kill them all

That either way he turns — I'll be there Open up your skull — I'll be there Climbing up the walls

Radiohead — Climbing Up the Walls

В мягкой постели до непривычного уютно. Остывая под кондиционером после странного, но ни капли не трудного дня, Юнги задумчиво плюёт в высокий белоснежный потолок и находит его неприлично чистым: в приюте над его кроватью кто-то «до» оставил крошечное багровое пятно, ставшее впоследствии мысленным ориентиром. Юнги не нравится чистота. Юнги не нравится запах чистящих средств и химикатов, которыми иногда приходится пользоваться, избавляясь от ненужной плоти, а больше всего не нравятся слишком на первый взгляд непорочные люди, полностью прогнившие изнутри. Ким Тэхён, думает Юнги, не такой. Ким Тэхён, думает Юнги, ни разу не чистый снаружи, рождённый с грязной ложкой во рту, да и внутри в его душевном озере никто не живёт: разъедающая кислота от несправедливости мироустройства убила всех хрустальных золотых рыб, и теперь его желания никто не в силах исполнить. Никто, кроме Юнги. Почему Юнги так уверен в том, что Тэхён через некоторое время к нему придёт? Потому что он видел это в его глазах. В этих глазах, в этих глубоких, потемневших от мрака внутри проницательных глазах желание избавиться от оков. Желание вырваться, скрыться, сбежать. Там боли столько, что можно пить её вёдрами, но никогда не доберёшься до дна. Там ненависть к своей слабости, к миру, к тем, кто сделал его ничтожным и пустым. Там нереализованные, сотканные из душевной рвоты порывы взять в руки нож и всадить его своим обидчикам между глаз. Там загнанный в клетку укрощённый зверь, и Юнги может его отпустить: в его руках так кстати материализовался ключ, и этот ключ лежит рядом на постели в кожаном чехле. К этому ключу Ким Тэхён прикасался так, словно после долгих поисков в целую жизнь наконец-то обрёл заветный святой грааль. И настолько же, насколько Юнги уверен, что Тэхён не расскажет о его самом большом секрете никому, он знает, что ему просто некому о нём рассказать. Что он получит, сдав Юнги? Какую выгоду из этого извлечёт? Без Юнги у него не останется той хрупкой, вспыхнувшей внутри обжигающим чёрным пламенем мечты. Без Юнги он не сможет решиться обнажить спиленные клыки и растерзать глотки тех, кто исполосовал его тончайшим кнутом. Без Юнги он будет протирать собой грязные полы заброшек только ради того, чтобы другие могли утолить свою жажду возвыситься над слабым, указав ему, что он просто мусор, который можно без зазрения совести затоптать. Юнги дал Тэхёну надежду в пяти необходимых словах и точно уверен в том, что она не умрёт. Тэхён, вероятно, тоже не хочет умирать, хоть и пытался уже: Юнги до сих пор помнит укалывающее отчаянием ощущение от прикосновений к тонким шрамам, которым едва ли несколько лет. Поворачиваясь на правый бок, протягивая мозолистые пальцы к чехлу, Юнги откидывает тяжёлую крышку и ведёт подушечками по холодной стали ствола там, где совсем недавно оставлял крупицы своего страха и восхищения Ким Тэхён. Юнги словно может чувствовать их, словно может собрать, как капли испарины на окне, когда за пределами единственного во всём мире убежища небеса проливают слёзы по тем, кого больше нельзя спасти. Но Юнги может. Юнги может всё для Тэхёна изменить. Зачем ему это? Почему он сейчас так одержим? Для чего раскрыл себя, зная, что всё может пойти прахом, зная, что люди — ненадёжны в своих обещаниях держать рот на замке, даже если чувствуют, что их могут убить? Юнги профан в психологии, но уверен, что всё дело в нём. Юнги не интересуют другие люди, но сейчас его интересует Ким Тэхён. Интересует его жизнь, интересуют его предпочтения, увлечения и то, чем он обычно занимается в течение дня. Юнги интересует о нём совершенно всё, и он точно знает, где эту информацию достать. Но сейчас его волнует другое. Сейчас Мин Юнги не в состоянии адекватно мыслить и рассуждать. Он дышит глубже из-за сдавившего тисками грудь возбуждения, прикрыв глаза, и останавливает пальцы на рукояти, обхватывая там, где обхватывал её Ким Тэхён. Он едва ли понимает, почему так горячо внизу живота, едва ли понимает, почему томительно прикусывает нижнюю губу, но осознаёт, что только что лишился последней капли стыда, а обратной дороги для него уже нет. Ему тесно в прижимающих член к животу трусах, ему тесно в огромной комнате, которая теперь кажется карцером два на два. Прогоняя в мыслях каждый безумный момент, сглатывая громко, так, что кажется, будто это может разбудить всех смольных демонов, мирно спящих внутри, Юнги откидывает голову в подушки и забирает с винтовки восхищение и страх, чтобы размазать их по совершенно другому стволу. Закрыв глаза, не в силах больше созерцать до омерзения белый потолок, Юнги тянет пальцы к ширинке и освобождает от удушающей тесноты возбуждённый член. Он редко когда удовлетворяет себя сам, предпочитая