачем спрашиваешь снова?       Глупо… глупо! Идиот. Кто такие вопросы вообще задаёт девушке?       Конечно. Тина услышала. Просто хотела убедиться в том, что это не пустая болтовня, чтобы как-то успокоить её. Ей хотелось верить, что он искренен. Ей хотелось верить, что это правда, ведь в груди сжалось от услышанного, а дыхание перехватило так, будто кто-то невидимый со всей силы зарядил кулаком куда-то в область солнечного сплетения.       — А ты… ты услышал тогда? — Тина решила проигнорировать вопрос капитана.       — Тогда? — Дан нахмурился, всем своим видом показывая, что не совсем понимает, о чем сейчас говорит Кароль.       — В блиндаже. Когда ты уснул у меня на коленях… а я сказала, что… — Тина закусила губу, смущаясь. — Это был не бессмысленный порыв, не пустые слова, ведь я правда… я люблю тебя. Люблю слишком сильно, чтобы кричать об этом на каждом шагу. Но я готова кричать об этом для твоего пуленепробиваемого сердца, в которое кроме устава и своих обязанностей ты больше никого не пускаешь.       — Пустил, — он улыбнулся, проводя холодными пальцами по щеке Тины. — Тебя.       От его баритона — мурашки по коже. На ней. Под ней. Нервный импульс в каждый миллиметр тела. Полутона его голоса опьяняли, выбивали землю из-под ног, заставляя без шансов провалиться в такую же одинокую пропасть, как и она сама. Невероятно глубокую, но в которой невидимые нити подхватывали в тот момент, когда оставалось закрыть глаза, увидев в последний раз белое небо, и столкнуться со скалами. Столкнуться, разбиваясь на миллионы осколочков. И будто пульс на руках затихал. Страшно. Но стоило открыть глаза и… увидела. Не невидимые нити, а его руки, которые крепко сжали её талию, не позволяя разбиться вдребезги в одиночестве. Теперь вместе. Не страшно.       — Жалеешь об этом? — Тина смотрела ему в глаза, не понимая, зачем задала этот вопрос. Тина смотрела ему в глаза и молила, чтобы он просто промолчал.       Снова усмешка. Но уже с откровенным сожалением. А холодные пальцы уже легли на затылок Тины, утопая в белокурых волосах. Дан потянулся вперёд. Иссохшие губы задержались на коже её лба дольше дозволенного. А есть ли рамки этого дозволенного теперь?       Тина прикрыла глаза и обхватила шею Дана руками. Так, будто земля под ногами действительно разрушилась. Разрушилась так же, как и расстояние между ними. Кажется, она встала поверх его берцев. Кажется, её подбородок слишком удобно пристроился на его разгрузке. Кажется, его губы теплой дорожкой соскользнули по спинке её носа. Кажется, Тина слишком громко вдохнула, впиваясь пальцами в его холодную кожу где-то за воротником кителя.       Дан остановился. Под пальцами — её волосы. На губах — её дыхание. А в груди — будто феникс восстаёт из пепла раннее сожженных чувств, заполняя пустоту своим ярким пламенем. Тепло. Кровь закипает и испаряется — теперь вместо нее в артериях и венах течёт ядовитый дурман её тактильной близости. Отравит? Опьянит. Опьянила.       — Жалею ли? — капитан шёпотом повторил вопрос в губы Тины. Кончиком носа провёл по её щеке. И снова — лоб ко лбу. Близко. Тактильно. — Я буду лжецом, если промолчу или скажу, что не жалею, потому что понимаю, что это рано или поздно причинит тебе боль.       — Значит, будь лжецом. И просто помолчи, ладно? — лёгкими порывами его губ касались слова, сказанные Тиной дрожащим, прерывающимся голосом.       — Ладно…       — Знаешь, какой один из синонимов к слову «любовь»? — Тина сделала паузу. — Это слово «боль», Дан.       — Глупая.       Отчаянная. Смелая. Прекрасная. Дану не хватило бы словарного запаса, чтобы описать, какую девочку он видел перед собой. Но он с уверенностью мог сказать, что все самые восхитительные эпитеты мира, на всех существующих живых и мертвых языках — всё о ней. Каждые новые строки, которые Дан записывал остро наточенным грифелем карандаша — всё для неё. Тонкая натура романтичного художника, пишущего картины не красками, а рифмами и мелодиями, всё больше и больше поглощала своим ярким светом капитанские погоны и устав вместо Библии — всё благодаря ей. Маленькой девочке с душой размером в мировой океан, по которому он плывёт в маленькой лодочке, покоряя эти спокойные и буйные воды, а космоса бас освещает дорогу в кромешной темноте куда-то далеко. Куда-то к небу, которое он поклялся сберечь. Куда-то к счастью. Ведь оно в простом кроется, правда?       — Я так устал… — снова его шёпот бархатной волной обдал Тину с ног до головы.       А за шёпотом последовал поцелуй в кончик её носика. Губы — такие сухие, такие тёплые. Интересно, какой у них вкус? Что-то сладкое? А может более терпкое? Загадка. Тина хотела разгадать. И сгореть то ли от стыда, то ли от переизбытка чувств. Тина хотела поцеловать. Хотела поцеловать так, чтобы мурашки пробежались по спине, чтобы ноги стали ватными, а разгадка вкуса его губ навсегда сохранилась в её памяти. Хотела поцеловать и сократить оставшееся между ними расстояние в полшага.       — Я так хочу спать, Тин, — Балан вздохнул и провёл большим пальцем по её пухлым губам, — я так хочу, чтобы ты была рядом. Спела мне, а я уснул, забывшись и утопая в твоём голосе, как в самой прекрасной на свете колыбельной, — и вновь губы коснулись её кожи, оставляя горячий отпечаток на левой щеке.       — Значит, идём спать, — немного отстранившись, Тина улыбнулась. — Я буду петь тебе, пока ты не уснёшь.       — Если бы я мог всё так оставить…       — Раз ты пришёл ко мне сейчас, значит можешь оставить. Да и тебя всё равно разбудят, если будет что-то срочное, — пожала плечами девушка. — Не забывай, что не нужно пытаться быть сильнее, чем ты есть на самом деле.       — Опять ты мне это говоришь, — Балан улыбнулся. — В этот раз звучит более убедительно. Идём.       Дан выпустил Тину из своих объятий и сделал шаг назад. Кароль пошатнулась, пискнув короткое «ой», и опустила глаза в пол — никто даже не вспомнил, что она бесцеремонно стояла всё это время на берцах капитана. Они засмеялись практически одновременно, и этот смех, который будто в терцию разлетался по траншеям и окопам, заставлял ощущать хоть какую-то жизнь в этом отвратительном месте. А потом…       Потом Дан опустился на колено, и Тина удивлённо любовалась, как его пальцы умело завязывали шнурки на её побитых жизнью берцах. А потом он зачем-то достал платок с кармана своих штанов, зачем-то протёр грязь с её обуви, будто в этом была хотя бы малейшая капля смысла. Тина благодарно улыбнулась и на мгновение представила, как Дан мог бы завязывать шнурки на её кроссовках перед прогулками в каком-нибудь парке. Как Дан мог бы держать её руку, пока она своей неуклюжей походкой покоряла бы очередной бордюр прямо над водоёмом, визжа от удовольствия на всю набережную. Как Дан мог бы написать ей песню, спеть с ней песню, чтобы весь мир завидовал тому, какой невероятный мужчина был рядом.       Но пока что они шли по грязной вонючей траншее, в которой количество расставшихся с жизнью тел, казалось превалировало над живыми. Грязь, мухи, опарыши, гильзы — всё это будто трескалось от каждого шага. Но отвратительность окружающей обстановки меркла и бледнела по сравнению с тем, как нежно и трепетно Дан держал руку Тины, как указывал ей на звёзды и луну, что освещали путь, и говорил какие-то до боли несуразные и детские вещи. И улыбался. Так искренне, так влюблённо, что Тине хотелось, как на фотоплёнке, отразить эту невероятную улыбку в своей памяти. Отразила. Запомнила.       Время пролетело, как один миг, за бессмысленными разговорами. Лабиринты траншеи окончились, и теперь взору открылся наспех обустроенный деревянными брусками окоп размером в пару квадратных метров. Коробки с боеприпасами занимали большую его часть. На земле небрежно валялась плащ-палатка, вся забитая грязью.       — Вот здесь я обитаю двадцать четыре часа в сутки, — как за между прочим сказал Дан, поправляя коробки. — Теперь понимаешь, что блиндаж — это предмет роскоши?       — Роскошь там, где я могу держать твою руку, — тихо ответила Тина, устраиваясь на плащ-палатке. — Поэтому иди ко мне.       Тина расставила руки и не успела опомниться, как Дан пристроился в её объятиях, словно кот пристраивается на коленках у хозяйки, чтобы согреть её своим теплом. Стало тесно и до жути тяжело, ведь капитан не мог снять с себя разгрузку и бронежилет. Ничего. Зато он сидит рядом, уткнувшись носом в её шею и обдавая оголенный участок кожи свои спокойным дыханием. А она, обняв одной рукой, водит тонкими пальчиками по его шершавой из-за отросшей щетины щеке.       — Нам нужно будет очень рано уйти, Тин, — начал Балан. — По утрам здесь туманно, поэтому вряд ли будут обстреливать. Я разбужу тебя.       — Хорошо.       — А вообще, ты обещала, что споёшь мне, — его сонный голос умилял.       — Что ты хочешь слышать? — Тина чуть склонила голову вбок в надежде увидеть то, как Дан постепенно погружается в царство Морфея.       — Как можно до боли любить… какие прекрасные воспоминания могут быть… почему нельзя упускать моменты…       Тина заколебалась, перебирая в голове все известные ей песни. И ничего не приходило на ум. Ничего, кроме собственных стихов. И сомнений больше не было. Никаких.       — Просто так, неожиданно пришел закат, — Дан расплылся в улыбке, когда субтон её голоса, словно звуки арфы, полушёпотом сорвался с пухлых губ и растворился в воздухе.       — Ласково ноченька приплыла к нам с того берега, к шелку уронила, — пальцы Тины продолжали очерчивать контуры его лица странными узорами: острые скулы, подбородок, растянувшиеся в улыбке губы. Невесомо. Нежно. Еле касаясь свежих ран и ссадин.       — Что не так, и зачем я так хочу бежать? — Дан наощупь нашёл руку Тины. Накрыл своей. Притянул ближе, прижимая к своим губам.       — Долго ли лодочка, ты плыви плыви, больно мне помнить, — оставив поцелуй на тыльный стороне её ладошки, губы Дана скользнули к тонким холодным пальчика. Раз… два… три… четыре… пять… На каждый — по прикосновению. Поцеловал. Согрел своим тёплым дыханием. И уткнулся носом в бледную кожу, вздыхая и удобнее пристраиваясь у Тины на груди.       — Я хочу улететь, чтобы высоко и вниз не смотреть.             И за руку тебя, милый мой, заберу я с собой. — Тина перешла на фальцет. Дан перешёл в нирвану, сладко засыпая в её объятиях.       — Ты оставил мне след, по которому я буду лететь.             И за руку тебя, мой родной, заберу я с собой. — её родной. Словно ребёнок, убаюканный простой колыбельной, которая в тот же миг для Тины обрела какой-то волшебный смысл. Счастлива.       Счастлива сидеть с Даном рядом в холодном грязном окопе, согреваясь лишь уютом и тактильной близостью его тела. Счастлива в очередной раз утонуть пальцами в его кучерявых чёрных волосах, а потом невзначай провести рукой чуть ниже, нарочито задевая расслабленные приоткрытые губы. Счастлива прикрыть глаза в кромешной темноте и вместе с мужчиной своей мечты потеряться в мире самых лучших сновидений.       Ночь заставила всё вокруг замереть — переживания, боль, летящие пули и выпущенные ракеты. Впустила в свои объятия утонченный диск полной луны, позволяя ей озарять самые тёмные уголки земли своим желтовато-белым сиянием и помогать путникам, что в столь позднее время никак не могли раствориться в колыбели своих сновидений, не сбиться с правильного пути; опрокинула до краёв наполненный звёздами, мелкими и большими, яркими и еле заметными, сосуд, распределяя по черному небу серебристые точки. Часть — хаотично, часть — выстраивая в замысловатые узоры, в которых испокон веков особо любопытные смогли разглядеть прекрасных представителей флоры и фауны, провести параллели с образами героев мифов и легенд или просто нагадать на будущее счастливых и грустных дней. Ночь слишком загадочна и волшебна, чтобы люди вот так просто поняли её суть. Ночь намного глубже, чем кажется сперва. Она хранит секреты и таинства, любовь и страсть, ненависть и прощение, измены и верность. Безразмерная. Необъятная. Одинокая. И такая спокойная…

***

      Ночь сдала пост около пяти часов утра, забрав с собой с неба уставшую луну и с трепетом собрав все звёздочки в свой глубокий сосуд. До следующего своего выхода. Небесный жезл перешёл в мимолётные владения утренней зари, которая, не теряя времени впустую, тут же превратила его в огромную кисть, начиная раскрашивать небо волшебными оттенками. Там, где ярко-жёлтый солнечный круг начинал подниматься над земным царством, всеми оттенками переливался насыщенно красный цвет. Чуть выше, преодолевая градиенты желто-оранжевых мазков, волшебная кисть отпечатала воздушные белила небольших облачков, что качались на небе, словно мать качала ребёнка в колыбельке. Завершилась небесная композиция цветом индиго, который своей глубиной затягивал взор наблюдателя, не оставляя ни малейшего шанса остаться равнодушным перед изысканной красотой и величием зарождающегося утра.       Дан проснулся первым. Внутренний будильник прозвенел чётко, когда большая стрелка наручных часов на четверть перевалила за отметку в пять утра, не давая капитану даже тех самых заветных пяти минуточек, что так жалобно каждый ребёнок выпрашивает утром перед школой, будто они в край изменят ситуацию. Не высыпаться для него было в порядке вещей, но это утро наградило Балана какой-то особенно отвратительной головной болью. Веки тяжелые. Тело — вата. А голову будто схватили в тиски со всех сторон. И давили. Давили.       Кое-как приняв сидячее положение, Дан медленно помассировал виски и потянулся в карман штанов за пачкой сигарет. С табака вместо кофе и завтрака уже которые сутки начиналось его утро. Две сигареты с утра неплохо перебивали чувство голода, есть было некогда, да и нечего — все имеющиеся запасы провизии остались лежать под руинами некогда целого блиндажа, а сухпаёк давным-давно закончился. К чёрту. Ему не привыкать.       Дан подкурил и, медленно выпустив дым изо рта, перевёл взгляд на спящую Тину. Она пристроила голову на одной из стоящих коробок с патронами, подложив под щёчку ладонь, и по-детски мило надула и без того пухлые губы. Дан улыбнулся, не спеша делать очередную затяжку, и ненароком подумал о том, что ему совершенно не хочется будить Тину. Красивая. Даже слой сажи, запекшейся крови и грязи не мог испортить её юные черты лица. Дан смотрел. Безмолвно любовался, а внутри было тепло. Улыбнулась. Значит, видит счастливое. Придётся оборвать буквально через полторы сигареты — жаль.       