По уставу

      Брызги ледяной воды бились о бледную кожу, вызывая судорожную дрожь и мурашки по всему телу то ли от нескрываемого холода, то ли от ощущения стекающей по обнаженному животу и ногам грязи, смешавшейся с кровью и потом. Тина зажмурилась, прерывисто выдыхая, пытаясь привыкнуть к невыносимо низкой температуре льющейся с душа воды, которая обжигала свежие ссадины на её теле. Вещи, некогда похожие на военную форму, сейчас беспорядочным вонючим клубком валялись на кафеле ванной комнаты, ожидая момента, когда безжалостно будут выкинуты в мусорное ведро или сожжены.       «Вот бы воспоминания можно было сжечь», — в какой-то особенно саркастичной манере озвучил внутренний голос в голове Тины. Она усмехнулась. Как же. Трагикомедия в её жизни только началась. Следующий этап — ночные кошмары с оторванными конечностями и криками отчаяния или психоза. И вновь усмешка коснулась ее губ, уже слишком грустная, чтобы счесть этот жест за сарказм.       Шершавые ладошки накрыли лицо. Тина еще больше сощурилась, сильно надавливая подушечками пальцев на глаза, будто это действие могло каким-то образом отогнать негативные мысли, въевшиеся в кожу, в мозг, в сознание, словно табачный дым въедался в легкие, вызывая безостановочный приступ кашля. Легкое скольжение в направлении шеи.       Правая рука задержалась на приоткрытых пухлых губах. Тина прикусила указательный пальчик. Улыбка. Слишком нервный смешок. Всё лицо горело — как никогда ледяная вода была очень кстати. Тонкие пальцы зачем-то скользнули по губам, и подсознание ассоциировало это невесомое касание с губами капитана.       Он вжимается в нее. Нарушает ее личное пространство, нагло проникая языком сквозь открытые губы. Вдох. Стон. Выдох. Приторный привкус на кончике ее собственного языка, будто его губы были измазаны медом. Вкусно. До чертиков сладко. Гипергликемия въедается, проникает в каждую клеточку тела. Кома. Его поцелуи — диссонанс, доводящий до отключения сознания и одновременно, как та самая нужная доза инсулина, выводящая из сопора. Палач и спаситель. Казнить. Помиловать.       Тина закрыла глаза. Левая рука уже накрыла грудь. Набухший от холода и возбуждения сосок уперся в ладошку, вызывая новый разряд по всему телу.       Его шершавые от вечных мозолей пальцы слишком грубо впиваются в ее грудь. Сжимают. Властно. До слетающего с языка шипения. Она извивается в его объятиях, будто кобра под мелодичные звуки дудочки своего заклинателя, пока его губы оставляют влажные отпечатке на ее шее. Дыхание обжигает. Кожа под ним плавится, пропуская его внутрь. В каждый нерв. Каждый сосуд. Разнося его влажные поцелуи с кипящей кровью по всему тело. Мурашки. Дрожь. Ее личный котел в аду, в котором, черт возьми, она готова была вариться вечность. За все грехи, совершенные с ним вместе.       Протяжный стон. Еще один — в момент, когда правая рука опустилась вниз по животу. Перед глазами — искры и вспышки самых интимных фантазий. Постыдных желаний только лишь с одним мужчиной. А тонкие пальцы уже скользнули между двух складок. Холодными кончиками Тина провела по самой горячей точке своего тела. Нервный импульс вырвался из-под пальцев, опускаясь куда-то к пяткам и вытягивая из грудной клетки сдавленный стон. Движения с каждым невесомым касанием становились более быстрыми. Контраст температур. Колени — вата. Приятная истома обволакивала тело. Тепло, которое не могло быть перебито даже ледяными каплями воды.       Ловушка. Узкая. Непроходимая. Впереди — кафельная стена, в которую впивались ее переломанные ногти. Сзади — его тело, тяжесть которого сейчас совершенно не ощущалась. Движения. Медленные. Аккуратные. Словно самое длинное в ее жизни мучение. Девять кругов того самого ада, на который она добровольно согласилась. Упасть в пропасть — единственное, на что остаются силы. Мужские руки держат ее. Одна — жадно впивается в бедро, вторая — обогнула шею, заставляя запрокинуть назад голову и выгнуться, словно кошка. Искусство. Искушение. Грех.       