кончать глубоко внутри случайного партнёра на очередную холодную ночь, но сейчас просто не может устоять: образ Ким Тэхёна, ласкающего его убийственную суку возлюбленную, вызывает необъяснимый экстаз. Юнги отчаянно хочется, чтобы он был сейчас здесь и обхватывал своими длинными тонкими пальцами его горячую плоть. Юнги безумно хочется, чтобы обводил нежными подушечками уретру, смазывал естественной смазкой головку, едва касаясь чувствительной кожи под ней. Ему так сильно хочется, чтобы он, наклонившись к уху, вылизывал его так мокро, что текло бы по шее вниз, но остаётся только, захлёбываясь в обжигающих выдохах, скользить с нажимом по жилистому стволу, смочив узловатые пальцы вязкой слюной. Юнги не ощущает стыда. Юнги понимает, что от своих желаний не убежать. Юнги знает, что его больная тяга к огнестрельному оружию, наложившаяся калькой на избитого паренька, чью порванную рубашку он сейчас сжимает в другой руке, неправильна и мерзка, но доводит себя до яркого оргазма, кончая на крепкий живот. Позволяя лёгким напитываться кислородом, которого было так мало в фантазии на троих, он успокаивает воспалённый разум и разглядывает влажную от спермы ладонь, испытывая лёгкое отвращение от самого себя. Ему непривычно. Ему странно настолько, что почему-то хочется сорваться с места и замести все следы, но в то же время спокойно и хорошо, даже если сперма неприятно подсыхает на животе. Его порыв мало чем можно объяснить, да и рассказывать о нём он бы никогда не стал, но понял бы его Ким Тэхён? Как бы он отреагировал на то, что Юнги только что кончил с его образом в своей голове? Впрочем, всему своё время. Впрочем, у них всё ещё впереди. С постели совсем не хочется вставать, но Юнги собирает последние остатки разлитых каплями пота по чёрному пледу сил и плетётся в душ, смывая с себя Ханнам-дон, заброшенный магазин и маленькие синие следы по бокам, которые подарил ему на прощание Ким Тэхён. Подарил, к слову, он не только их, но и заинтересованность в ком-то, которой не было уже давно, и это вызывает в Юнги отголоски старых и забытых за ненадобностью эмоций, но их предназначение всё равно трудно для него распознать. Он может чувствовать и ощущать, может испытывать удовольствие и боль, но что там дальше, внутри, остаётся для него запретной территорией, обтянутой колючей проволокой настолько высоко, насколько хватает души. А если ли она у него вообще? Существует ли или является выдумкой, чтобы вызывать вину и определять границы человечности, в которых Юнги потеряться проще, чем в тёмном лесу? Едва ли это те мысли, которым хочется придаваться после очередного убийства и дрочки на то, на что обычные люди никогда не станут дрочить, так что полотенце на голову и в лёгких пижамных штанах до кухни, чтобы наконец-то взять заветную банку пива и ноутбук с компьютерного стола. Желание узнать о Ким Тэхёне всё — вплоть до цвета его трусов — всё ещё слишком сильно, и Юнги, отпивая большой глоток, садится на постель и открывает крышку ноутбука, удобно облокачиваясь на прохладное изголовье спиной. Ему едва ли хочется сейчас с кем-то говорить — скорее безмятежно уснуть, — но он кликает на разработанную специально для него программу и по защищённому каналу видеосвязи пытается дозвониться до того, кто является посредником между ним и организацией, подкидывающей заказы раз в месяц или два. Противные гудки врезаются в голову и вызывают лёгкое раздражение, но Юнги запивает их пивом и протяжно выдыхает, когда на мониторе появляется явно отвлечённый от каких-то важных дел информатор Ким Намджун, с которым делил комнату в приюте в последний год. — Ты чем-то занят? — видя замешательство на его круглом и румяном лице, Юнги усмехается в камеру и откидывается чуть назад, чтобы позволить Намджуну лучше рассмотреть свой обнажённый влажный торс. — Или, может, кем-то? — Только если самим собой, — тяжело вздыхая, скользя по коже Юнги оценивающим взглядом, Ким Намджун поправляет чуть взъерошенные волосы и устраивается на стуле поудобней, добавляя добродушному настрою немного льда: он хоть и не от мира сего, но точно такая же машина для убийств, правда что проржавевшая уже — информаторы зачастую пистолетов в руки не берут. — Как там дела с наркоторговцем из Ханнам-дона? — Мёртв, как твои осветлённые волосы, — шутник из Юнги никакой, но не подшучивать над Ким Намджуном нельзя: он обворожительно злится, закусывая кожу щёк, а Юнги слишком потешно за ним наблюдать. В каком-то смысле Намджун для него одна из причин, почему стал немного мягче после выпуска, да и вообще научился хоть как-то жить. — Следов я не оставил, на камерах не засветился, да ты и сам всё знаешь лучше меня. Плёвое, в общем, дело. — Когда-нибудь твоя уверенность в «плёвости» дела выйдет тебе боком, Мин Юнги, — обычно мягкий и бархатный голос Намджуна сквозит колючей сталью. Он имеет на это право. Только он