Опустился туман, как капитан и предполагал, и воздух стал прохладным и слишком влажным. Тине, вероятно, холодно. Хотелось укрыть. Собой. Но ситуация диктовала немного другие планы.       Вторая по счету сигарета, скуренная практически до фильтра, небрежно была откинута в сторону, что означало незамедлительное прерывание её сна. Дан протянул к Тине руку, убирая с её лица несколько коротких локонов и намеренно задевая пальцами кожу. Девушка поморщила носик, что заставило капитана расплыться в улыбке и тихонько усмехнуться.       — Тин, — нежно прошептал он, — пора просыпаться. Нам нужно идти.       Тина пробормотала себе под нос что-то неразборчивое, а потом повернула голову в сторону Дана, зацепив кончик его носа своим.       — Ты так близко, — полусонно прохрипела Кароль. — Может, ещё пять минуточек?       Очередная улыбка коснулась губ капитана так же, как и её сладкий полушепот. Дан подался вперёд и позволил себе невесомо поцеловать её в уголок обветренных губ.       — Ты так красиво спишь, — прошептал Дан. — Но нам правда уже пора.       Кароль отвернулась от него и, потерев глаза, потянулась. Всё тело затекло от неудобной позы, а конечности болели так, будто Тина вчера весь день трудилась не покладая рук и бежала марафон. Но, увы, марафон на выживание только должен был начаться. А вокруг — тишина, которая до тошноты сдавливала всё внутри.       — Нам нужно добраться до лесополосы, где стоит наша артиллерия, — вдруг начал Дан, заставляя Тину обратить на себя внимание. — Там и моя машина, я отвезу тебя на базу и сразу же вернусь обратно. Это примерно километра три, но будем идти так быстро, как только можно. Весь тыл обстреливается, поэтому…       Дан открыл одну из деревянных коробок и достал оттуда бронежилет и каску.       — Вставай, я помогу тебе.       Тина молча поднялась с холодной земли и подошла к капитану. Секунда, и песочного цвета бронежилет висел на ней, будто тяжелейшая гиря. Спина моментально заболела от такой дикой нагрузки, ноги — вата, колени то и дело подкашивались, пока Дан закреплял все ремешки. Тяжело. Она должна справиться.       — Дан, ты уверен, что я смогу в этом сдвинуться с места? — когда каска была надета, решила спросить Кароль.       Такая смешная. Такая миниатюрная под слоем обмундирования. В какой-то момент Дану стало страшно, что Тина растрескается, словно фарфоровая куколка, под весом только что надетого бронежилета и каски. Если так, он соберёт. По самым маленьким осколочкам.       — Я в тебя верю, дорогая, — ответил капитан. — Внимательно меня слушай. И не отвлекайся. Идём.       Тина кивнула и, в последний раз кинув взгляд на капитанский окоп, пошла за ним по траншее. Шаг за шагом — она медленно ступала по его следам, стараясь не обращать внимания на четырнадцать килограмм металла на своем теле. Грязь под ногами проваливалась. Дыхание сбивалось, а бешеный стук сердца отдавался даже где-то в области трахеи. Отвратительно. Ужасно сложно.       Двести метров лабиринтов траншеи были позади. Неужели в прошлый раз она сама всё это преодолела? Не верится.       Пока Кароль осматривалась, Дан вылез из траншеи, а затем подал руку Тине, чтобы помочь сделать то же самое. Балан осмотрелся. От тумана практически рассеялся, что немного усложняло задачу оставаться незаметными. Но пути назад нет. Они должны. Он должен.       И Дан повёл Тину за собой. Быстро, настороженно, оглядываясь по сторонам перед каждым шагом. Вокруг — пустыня с одиночными выжженными кустарниками. Под ногами — грязь, осколки и останки тех, кому повезло меньше всего. А где-то вдалеке стая падальщиков, покружившись перед этим над землёй, устроила трапезу гнилым мясом очередного бедолаги. Твари.       — Смотри только на меня, поняла? — осознав, что от подобной картины Тина может расплакаться, сказал капитан.       — Хорошо.       Они шли дальше. Спотыкались. Останавливались. Восстанавливали дыхание. Глоток воды из его фляги, и дальше в путь, ведь заветная лесополоса становилась всё ближе и ближе.       Странные звуки, будто кто-то гранату кинул. Раз удар о землю, второй, третий. Словно попрыгунчик. Ещё пару секунд — разрыв. Оглушающий до мерзкого писка в ушах. Земля содрогнулась, зашаталась. Равновесие потеряно. Эмоциональное в том числе. Тина рефлекторно упала на землю. Дан накрыл её собой. А по спине мелким градом посыпались куски земли.       — Вставай! Надо бежать.       — Не могу! — Кароль всхлипнула, пока капитан помогал ей подняться. — Ноги не слушаются.       — Давай-давай! Тут осталось совсем ничего.       — Мне очень страшно, Дан.       