Яркий финал ее самых грязных фантазий заставил Тину прижаться спиной к холодному кафелю и, словно капли дождя по стеклу, скатиться вниз по стене. Звуки, похожие на писк, вырвались с глотки, когда она, словно мазохист, до боли прикусила нижнюю губу. Ноги будто подбили и обдали кипятком, а правая рука так и застыла между них. Тепло. Жарко. Приятно. До сноса крыши.       Если самый большой позор и существовал для Кароль, то это был именно он. Она представляла секс с Даном. В его ванной. В его чертовом кабинете. После гребаного ада на первой линии. Просто шик.       — Боже…       Ироничное звучание произнесенной фразы заставило Тину нервно рассмеяться, прикрыв рот ладошкой, пока капли воды продолжали обдавать ее горячее тело в попытках снизить градус уже почти доходящей до точки кипения крови.       Контраст холодного кафеля за спиной не отрезвлял. Тина вновь поднесла пальцы к губам. Мягкие. Влажные. Как и его.       Три. Она слишком больно впечатывается спиной в заднюю дверь автомобиля. Почти шипит, пристально глядя в карие глаза. Читает его. Пытается. Страница дальше не переворачивается.       Два. Касания двух его пальцев хватило, чтобы зажать её подбородок. Немного грубо. Слишком интимно. В животе всё сжато. Не от страха. От предвкушения. От желания. Он так близко. Ну же! Сантиметр. Пол сантиметра.       Один. Он впился своими губами в её рот. Сумасшествие. Толчок в его грудь, и её ладошка, со звонким хлопком прилетевшая по его щеке. Дыхание сбито. В карих глазах — недоумение. У нее на лице — испуг. Что делать? К чёрту!       Ноль. Её личный обратный отсчет заканчивается ровно тогда, когда она в один миг сокращает это до смешного малое расстояние, что образовалось между ними. Тонкие пальцы уверенно сжимают его китель. Касается губами. Слишком нагло и требовательно раскрывает его рот, нарушая все границы личного пространства. Протест? Нет. Попытки вырваться? Никогда.       Дан что-то спрашивает, а она больше всего желает, чтобы он сейчас заткнулся. И целовал. Целовал её. Меньше разговоров, товарищ капитан.       Тина не помнила, в какой момент он отстранился. Очертил большим пальцем контур её приоткрытых губ, с которых неравномерными порывами слетало сбитое тёплое дыхание. И глаза в глаза. Улыбнулся. Счастлив. А потом его губы оставили нежный долгий поцелуй на её лбу. Ладони соскользнули с щёк: одна на шею, вторая — на талию. И Тина, задрав подбородок, уткнулась носом в его шею.       «Я люблю тебя», — он шепчет ей на ухо. Будто кто-то может услышать. Разрушить. И голос его застывает в её памяти, будто кровоподтёк на порванном рукаве кителя.       Три слова. Десять букв. Бесконечность теплоты.       Немалых усилий стоило Тине дотянуться до крана, чтобы перекрыть воду, а затем на ватных ногах подняться. Переступив небольшое препятствие в виде порожка, Кароль тут же повернулась лицом к зеркалу. Усмешка. Не всё так плохо, как она представляла. Черные запавшие круги под глазами и чересчур острые углы челюсти? Она всегда хотела более острые черты. Бледность кожи от недоедания? Бред. Ведь ей всегда нравилась более светлая кожа. Хотела — получила. Бесплатно. Разрушенная к чертям психика, разбитый лоб и десятки ссадин и синяков по всему телу в подарок. Вот такая потрясающе отвратительная акция.       Тина укуталась в полотенце, кинула полный отвращения взгляд на скомканные вещи в углу комнаты и, еле переставляя ноги, вышла из ванной. Кровать магнитом притянула к себе.       Сейчас даже этот ужасный старый матрас, выпирающие прямо в спину пружины казались невесомыми облаками, на которых невозможно не расслабиться. Кароль поправила завернутое вокруг тела полотенце, притягивая его выше к подбородку. Мелкие капли воды на её теле ещё не успели высохнуть, из-за чего было холодно. Тина поёжилась, свернувшись калачиком у стены, — искать одеяло не было никаких сил. Кароль опустила всё ещё влажные ресницы, в памяти перелистывая, словно настоящие снимки, эти короткие моменты, когда они вдвоём были счастливы здесь и сейчас. Будто нет смерти. Будто нет войны.       