может отчитывать Юнги и оставаться целым и невредимым, — так что прекрати быть настолько беспечным, ладно? И накинь на себя рубашку. Ты же знаешь, как я к тебе отношусь. — Она не моя, — проследив траекторию намджунова взгляда, Юнги и сам натыкается на рубашку Тэхёна, которая всё ещё лежит на постели. Он её выкинет чуть позже. Наверное. Может быть. — И я прекрасно знаю, что ты передёргиваешь на меня по ночам. — На тебя трудно не передёргивать, когда ты такой, — улыбаясь одними уголками безумно пухлых губ, Намджун поправляет свободную белую футболку, обнажая кусок глубоких ключиц, и пристально через камеру смотрит Юнги в глаза, — но ещё труднее смотреть на твои шрамы, зная, что один из них остался из-за меня. — Отсыпь мне немного своей человечности, а, — прикрывая глаза, спасаясь от взгляда, прожигающего до самых костей, Юнги хрипит с долей сарказма и стаскивает полотенце с головы, чтобы накрыть им плечи и слишком большой, на правом, рваный от ножа шрам. — Мне давно на него плевать, а ты до сих пор помнишь об этом пустяке. Четыре года, казалось бы, уже прошло. Юнги встретил Ким Намджуна совсем не так, как привыкли встречать друг друга обычные люди, не слишком заботящиеся о завтрашнем дне: в залитой его же кровью кабинке туалета со спущенными штанами в тщетной попытке отбиться от возомнивших о себе слишком много борзых щенков. Юнги и раньше видел, как самые отбитые воспитанники приюта насилуют других, и раньше ощущал это на себе — разве что поставил в этом вопросе точку раз и навсегда, проткнув член одного ублюдка палочками для еды в попытке себя защитить, — но настолько яростного желания кем-то овладеть в чужих глазах он не видел ещё никогда. И если в глазах паршивого щенка, схватившего Намджуна за окровавленный зад, было желание подчинить и взять, в глазах Намджуна пылала ярость и ненависть настолько концентрированная, что ей можно было без физического контакта заразить. И Юнги заразился. Юнги тогда поймал его вовсе не умоляющий о помощи взгляд, но проникся им, пропустил через себя и выпустил в мир в виде метких ударов по хлипким телам, но и у хлипких тел были свои козыри в рукаве, ведь трусы всегда действуют исподтишка: так Юнги получил большой шрам на правом плече, отбивая Намджуна от озабоченных псин. Обошлось, на самом деле, малой кровью с его стороны, даже если существовала вероятность больше никогда не взять в руки винтовку и быть списанным в утиль, но насильники пострадали сильнее и кого-то из них даже пришлось собирать по кускам, впрочем, Юнги не особо любит об этом вспоминать, а вот Намджуна, судя во всему, вся эта ситуация до сих пор тяготит. Если у Юнги спросить о друге, он назовёт Намджуна, даже если они не дружили совсем. Если у Юнги спросить, что ему помогло пройти путь обучения до конца, он скажет, что это всё Ким Намджун со своей гениальной головой. И если у Юнги узнать, как он обуздал свою ненависть, взрастив глубоко внутри для неё надёжный загон, ответом всё равно будет Намджун, привязавшийся к нему пиявкой после того, как его защитил. Юнги вовсе не добрый малый и совсем не думает о других, но в тот момент кинулся в драку лишь потому, что прочувствовал его боль и не хотел, чтобы это дерьмо чувствовал кто-то другой: Намджун нашёл в этом нечто прекрасное и с тех пор всё время держался ближе, наполняя Юнги информацией о внешнем мире, ведь в приют он попал в шестнадцать и мог многое ему объяснить. Они прошли вместе через воняющий гнилью ад. Они проползли по нему без страха, ободрав о торчащие куски засохшей плоти животы. Они делились друг с другом переживаниями, мыслями и планами на жизнь, когда пытка подойдёт к концу, а ещё делили на двоих тела, познав удовольствие от секса, когда казалось, что он создан лишь для того, чтобы унижать. Юнги потерял с Намджуном девственность. Юнги впервые кого-то поцеловал. И поделился тем, что у него внутри, Юнги тоже с Намджуном впервые, ведь только он мог его понять и принять. Только он смотрел на него, как на израненного жизнью ребёнка, а не на оружие, способное безжалостно убивать. Они поклялись друг другу дойти до финишной черты без потерь, и вот Юнги болтает с Намджуном из относительно уютной квартирки, снова убив, а Намджун всё ещё хочет его познавать, даже если после выпуска они пошли по совершенно разным путям, только чудом встретившись вновь. Юнги не поверил своим глазам, когда его новым информатором год назад оказался Намджун, а Намджун тихо улыбался в объектив камеры и говорил, что безумно скучал и совсем не против к нему прийти, но им, как оказалось, нельзя. Нельзя вступать в физический контакт по правилам организации, и Юнги не стал их нарушать: к Намджуну он не чувствует ничего, даже если иногда что-то сворачивается в пестрящий острыми лезвиями клубок внутри. У Намджуна философия во многом отличается от кровавой философии Юнги. Намджун намного человечнее, добрее