Балан сжал её пальцы. Сжал так, что они побледнели. Бежать, не оглядываясь. Бежать, надеясь, что их не заденет. Бежать за себя. И за неё. Потому что он обещал сберечь.       Время остановилось на миг, и Дан даже не заметил, как они очутились в посадке. Можно остановиться и перевести дыхание. Получилось. Всё самое страшное позади.       Капитан посмотрел на Тину. Улыбка коснулась её лица, хотя в глазах всё ещё блестел неописуемый страх. Он понимал. И улыбнулся ей в ответ. Успокоил. Сделал шаг и…       И снова несколько ударов о землю, рикошет от камня и звуки катающегося металла. Взгляд Балана скользнул к их ногам. «Лимонка» со сорванной чекой.       — Прячься! — Дан закричал, толкая Тину за первое попавшееся дерево, схватил гранату и откинул её в сторону, сразу же падая на землю и закрывая уши.       Тина успела зажмуриться, уткнувшись лицом в землю. Зажмуриться до боли в глазах. Сжать ладошки в кулак до судорог в пальцах. Уже такой знакомый ей страх вновь проник в чертоги разума, управляя телом и душой. Паника. Тревога. Желание заплакать. Всё это всплыло перед закрытыми глазами яркими картинками не самых лучших воспоминаний. Крик застрял где-то в глотке, сковывая не только горло, но и всё тело. Паралич. Кровь в жилах застыла. Опять не хватало воздуха.       — Тин, ты как? — голос Балана вырвал Кароль из накатывающейся панической атаки.       Она открыла глаза, немного приподнялась и села на землю, оперевшись спиной о спасательное дерево. Дан сидел напротив на одном колене.       — Жива, — дрожащим голосом ответила девушка. — Что это было?       — Полагаю, что за нами пристально наблюдают из-за того дерева, — ответил капитан, поднимая автомат и настраивая прицел. — Гнида, думает, что я его не вижу.       — Дан, я так устала. Давай просто уйдём.       Но Балан уже не слышал. Он украдкой, словно рысь на охоте, вышел из-за дерева, держа на прицеле потенциальную цель. Взгляд сосредоточен — ни один мускул на его лице не дрогнул. Бесшумно, осознанно — Дан был похож на сверхчеловека, у которого чувство страха находилось где-то на уровне притупления. Тина наблюдала за ним, с опаской высунув нос из укрытия. Высокий, уверенный, слишком красивый — такому мужчине невозможно было не вверить свою жизнь. Не вверить себя. Она рискнула — счастлива. Может это заблуждение, может — иллюзия. Плевать. Тина любит. И готова нести эту боль.       Пока Кароль утопала в волнах своих чувств к капитану, Дан продолжал свою «охоту». Пройдя ещё пару метров, он остановился и вновь осмотрелся. Посторонние движения в кустах слева. Выстрел, и подозрения Дана были оправданы — мужской силуэт быстро переместился из кустов за большое дерево, надеясь скрыться от взора капитана и его пуль.       — Ублюдок! — внезапно закричал Балан, побежав в том же направлении. Достаточно было шести шагов, чтобы обнаружить потенциальную цель за огромным деревом. Чёртов урод.       Не церемонясь, Дан схватил лежащего на земле мужчину за ворот куртки и вытащил из-за дерева, толкая, как последнюю скотину. Террорист упал, со стонами хватаясь за левый бок. Ранен. И кровь хлыщет фонтаном. Видимо, ему не долго осталось. Тина прикрыла рот руками, готовая расплакаться в истерике. Не хотелось смотреть. Не хотелось слышать. Только лишиться слуха и зрения хотя бы на миг. Лишь бы не наблюдать за страданиями другого человека.       Но Дан… Дан был зол как никогда прежде. Лежачих не бьют, но кажется, что в военных реалиях этот принцип ни черта не работал, ведь капитан что есть мочи ударил террориста ногой прямо в живот. Носок его берца, казалось, попал чётко по ране, ведь мужчина громко вскрикнул, скрючиваясь на земле и дрожа от боли всем телом.       — Тварь!       Дан наклонился, впиваясь своими пальцами в волосы террориста, и оттянул их вверх, заставляя его встать на колени. Мужчина скривился и зажмурил глаза, сплёвывая сгусток крови.       — Что ты здесь, сука, забыл? — Балан начал кричать, треся голову террориста из стороны в сторону. — Ты же понимаешь, что я говорю. Я знаю, что понимаешь.       Террорист молчал, глядя исподлобья на капитана. Ещё раз сплюнул кровь, но теперь не на землю, а в лицо Балана.       — Сука!       Секунда, и капитан достал из кобуры пистолет. Вторая, и рукоять с размаха прилетела чётко по лицу стоящего на коленях мужчины. Третья, и полуживое тело вновь лежит на земле, истекая кровью. Четвертая, и Дан вновь заставляет врага встать на колени, с ещё больше злостью оттягивая его за волосы.       Тина завизжала, пряча лицо в ладонях и чувствуя, как слёзы непроизвольно подступают к глазам. И вновь её окутал страх, каков был в тот момент, когда с неба лил дождь, а она сквозь кровь и грязь ползла к окопам, чтобы найти капитана. Тина сделала шаг к Дану. Сделала второй. Хотела взять его за руку…       — Не трогай меня! — со злостью рявкнул Дан, переводя на неё свой взгляд.       