Романтизировать войну глупо и безнадежно.       Да. Да. Да!       Крик боли засел в горле. Как же он был прав. Как она была глупа, считая иначе. Маленькая тупая фантазёрка, начитавшаяся книжек. Мерзость.       Война — это смерть, а не любовь.       Ложь. Ложь. Ложь!       Самая глупая, которую она когда-либо слышала. Самая противная. До горечи во рту. До ярости в груди.       На войне любовь спасла тысячи жизней.       Она смеётся. То ли от радости за свою правоту. То ли от абсурдности этого выражения. Слишком тихо смеётся, чтобы это кто-то услышал. Слишком нервно, чтобы думать об искренности этой эмоции. Слишком глупо, чтобы это было уместно.       Война — сука. Дурная. Проклятая стерва. Хитро впускает в себя это никому до конца не понятное чувство, называемое любовью. Вдвоем легче. Вдвоем не так страшно.       Ложь. Ложь. Ложь!       Тяжело. Страшно. В любую секунду — боль. Пронизывающая до костного мозга, до клеточных ядер. Любовь погибла. Бесшумно. Мгновенно.       Война — разрушение. Любовь — созидание. Антонимы. Два разных полюса, которые ненормальным образом стоят рядом друг с другом. Глаза в глаза. Оскал. Усмешка. Кто нанесёт удар первым?       Мысли одна сменяла другую до того самого момента, пока, словно по щелчку пальцев, дикая усталость не захватила Тину в свой плен. Кароль полностью растратила себя. Закрытые веки стали ещё тяжелее. Тине хватило пары минут, чтобы провалиться в сон.       «Лишь бы не кошмар», — думает она прежде, чем полностью отключиться.

***

      Дан ехал по трассе, замыкая своей машиной колону оставшейся целой техники и УРАЛов. Пальцы крепко сомкнулись на руле, будто это помогало сконцентрировать усталый взгляд на дороге. Глаза болели. От недосыпа. От попавшей пыли, песка и грязи. От крови. Тело ломило. Очевидно, что с десяток новых гематом украсили его тело за этот бой.       Приказ главного штаба выполнен.       Победа. Выстрадана.       Какова её цена?       А цена едет в кузове одного из УРАЛов, небрежно накрытая пропитанными уже засохшей кровью тряпками и простынями. Крупная надпись белой краской — «груз 200». И жалких два километра осталось до опознания. До подписи похоронок. До списка пропавших без вести, чьи тела остались лежать в перепаханных песках и грязи где-то там — у незнакомого городка в окопах. В даже не выкопанной «братской могиле».       Больно каждый раз. Даже такой бесчувственной скотине, как он. К смертям невозможно привыкнуть. Даже если ты офицер. Даже если ты командир.       Громким кашлем вырвался тот самый горестный ком с горла, когда он в очередной раз затянулся сигаретой. Дан выплюнул его куда-то в воздух вместе с дымом, надеясь освободить горло от болезненного удушья, заставляющего глаза жечь, а голову безудержно кружиться. Незаконченный окурок вылетел в окно в тот же момент, и Дан резко ударил по тормозам.       Нужно было успокоиться. Просто успокоиться.       Взгляд задержался на удаляющемся кузове УРАЛа. Грудная клетка вздымалась так часто, что было ощущение, будто Балан пробежал марафон. Бисеринки пота выступили на лбу и висках. Дрожащая рука потянулась к рации на торпеде. Указательный палец на автомате зажал кнопку вызова.       — Дракула вызывает Проводника, приём, — собственный голос казался слишком хриплым.       — Проводник на связи. Что случилось?       — Движение колоны продолжать без меня. Я догоню. По прибытию немедленно начать сортировку раненых и погибших, подготовить все необходимые документы для похоронок, составить списки пропавших без вести, — Дан поджал губы, после чего добавил: — Всему личному составу — отдыхать. Как поняли приказ?       — Проводник приказ принял, — раздался голос с рации. — Будет выполнено.       — Отключаюсь.       Рация с грохотом несколько раз перекатилась по торпеде, когда Дан небрежно выпустил её из своих рук.       Бах.       Бах.       Бах.       Эхом в его голове. Будто ракеты ложились на землю после залпового огня. Осколки разлетались. Дым. Запах гари цеплялся за слизистые, раздирающий горло. В ушах — звон.       