и пропитан знаниями о мире, которые до сих пор недоступны Юнги. Намджун знает, что такое дружба, привязанность и даже любовь, но совсем не может ему объяснить: его пространные слова остаются лишь далёким эхом в забитой простыми истинами голове. Намджун сложный, непонятный и раздражает иногда. У Намджуна приятная во всех отношениях внешность, выбеленные до платинового блонда жёсткие на вид волосы, внимательные большие глаза и безумно длинные ноги, которыми он стискивал его бока по ночам. Намджун высокий, стройный и смог бы сойти за одну из знаменитостей с билбордов в метро, но реальность, к сожалению, такова: он сидит в своём убежище двадцать четыре на семь перед мониторами и следит, чтобы у Юнги не было никаких проблем. У Юнги их и нет. Кроме, пожалуй, одной. — Прошло четыре года, а мне до сих пор это снится по ночам, — отхлёбывая из большого стакана с какой-то миленькой зверушкой давно остывший кофе, Намджун не сводит с лица Юнги глаз, и от этого неловко немного. Неловко, потому что теперь у Юнги появился кто-то другой, кого хочется защищать и оберегать, как Намджуна в самые тёмные дни. — Кстати говоря, ты что-то хотел? Редко когда ты связываешься со мной первый. — Проницательный, как и всегда, — легко усмехаясь, похрипывает Юнги, зачёсывая подсохшие волосы чуть назад пятернёй. Намджуну определённо нравится на это смотреть. — Мне нужна кое-какая информация для одного дела. Подробностей раскрыть не могу. — Это для тех заказов, что ты берёшь в даркнете? — у Намджуна есть одна неприятная информаторская черта вытягивать из людей всё, что только можно и нельзя, и Юнги иногда хочется ему хорошенько за это втащить. — Нет, Намджун, это личное, — осаждает его интерес со льдом в глубоком хриплом голосе Юнги, и Намджун неосознанно дует свои невозможные пухлые губы, что-то неразборчиво бубня себе под нос. — Ким Тэхён. Мне нужна вся доступная информация на школьника лет восемнадцати, живущего недалеко от меня. — Когда тебя начали волновать школьники? — забивая в базу данных имя, что Юнги ему назвал, Намджун с подозрением смотрит в камеру, но отвлекается от неозвученных нравоучений, наблюдая за медленно скользящим по губам языком: Юнги знает, на что надавать, чтобы Намджун прекратил намджунить и раздражать. — А когда тебя начала волновать влажность моих губ? — Юнги не то чтобы старается, но говорить с томным придыханием выходит очень даже сносно: Намджун отводит в сторону чуть потемневший взгляд и сосредотачивается на том, о чём Юнги его попросил. Сбор информации занятие не самое быстрое, а наблюдать за Намджуном скучно до зевоты: отставляя ноутбук чуть назад, Юнги встаёт с постели и идёт к большому платяному шкафу. Нашаривая пальцами внутри едва заметный рычаг, он отстраняется и с трепетом наблюдает, как открывается проход к драгоценному арсеналу, пропуская по телу крупные мурашки, стряхивая их плечом. Осматривая покоящиеся на полках винтовки, пистолеты и ножи, Юнги удовлетворительно хмыкает и идёт обратно к кейсу, возвращая свою хорошо потрудившуюся «возлюбленную» на законное место: он бы даже почистил её от остатков пороха и пыли, но необходимости в этом сейчас нет. Необходимость, на самом деле, только одна: убрать её подальше, иначе Юнги выкинет какое-нибудь ещё более нездоровое дерьмо. Про Glock 28 он не забывает тоже, вешая его на прозрачную подставку в углу, и теперь ничто не мешает Юнги быть обычным парнем двадцати двух лет. Разве только информатор на мониторе ноутбука всё ещё напоминает о том, что он точно не обычный, хоть иногда очень хочет им быть. — Это он? — доносится до Юнги приглушённо, когда он тонет в широкой черной футболке и привычно укладывает волосы назад. — Красивый очень, только взгляд у него грустный слегка. — Ты бы тоже был грустным, если бы получал по этому красивому лицу практически каждый день, — Юнги неожиданно для Намджуна появляется перед камерой и внимательно рассматривает кусок профайла с фоткой на повёрнутом к нему мониторе: и вправду грустный, хоть и выглядит, как все эти айдолы с обложек журналов, иногда попадающихся на глаза. — И это он, да, только это ещё не всё. — Нет, серьёзно, — в звонком голосе Намджуна непонимания столько, что его улавливает даже Юнги, — зачем тебе профайл обычного школьника? Его заказали? — Твой нос слишком маленький, чтобы совать его не в своё дело, — Юнги совсем не раздражён, но с кряхтением плюхается на постель и подбирает под себя подушки, закапываясь в них с головой: проницательности у Намджуна не занимать, так что смотреть ему сейчас в глаза вообще не вариант, ведь если он узнает настоящую причину, лично приедет и даст ему смачного пинка под зад. — Я пока не могу тебе ничего сказать, но мне ещё нужна информация на всех его одноклассников. Сможешь управиться за полчаса, пока я готовлю и ем рамён? — Ну и мудила же ты, Мин Юнги, — чуть обиженно сопит Намджун, дырявя