Кароль вмиг замерла. Его глаза горели. Горели неподдельной злостью и нескрываемым бешенством. И было это… отвратительно. Мерзко. Хотелось стереть с памяти, но она знала, что запомнит эту его сторону. К сожалению, запомнит.       — Я выбью из тебя слова, даже не сомневайся! — капитан снова посмотрел на террориста и снова замахнулся пистолетом.       — Я скажу! —мужчина крикнул, выставляя перед своим лицо окровавленные ладони и зажмуривая глаза. — Скажу… только пощадите, сэр. Пожалуйста…       — Что ты здесь вынюхивал? — Дан отшвырнул врага на землю, спуская курок и приставляя пистолет прямо ко лбу.       — Мне было приказано… — задыхаясь, на ломанном русском начал говорить террорист. — было приказано подорвать ваши машины, артиллерию. И все ваши боеприпасы. Как видите, меня ранили прежде, чем я успел дойти до нужного места. Да и ребята у вас слишком шустрые — с гаубиц будто только что отстреляли, а уже и след простыл.       — Откуда вы узнали координаты? Все ваши диверсионно-разведывательные группы уничтожены. Откуда?       — Я не знаю. Точнее, я не уверен, но нашему командиру кто-то по рации передал вчера вечером. Больше я ничего не знаю, сэр. Пожалуйста… не убивайте.       — Назови мне хоть одну причину, по которой я должен тебя отпустить? — процедил Балан.       — Дан, не надо, пожалуйста… — в диалог влезла Тина и решилась подойти к капитану. — Не убивай его.       — Тина, просто закрой рот и отойди! — жестоко, твёрдо, без капли сожаления. — Так ты назовешь причину или молча подохнешь? — дуло пистолета ещё плотнее было приставлено ко лбу, от чего террорист вновь повалился на землю.       — Сэр, не надо. Я и так вряд ли выживу. Пожалуйста, не надо… Прошу, — истекающий кровью мужчина в очередной раз умолял о пощаде.       — Значит, я приближу твою скотскую участь.       — Дан, оставь… опусти пистолет! Опусти!       Тина кричала. Кричала, разрывая на части горло. Дан словно не слышал. Пыталась опустить руку Балана, вцепившись пальцами в ткань кителя. Дан словно скала. Нерушимый и непоколебимый. Циничный и хладнокровный. Снова. Держал палец на спусковом крючке и с ненавистью смотрел на лежащего на земле врага, который со слезами на глазах молил о пощаде. Плевать.       Рука не дрогнула. Дан даже не моргнул. С кончика пистолета слетела искра. Громкий хлопок. Мозги — наружу. Лицо, а точнее его остатки — полигональная субстанция из мышц и раздробленных костей. Кровь — в разные стороны, окрасила в тёмно-алый не только землю, но и берцы Дана и Тины. И некогда живая плоть обмякла на земле.       — Не смотри туда, — тихо произнёс Дан.       — Зачем? — первая слеза сорвалась с щеки Тины, растворяясь где-то под ногами среди гильз и грязи. — Как ты можешь так поступать? Он на коленях умолял тебя, Дан! На коленях! Он был ранен. Он просто хотел… дышать. И быть живым настолько долго, насколько мог. Дан… почему ты такой жестокий?       Тина дёргала капитана за руку, колотила его по груди своими маленькими кулачками, повторяя себе под нос «почему» и всхлипывая после каждого произнесенного звука. А Дан стоял, глядя куда-то сквозь Кароль. Стоял и мужественно принимал каждый удар, который приходился на одни и те же части тела. Больно. Но не телу. Жаль. Физическую боль он переносил куда лучше, чем душевную. Иронично до истерического смеха. Больно, что она видит его таким — ублюдком. Кровожадной сволочью. Редкостным выблядком. Столько эпитетов нарисовало раненое в самое сердце сознание. И всё о нём. Какое красноречие. Вот это да! Так безжалостно, словно только вылетевший с дула свинец насквозь разрывал плоть.       — На войне или ты, или тебя, — всё, что смог ответить капитан.       Он наконец посмотрел Тине в глаза. Непонимание, отчаяние, презрение. Как же отвратительно она смотрела на него, обжигая голубым пламенем каждую клеточку тела. Хотелось спрятаться. Забиться в темный угол, закрыть руками лицо и выть от жжения в груди, ударить себя, чтобы перебить эти мерзкие ощущения болью физической. Тина просто смотрела, а Дан понимал, насколько сильно она его сейчас ненавидела. Справедливо.       — Прости, — Балан спрятал пистолет и попытался взять Тину за локоть, но его рука тотчас была откинута в сторону.       Дан с укором посмотрел на неё. Смена эмоций на лице Тины отражала нескончаемый поток самых разных мыслей, которые пролетали в голове со скоростью выпущенной на поражение пули. Выжить из ума — единственное, что оставалось.       — Я не хочу, чтобы ты прикасался ко мне… — хрипло прошептала девушка.       