Контузия.       Он никому не рассказал. Не собирался даже. Хотел стереть из памяти, как рядом с его окопом разорвался снаряд. Как его засыпало землёй и камнями. Как противный писк в ушах, которые он зажимал ладонями, был настолько громкий, раздирающим, что заглушал даже его собственный крик. Кровь так и застыла размазанными пятнами от висков до глаз и под носом.       Дан всё ещё тяжело дышал, прокручивая в голове обрывки пережитого. С каждой новой картинкой приступ удушья усиливался. Руки дрожали. Ком тошноты подступал ровно с такой же скоростью, как и слёзы начинали жжечь и без того воспалённую слизистую глаз.       Грёбаный слабак. Неудачник. Какой из тебя командир? Даже офицерского звания не стоишь.       Подсознание слало вереницы оскорблений, заставляя Балана раздражаться. Было противно. От крови и грязи по всему телу. От сбитых кулаков. От сорванной к чертям нервной системы. От самого себя. Даже расчленённые тела боевых товарищей не вызывали столько отвращение, какое он испытывал от разведённых соплей.       Дан не мог себе позволить быть таким. Усталость, слабость, жалость — слова, которые он исключил из своего словарного запаса. Из своей жизни. Это делало его человеком. Это делало его живым. Тяжело.       Циничная машина для убийств. Грубый. Молчаливый. Хладнокровный. Герой своего времени с отголосками лермонтовского нигилизма. Так было проще существовать.       И в какой-то момент всё кануло в лету. Она разрушила. Безжалостно сожгла. Развеяла даже пепел на ветру у обрыва тех самых скал над пляжем. Он позволил. Даже не сопротивлялся, ведь это было выше его собственных сил.       Принципы? Хах. Кому они к чёрту сдались, когда голубые глаза пронзают его сердце невразумительным числом скрытых чувств, проникая во все полости. Кровь разносит их по телу. Возвращает обратно к сердцу. Замкнутый круг. Лабиринт без входа и выхода, а он застрял в самом его центре. И даже выстрел с сигнальной ракеты бесполезен, ведь стены вокруг тянутся вверх до бесконечности. Не спастись. А нужно ли?       Чертовски не хватало воздуха. Дан выскочил с машины, грубо захлопывая дверь. Сигарета в зубах. Щелчок. Вдох. Выдох.       Никотин в секунду растекается по организму, вызывая прилив расслабления. Балан делает несколько шагов, чувствуя, как пристут панической атаки постепенно отступает, оставляя после себя мерзкий осадок бессилия.       Сигарета закончилась прежде, чем капитан успел отключить поток перемешавшихся чувств, и рука сама потянулась в карман за добавкой. Вид пустой пачки бесил.       — Сука… — произнёс Дан в пустоту, скомкав некогда полную пачку сигарет и со злостью откинул её к обочине.       Он завалился прямо на дорогу, спиной нашёл опору в виде колеса своего хаммера и откинул назад голову. Он так сильно устал. Он так сильно хотел просто… просто прорыдаться, как последняя сука. Как самое жалкое и ничтожное существо на этой планете. Прорыдаться, чтобы пелена слёз перед глазами размыла пейзажи сегодняшнего заката… чтобы солёные дорожки растворили засохшую грязь на его лице… чтобы губы искусать до крови в попытках сдержать срывающийся на писк голос… чтобы прижаться к телу Тины, пряча лицо где-то между тонкой шеей и чересчур выпирающими ключицами, и трястись в истерике, пока маленькие ладошки будут лежать на его спине, а шёпот её голоса над ухом преобразится в такую бесполезную фразу: «Всё будет хорошо».       Всё будет хорошо…       Самая ненавязчивая ложь. Самообман, который почему-то всегда работал. Такой невероятно сложный механизм, как подсознание, с такой лёгкость воспринимал и принимал настолько глупые вещи.       Глаза снова запекли. Дан зажмурился и до боли сжал переносицу, когда слезы уже вырисовывали ровные дорожки на его щеках.       Нет. Нет. Нет! Сопляк! Даже не думай. Хочешь позорить себя, так не позорь хотя бы погоны.       — Заткнись! — душераздирающий крик в один миг растворился в пустоте.       