пристальным взглядом монитор, но для Юнги его поведение не является чем-то из ряда вон: он привык ко всем его загонам, хоть иногда очень хочется взять и хорошенько его чем-нибудь придушить. — Мало того, что ничего не рассказываешь, так ещё и издеваешься. Впрочем, мне не привыкать, — Намджун тоже давно к нему привык, хоть и драмы ради вечно разводит какое-то наигранное дерьмо. Ему скучно одному в четырёх стенах. Юнги знает это лучше других, — только не ешь у меня на глазах. От одного вида рамёна хочется блевать. Юнги его понимает. Юнги тоже настоебенил всевозможный рамён, но с тем ритмом жизни, по которому он живёт, очень трудно находить время и силы на удовлетворение базовых потребностей: в сутках для этого слишком мало часов. Юнги хоть и способен позаботиться о себе — в приюте не было такого понятия, как «забота о других», — растрачивать на готовку бесценное время выше его сил, поэтому очередная пачка в кипящую воду и к концу немного сыра, бекона и одно яйцо. Втягивая в себя обжигающую горло лапшу, краем глаза наблюдая за Намджуном, попивающим свой дрянной кофе из кружки с каким-то зверьком, Юнги нехотя вспоминает давние времена и то, как было необходимо прикусывать его пухлые губы, чтобы он потише стонал. Воспоминания прогоняют по загривку лёгкий холодок, но Юнги больше не испытывает того, что каждую ночь в аду вырывалась из груди в попытке разделить одно дыхание на двоих. Всё в прошлом. Юнги не хочет возвращаться туда, так что Намджун сейчас всего лишь информатор, с которым отношения примерно такие же, как и со всеми остальными, кому не посчастливилось его узнать. Пустая кастрюля отправляется в раковину, а Юнги, захватив ещё одну банку пива, на кровать. За окном давно стемнело, и безумно хочется спать: он чувствует это из-за разрывающей рот зевоты, хоть в комнате ничего не изменилось вообще — плотно закрытые тяжёлые шторы отрезают любой внешний свет. Намджун на другой стороне монитора бегает по строчкам текста взглядом, задумчиво мычит и время от времени закладывает руки за голову, неосознанно зевая следом за Юнги, но ничего не говорит, и эта тишина, в которой слышно лишь лёгкое гудение его системника, стоящего на столе, создаёт в тёмной комнате необходимый комфорт. Намджун всегда был таким. Намджун всегда успокаивал безумный внутренний мир Юнги, и в каком-то смысле потерять его после выпуска из приюта было так же тяжело, как потерять родителей в девять, но если спросить у него, что он чувствовал в тот отрезок времени, слов на ответ не хватит, ведь их попросту нет. — Понятия не имею, на кой чёрт тебе целый класс посредственных школьников, но один из них крайне интересная личность, — нарушая глубоким голосом почти хрустальную тишину, Намджун переводит уставший взгляд на объектив, и в его глазах всё читается без лишних слов: там омерзения столько, что хватит на нескольких человек. — Чхве Канмин сын генерального директора довольно известной фармацевтической компании, и его отец, к слову сказать, один из наших клиентов: он недавно заказывал у другого исполнителя своего конкурента. — Покажи-ка мне его, — Юнги не видит лица школьника из-за ракурса, но уже догадывается, кем он может быть. Вот прям третьим глазом чувствует, потому что такие совпадения самое любимое и отлично разбавляют скучную жизнь. — Может, ты всё же расскажешь, зачем тебе всё это? — Намджун разворачивает к нему монитор и качественно выполняет свою работу, задавая слишком много вопросов, но Юнги не будет на них отвечать: он прекрасно знает, что в противном случае Тэхён может серьёзно пострадать совершенно от других рук. Лицо школьника с фотографии совсем недавно столкнулось с его кулаком. Лицо школьника с фотографии несколько часов назад вместе со своим хозяином протирало грязный пол. Внезапно громко и хрипло рассмеявшись, заставив Намджуна от удивления подскочить, Юнги переваливается на спину, не в силах унять практически истерический смех, и понимает, что скучно в ближайшее время точно не будет, понимает, почему борзые школьники вели себя именно так. Да, на фоне Чхве Канмина Тэхён просто жалкий червяк. Да, у этого отброса денег столько, что его папаша наверняка спонсирует их школьный фонд. Да, в каком-то смысле он имеет право смотреть на других сверху вниз, но Юнги скорее собственными руками выдавит ему глаза, чем позволит смешивать Тэхёна с дерьмом. Для Юнги чужая ниша в обществе не имеет значения, пока у него есть винтовка и право вычищать из прогнившего мира мусор для самого себя. Для Юнги папаша издевающегося над Тэхёном школьника всего лишь ещё один власть имущий, на которого глубоко наплевать. Если надо, он его убьёт. Если надо, он спокойно вырежет всю его семью одним острым ножом. — Мир так тесен, даже несмотря на то, что пиздец как огромен, да? — просмеявшись, утерев выступившую влагу с глаз, Юнги повернулся обратно к ошарашенному Намджуну и протянул