Смех. Сумасшедший смех сорвался с его губ в следующий же миг, провоцируя у Кароль очередную внутреннюю истерику. Стало страшно теперь рядом с Даном, а не без него. Это, видимо, то самое чувство, о котором он говорил ночью. Та самая боль, которая сейчас дребезжала в сердце и грызла, грызла. Грызла! Отрывала куски, выпивала кровь, подобно стае голодных волков. Вот такая из-за него боль…       — Знаешь… я не жалею, что убил его, — успокоившись, начал говорить Дан. — Я жалею, что ты видела, как я это делаю. Да, каждый гребаный день эти руки лишают кого-то жизни вот таким способом. И это добродушный вариант. Это не самое худшее, на что я способен, Тина. Я предупреждал, что романтизировать войну безнадёжно. Я предупреждал, что это будет вот так… больно. Ты можешь злиться. Ты можешь ненавидеть. Но вот я здесь перед тобой. Настоящий я. С абсолютно обнаженной душой. Тот я, у которого в чужой крови не только руки. Иногда мне кажется, что я не человек, а особого вида голем, созданный из окровавленной грязи и плоти. Я весь в ней. Весь. Потому что такая у меня работа — защищать и убивать.       — Дан… я просто…       — Не хочу об этом говорить, — он перебил. — Идём.       Балан не хотел её слушать. Не сейчас. Сыт по горло презрительным взглядом. Прошёл вперёд, чувствуя, как в спину летят ледяные осколки ненависти и непонимания из её голубых глаз. Больно.       Они шли молча до самой машины. Он — впереди. Тина — чуть поодаль, боясь нарушить пространство его отрешённости. Боясь, что вновь на него сорвётся. Права ли? Нет. И Тина понимала, что обидела. Обидела до боли в сердце. До разрыва души на части. И кто ещё из них жесток?       Наконец-то уже такой знакомый ей хаммер. Переднее пассажирское сидение. Рёв заведенного двигателя. Бронежилеты и каски наконец-то были сняты, позволяя вдохнуть полной грудью. Лишь заряженный офицерский пистолет, на рукояти которого до сих пор была кровь того террориста, одиноко лежал на торпеде. На всякий случай.       Пустая дорога с кучей ям. Стрелка спидометра опять колебалась где-то между отметками сто двадцать и сто сорок. Как в тот день. Дан постукивал по рулю и выкуривал сигарету одну за другой. Как в тот день. Дану паршиво. Дан нервничает. Дан — причина её отвратительного состояния. Как в тот день. И они молчат, как в тот день, хотя у обоих миллион мыслей хаотично разбросаны по голове.       Полчаса — и снова такая уже родная база. Здесь тихо, здесь нет крови, нет предсмертных агоний и стонов. Нет автоматных очередей и артиллерийских обстрелов. Тина была рада вернуться. Искренне рада.       Машина припарковалась на плацу ровно с такой же скоростью, с которой был упущен момент для разговора. А может, ещё не всё потеряно? Может, она ещё может всё объяснить ему? Может…       Дверца с пассажирской стороны была открыта слишком резко, что заставило Тину дёрнуться. Дан протянул ей свою ладонь, щурясь от солнца и опустив взгляд вниз. Лучи утреннего солнца коснулись его замученного лица, пытаясь спрятать усталость за своими желтовато-белыми бликами. Почти получилось, да вот только глаза выдавали, которые в какой-то момент слишком пронзительно посмотрели на Кароль. Кольнуло.       — Ты выходишь? — наконец спросил капитан.       — Я не хочу обвинять тебя в том, что ты сделал, — сказала Тина, игнорируя вопрос и глядя исподлобья на Балана. — Но я не могу с этим смириться, ведь тот твой образ, который за всё это время возник в моей голове, никак не включал подобных действий.       — Разочарование приходит только к тем, у кого слишком большие ожидания и высокие стандарты, — отчеканил Дан.       — Ты специально, да? Специально сейчас говоришь так, чтобы я тебя ненавидела? Решил, что так поступать проще всего?       Дан безмолвно смотрел на Тину, сцепив челюсти и сдерживая вырывающуюся наружу ярость. Ярость на самого себя. На свои больные принципы.       Дан молчал, стоя в непозволительной близости напротив Кароль. Он опустил взгляд вниз. Снова. Провинившийся мальчишка. Слов не было. Только мысли о том, что могло либо начать новый этап их отношений, либо разрушить остатки того, что уже и так держалось на благом слове. И страх. Страх, который Дан впервые испытывал в своей жизни. Страх потери и потрёпанной души, в которой смерть ходила под руку с романтическими чувствами.       Да. Дан молчал. По-детски, глупо молчал, а потом развернулся и сделал несколько коротких шагов. Раз, два, три… и его локоть уже был сжат тонкими пальцами, холод и дрожь которых Балан ощущал даже сквозь плотную ткань кителя. Касание впитывалось в кожу подобно тому, как кровь впитывается в белоснежные бинты. Быстро. И слишком очевидно, чтобы в этом каким-то глупым образом сомневаться.       — Ответь на вопрос, — продолжила девушка. — Пожалуйста…       Уверенность в её голосе будоражила, но одновременно была слишком непривычной. Да, он действительно сломал её, но в худшую ли сторону?       