Дан зажмурился, зарываясь пальцами в волосах и обессилено роняя голову на поджатые к груди колени. Сорвался. Силы сдерживаться его покинули.       Заткнись. Заткнись. Заткнись!       Слёзы нескончаемым потоком окутывали его лицо, пока Балан, словно молитву, повторял эти слова, пытаясь перекричать собственный внутренний голос, и с силой сжимал собственные волосы. Сухие губы от давления зубами ещё сильнее потрескались, а затянувшая глаза пелена не позволяла разглядеть даже собственные колени.       Хотел? Получи, сопляк. Распишись.       Хотел. Хотел, даже не догадываясь, как сильно будет болеть всё тело. Будто вся физическая боль собралась в кокон, который разорвался ровно тогда, когда самообладание Дана дало столь глубокую трещину. Только подобно тому, как гусеница превращается в бабочку, его физическая боль превратилась в моральную.       Дан один. На трассе, которая постепенно погружается в ночные сумерки. Даже птицы не поют поблизости. Ему никто не поможет, никто не обнимет, не прижмёт к себе. Никто не скажет эту грёбаную фразу, поглаживая его по спине.       Дан один. И только он сам может себя сейчас спасти.       Балан прикрыл тяжёлые веки, выдавливая из себя остатки слёз.       Глубокий вдох — и пошёл обратный отсчёт.       Десять. В голове возник образ Тины. Слёзы на её глазах. Хаотичные удары маленькими кулачками. О, как же он хотел, чтобы ему было физически больно от этих ударов. Не лучшее начало.       Девять. Её взгляд полон ненависти. Ненависть эта настолько искренняя, без какой-либо фальши, ровно как улыбки его некогда живых товарищей, навсегда застывшие на черных гранитных плитах. Отвратительно. Дан презирает себя. Хочется выпустить пулю в висок. Хотя бы ослепнуть, лишь бы не ощущать каждым сантиметром кожи весь яд, который она выпускает, глядя на него так.       Восемь. «Ублюдок. Выродок. Чудовище. Убийца. Ненавижу.» Её взгляд слишком красноречив, что даже в душу лезть не приходится, чтобы понять, каким Дан предстает перед ней. За секунду самый любимый человек вот так просто может стать чужим. Больно. Ему так, сука, больно.       Семь. Любимый голос произносит такое отвратительное «не прикасайся ко мне». Словно шрам, вырезанный тонким лезвием ножа на его сердце. Медленно. Болезненно. С водопадом крови из груди. Убийца — клеймо, которое с ним на всю жизнь.       Шесть. Он смеётся. Громко. Беспрерывно. Больной ублюдок. Защищается от правды, которую она с такой лёгкостью выплевывает ему прямо в лицо. Вот, посмотри, тварь. Это твоя сущность. Это и есть ты — ничтожный, жестокий, высокомерный. Катишься в преисподнюю в попытке побороть зло, а сам не понимаешь, что самый главный в его грязном логове.       Пять. Короткая вспышка перед глазами перебрасывает его в окоп, когда она украдкой наблюдает за ним, касается его лица. Будто всё это было секунду назад. Нежно. Шепчет. Затихает. Пропускает между дрожащими от холода и страха пальчиками его спутанные волосы. И поёт. Настолько ангельски чисто, что сразу можно понять — это не её жизнь, не её место. А он — не её человек. Эта мысль — удар под дых.       Четыре. Ещё вспышка, и они сидят в машине. Дан смотрит на дорогу. Тина смотрит в пустоту. Уставшая. Невероятно красивая.       Три. Он совершенно не успевает подумать, когда резким движением вытягивает её с пассажирского сиденья, грубо прижимает к машине и накрывает её губы. Ему чуждо думать рядом с ней. Ему хорошо. Ему чертовски хорошо.       Два. Толчок. Хлопок. И левая щека горит от слишком точного удара. Тина смотрит на него, а Дан никак не может отсортировать по полочкам все её эмоции в этот момент. Любовь? Ненависть?       Один. Он не успевает раскрыть рот самостоятельно, чтобы хотя бы что-то произнести. Вместо него это делает Тина своим языком. Немного неумело, зажато. Ему нравится. Он пытается прерваться словами, но сквозь поцелуй слышит приказ не многословить.       «Так точно, моя любовь…»       Ноль. Он погибает. Из-за неё.       «И кто ещё из нас жестокий убийца?»       Он погиб. Ему совершенно не жаль.