руку к прикроватной тумбе за пачкой сигарет. Не то чтобы он курит слишком часто, скорее просто балуется: подсаживаться плотно из-за здоровья ему нельзя, но сейчас просто безумно хочется закурить. Даже сильнее, чем после яркого оргазма от больной фантазии, которую до сих пор не может переварить. — Иногда он умеет меня удивлять. Он прекрасен в своей отвратительности, да, Намджун? — Если бы я не знал тебя настолько хорошо, подумал бы, что ты тронулся умом, — Намджун серьёзно хмурит брови, да и в целом его выражение лица пасмурное настолько, что хоть дождь иди, но Юнги знает, что при случае он всё равно сможет его понять. Он всегда понимал. — А я и тронулся, — прикуривая, пуская дым в монитор, Юнги ставит рядом пепельницу и смотрит на Намджуна чуть серьёзнее, растягивая губы в ядовитой ухмылке: впервые за долгое время он чувствует себя живым. — В общем, объяснения от меня будут как-нибудь потом, но за помощь спасибо. Позже отведу тебя в хороший бар, если, конечно, ты не боишься остаться с дырой в черепе. — С дырой в черепе, полагаю, остаться боится любой здравомыслящий человек, но тебя я иногда боюсь больше, — Намджун совсем не лукавит и кривит душой: Юнги и вправду очень страшен, когда дело касается того, что может разрушить его хрупкий мир. Он сталкивался с поглощающей любой свет пустотой в его глазах слишком много раз, и это зрелище было одним из тех, что обычно снится в потных кошмарах по ночам. — И я тебя понял. Перекину профайлы через пару минут. А ещё, — он снова пристально смотрит в объектив, разминая тонкие ловкие пальцы, которые так нравилось посасывать и ощущать в себе, — звони почаще, ладно? Мне тут жесть как скучно в окружении холодных компов. — Ничего не могу обещать, — Юнги не может обещать вправду. Намджун — главный отголосок той жизни, что закончилась три года назад, и видеть его чаще, чем раз в месяц, губительно для лёгких: курить приходится намного чаще, чем в обычные дни. — И, Намджун, — он зовёт его чуть ласковей, чем всегда, и эта неестественная теплота в хриплом голосе вызывает сильнейший диссонанс, — спасибо, что тогда позволил себя спасти. Не в силах больше вынести созерцание намджунова удивлённого лица, Юнги завершает видеозвонок сам и какое-то время задумчиво курит в потемневший монитор: на нём отражаются теперь только его пустые лисьи глаза, в которых давно не горит для других свет — мотыльки на него не летят. Юнги бы и сам, честно говоря, не хотел, чтобы хоть кто-то находил в нём приют, но Намджун в своё время сделал это без лишних слов, игнорируя его гнилую суть, и теперь Юнги хочет, чтобы Тэхён взял с него пример, даже если конец их истории, которая ещё не началась, будет точно таким же, каким был в персональном аду на двоих. Юнги это необходимо. Юнги хочет этого прямо сейчас. И прикоснуться к Ким Тэхёну хочется так, что горят подушечки пальцев и снова настойчиво ноет внизу живота. Затушив окурок в пепельнице, Юнги нашаривает рукой окровавленную тэхёнову рубашку и подносит её к лицу, через секунду с омерзением отбрасывая прочь. Он — глупо это отрицать — совершенно, как и сказал Намджун, тронулся умом, но сумасшедший в этом мире далеко не Юнги: не он сделал себя таким. Не он оставил себе психологическую травму, указывающую, как ему жить. Не он сделал так, что иногда бывает чертовски зависим от других. Не он взрастил в себе желание защищать слабых лишь ради того, чтобы успокоить всех демонов в голове. Юнги эгоист. Юнги думает только о себе, ведь другие не заслуживают и миллиметра пространства в его мыслях, но он не станет от этого убегать. Он позволит этому чувству взять над собой верх, ведь быть холодным монстром и оружием для убийств бывает слишком утомительно двадцать четыре на семь. Файл от Намджуна приходит в самый подходящий момент: неумелое самобичевание резко отходит на второй план. Открывая его и бегло пролистывая несколько страниц, Юнги устало прикрывает глаза и пускает профайлы в печать, чтобы удобно завалиться с ними на подушки и хорошенько их рассмотреть. Забирая из принтера кипу бумаг, он падает обратно в постель, ищет самый главный для него лист и откладывает в сторону остальные, смотря на фотографию Ким Тэхёна из-под прикрытых ресниц: он и вправду красив до безумия, но грусть в его взгляде заставляет задуматься о совершенно другом. Как давно его травят? Из-за чего и почему всё началось? Пытался ли он дать отпор или с самого начала знал, что тягаться с сынком богатого папаши всё равно, что подписать себе приговор? Юнги хочет узнать. Юнги обязательно узнает, но оставит это на завтра, а пока скользит взглядом по другим строчкам, неосознанно прикусывая губу. Ким Тэхён. 