Маленькая, хрупкая, нежная и… любимая. Любимая.       Нежная, хрупкая, маленькая — даже среди этих качеств находилось место для неземной силы, настойчивости и полного нежелания подчиняться. В его жизни Тина первая могла так просто наплевать на его приказ, так просто выплеснуть компот ему в лицо при трёхстах подчинённых, так просто выставить средний палец перед его лицом, послав такое заезженное и тупое «по уставу» куда подальше. Тина первая, кому он не мог противоречить, кого не мог упрекать. Тина первая заметила тусклый огонёк его маленького маячка, который еле заметно мигал белым цветом где-то на краю вселенной, периодически погасая. И Тина первая направила свою лодочку на этот маячок, чтобы сильнее разжечь его одинокий огонёк. Красным? Определённо, красным.       Красный — это огонь. Пламя. То пламя, которое вспыхивало каждый раз с новой силой в груди Дана от одного её короткого взгляда, даже самого что ни на есть озлобленного и обиженного. Тина. Таня. Её имена, словно пламя. Два оттенка. Два огня. Словно инь и ян. Красный и голубой. Тина — красный. Таня — голубой, ведь голубой — нечто сокровенное и личное. То, что нельзя показывать. То, что может сделать слабым. То, из-за чего можно с лёгкостью получить пулю в сердце. Пулю горечи и слёз. Именно поэтому Дан не лез в это голубое пламя, боясь им безвозвратно вспыхнуть и сжечь стоящую рядом маленькую любимую девочку.       Дан снова опустил голову. Снова вздохнул. Так сильно, что со спины казалось, будто он стал шире раза в два. Ладошки вспотели, и он то нервно сжимал, то разжимал кулаки. А Тина ждала, не отпуская его руки и не думая о последствиях. Совсем не думая.       Слишком долгая пауза. Слишком глухая тишина давила со всех сторон. На голову, на уши, на глаза. И слишком много колебаний, как для командира.       В голове отсчитывал такты в обратном порядке. Три. Два. Один. И Дан нервно усмехнулся где-то внутри себя. Выработанная годами способность продумывать каждый последующий шаг захлопнула перед лицом Балана дверь, вешая несколько замков и табличку с надписью «Закрыто». И капитан решил действовать, снова ведя обратный отсчёт.       Три. Он резко перехватил руку Тины за её запястье и буквально вытянул девушку с пассажирского сиденья. Хватило всего лишь одного движения, чтобы Тина оказалась прижата к стеклу задней боковой двери. Конечности будто не слушались.       Два. Одна его рука ладонью упёрлась в стойку крыши возле головы Кароль, а вторая немного грубо вздёрнула подбородок девушки вверх.       Один. Дан поцеловал её. Резко и без всяких прелюдий. Накрыл её губы своими, сильнее раздвигая их каждый раз, когда слышал протестующее мычание. И Тина сдавалась. Быстро и уверенно.       Переплетения языков. А в голове пульс бешено бил рикошетами по костям. Виски почти взорвались. Дыхание с паузами. Они захлёбывались друг другом и разгорячённым воздухом. И Тина растекалась по этой чёртовой машине.       А Дан сгорал. Внутри и снаружи. От каждого касания. От каждого вздоха. Дан сгорал и сам не понимал, откуда в нём столько силы, столько дыхания и столько чувств.       Безбашенный.       Влюблённый.       Счастливый.       И снова ошибка, как Дан вдруг подумал, ведь Тина слишком неожиданно оттолкнула его от себя. И её ладонь, которая слишком точно прилетела в его левую щёку. Смелый и чёткий хлопок разбавил тишину с отголосками их сбитого дыхания. Тина замерла секунд на пять в полуметре от Балана, выпучив глаза и хватая ртом воздух, словно его катастрофически не хватало. И этих пяти секунд было достаточно, чтобы в голове Кароль проскочило с десяток непонятных мыслей. Но она желала капитана сильнее, чем хотела слушать идиотский внутренний голос.       Писклявый внутренний крик был послан к чертям. Тина в два шага сократила расстояние и уверено сжала в ладошках воротник капитанского кителя. Поднявшись на цыпочки, Тина накрыла губы Дана своими. Так же сладко. Так же желанно.       Её руки скользнули вверх, коснувшись шеи Балана. Ещё движение, и белые от напряжения тонкие пальцы сжали чёрные кудри, будто это могло ещё сильнее усилить физический контакт. Тину никогда так не накрывало. Никогда ещё она так настойчиво и требовательно не раздвигала своим языком чужие губы, вдоволь пробуя ранее недопустимый их приторно-сладкий вкус.       — Надеюсь, ответ приемлемый? — на пару секунд Дан разорвал поцелуй.       — Меньше разговоров, товарищ капитан.       И Тина вновь прильнула к его губам. Жадно. Настойчиво. Задыхаясь им. Без шанса на спасение. Язык неумело очертил контур его верхней губы. Прикусила. Дан застонал. Уже более уверенно Тина распробовала и его нижнюю губу. У Дана срывало крышу. Приторный. Сладкий. Её.       И вокруг был только их космоса бас.       Как в тот день.       Два сердца — один такт.