30.12.2001 — восемнадцать лет. Группа крови AB. Адрес ему известен. Последний класс старшей католической школы для мальчиков Донсан. Мать Ким Юна, в поле «отец» прочерк, братьев и сестёр тоже нет. Учится на стипендию и похвально, занимая высокие места, каких-то значительных заметок в школьном деле, кроме прогулов, у него нет, да и в целом профайл слишком чист для того, кто постоянно — насколько предполагает Юнги — ходит в школу в ссадинах и синяках. Может, конечно, по лицу его практически не бьют — крисятническая тактика, чтобы и дальше продолжать издеваться, не привлекая слишком много внимания, — но Юнги уверен точно в одном: учителя игнорируют ситуацию Тэхёна только из-за того, что папаша Чхве Канмина подкармливает их со своего стола. И они скорее выкинут Тэхёна из школы пинком под зад, чем попытаются хоть что-то сделать с мелким выблядком, для которого другие люди лишь раздражающий фон. Забивая контактный телефон из личного дела Тэхёна в смартфон, Юнги ещё раз кидает взгляд на его лицо и неосознанно касается кончиками пальцев чуть опущенных уголков губ, фантазируя, как бы выглядела на них широкая улыбка без отчаяния и боли от других. Юнги чувствует себя дураком, идиотом, у которого нет на Тэхёна совершенно никаких прав, но почему-то так хочется им обладать. Почему-то хочется забрать его к себе, укутать в этот самый плед и говорить с ним ночи напролёт о каких-нибудь мелочах. Юнги мог бы рассказать ему о книгах, которых он тайком прочитал в приюте, но так и не смог понять, а Тэхён — Юнги уверен — смог бы для него их объяснить. Он смог бы так много всего, будь рядом, прямо здесь и сейчас, но Юнги знаком с Тэхёном от силы полтора часа, да ещё и пообещал его убить. Вопрос «что со мной не так?» Юнги старается себе не задавать — он знает, что ответ на него снова забросит в прошлое, полное засохшей крови, — но ему вправду хочется, даже если это ничем нельзя объяснить. Это не любовь с первого взгляда, о которой рассказывал ему Намджун, да Юнги и не знает, как любовь вообще распознать, но что-то такое, что забирается под кожу и остаётся там до тех пор, пока не вскроешь острым ножом. Откладывая профайл Тэхёна на прикроватную тумбу, Юнги берётся за ещё двадцать семь и находит всех пятерых, вздыхая громко и тяжело: то, что они в одном классе, делает существование Ким Тэхёна в пределах школы и за ней ещё хуже, чем Юнги себе представлял. Неосознанно сжимая листы в кулаках, пытаясь успокоить бесконтрольно накатывающий гнев, Юнги снова тянет пальцы к пачке сигарет и хочет залезть в неё с головой: одной сигареты явно мало, чтобы утихомирить его злость. Запоминая все имена, адреса и любую другую информацию, которая может понадобиться в зависимости от тяжести их грехов, Юнги встаёт с постели, захватывая с собой кипу больше не интересующих его личных дел, и идёт в ванную, зажав тлеющую сигарету меж сухих губ. Оставив для себя только один самый важный лист, он откидывает крышку зажигалки, поджигает ненужный мусор, представляя, как горят, извиваясь в агонии, пять выблядков без души, но вместо них пылает только бумага, и Юнги от этого немного жаль. Выдыхая терпкий дым, размывающий его абсолютно безумное выражение лица, он скидывает догорающие листы в раковину и просто ждёт, пока они превратятся в пепел, чтобы полностью о них забыть. Наблюдая за пляшущим сумасшедшие танцы в раковине огнём, усадив крепкую задницу на холодную ванну, Юнги думает, что заходит слишком далеко, думает, что лучше отпустить мысли о Тэхёне и просто продолжать относительно приюта спокойно жить, но его глаза, его бездонные, наполненные болью и отчаянием глаза, до сих пор словно бы перед ним. Юнги не может прогнать это наваждение из своей головы. Юнги не может отказаться от Тэхёна, пообещав себе его спасти. Он точно уверен, что Тэхён обязательно придёт, ведь кто ещё предложит ему убить ублюдков, отравляющих его жизнь? На такое способен только Юнги. Только он может Тэхёна от них защитить, потому что ему плевать на чужой статус, плевать на деньги и то, кем имеющие в этом мире власть выродки могут себя считать: перед его снайперской винтовкой все равны. Она их судья и палач. Она выносит решение: кому жить, а кому с дырой в хрупком черепе умереть. Она прекрасней всех, кого встречал в этой жизни Юнги, но, как оказалось, Тэхён тоже может на это звание претендовать. Смывая пепел в канализацию, Юнги больше не наблюдает в зеркале свою безумную часть, с которой пришлось смириться и научиться жить, и идёт в кухню, сбрасывая дотлевший окурок в мусорное ведро. Найдя в себе силы помыть посуду и попить перед сном воды, он в полусонном состоянии гасит повсюду свет и на ходу сбрасывает футболку, забираясь под тёплое одеяло с головой. Ощущая что-то инородное телом, вытянув вещь из-под себя, он снова смотрит на тэхёнову окровавленную рубашку и понимает, что немного ему соврал: она вполне ещё может сгодиться для носки, если её постирать, но Юнги почему-то хотелось видеть на Тэхёне что-то своё. Ещё бы его сейчас в кровать, но для всего своё время и свой час, а пока Юнги проваливается в глубокий без кошмаров сон.

***

Хоть Юнги и уверен, что Тэхёну попросту незачем и некому о нём рассказать, после недолгих раздумий решает за ним проследить. Стоя ранним утром у его дома чуть в отдалении, надвинув козырёк любимой черной кепки на суженные внимательные глаза, он видит его относительно широкую спину через пятнадцать минут недолгого ожидания и следует за ней по пятам на расстоянии достаточном, чтобы не упустить из виду и потерять. Тэхён идёт в наушниках — Юнги жутко хочется узнать, что за музыка играет у него в голове, — не обращая внимания практически ни на что, но достаточно аккуратно, наверняка боясь ненароком задеть кого-нибудь плечом. Он не горбится, не шаркает и двигается очень уверенно для забитого школьника, каким предстал перед Юнги вчерашним днём, однако опущенные плечи всё равно выдают в нём марионетку, которой надоело плясать под дудку других. Католическая школа Донсан за две станции от Тонмё — Юнги до сих пор в лёгком удивлении от того, что он учится именно там, — и Тэхён сворачивает в метро, ни разу не обернувшись назад: Юнги безумно хочется посмотреть, как чувствуют себя ссадины на его лице, как и на то, что на этот скажут его учителя. В принципе, в том, что они не скажут абсолютно ничего, но парнишку обязательно вызовут на ковёр запугать лишением стипендии или ещё чёрт знает чем, Юнги уверен примерно процентов на девяносто девять из ста, ведь иначе просто не может быть. Он мало знает о мире и махинациях, проворачиваемых на каждом углу, но за три года работы столкнулся с разной степени паршивости дерьмом и прекрасно видел, как сильно любят получать на лапу даже те, кто, казалось, служит богу, которого Юнги разве что может провертеть на хую: бога для него не существует, а вот дьявол вполне имеет место быть, и этот дьявол восседал на кресле директора приюта, иногда улыбаясь так, что тряслись колени и хотелось сбежать. Поезд подъезжает к платформе, и Юнги заходит с Тэхёном в один вагон, становясь с ним практически плечом к плечу: там людей столько, что ему едва ли придёт в голову вертеться по сторонам, а для Юнги это отличный шанс всё-таки рассмотреть его лицо. Кидая на Тэхёна быстрый внимательный взгляд, зная не понаслышке, как сильно он иногда пугает людей, Юнги тихо хмыкает себе под нос и понимает, что навыки макияжа у Тэхёна вполне себе неплохи: синяки замазаны настолько хорошо, что их практически не видно, а вот ссадины аккуратно заклеены пластырем, что в целом совершенно не портит общий внешний вид — он красив даже со всем этим инородным дерьмом на лице. Красив безумно, так, что впору трубить об этом на весь мир, но вместо этого Тэхён стоит, опустив прикрытые каштановой чёлкой глаза в пол, и наслаждается музыкой, напоминающей Юнги меланхоличные вайбы Ланы Дель Рей. Станция Хехва после смены ветки не заставляет себя долго ждать, и Юнги протискивается сквозь толпу за спиной Тэхёна, испытывая жуткую аллергию на большое скопление людей: всё же он привык передвигаться по городу в привычном обличии призраком, а сейчас кряхтит, наступает кому-то на ногу, бегло извиняется и всё же вываливается на платформу, замечая Тэхёна за секунду до того, как он затеряется меж других. Прибавляя шаг, он нагоняет его за несколько секунд и снова следует тенью, испытывая от слежки совсем иные чувства, чем всегда. В обычное время это просто работа. В обычное время Юнги виртуозно делает то, что привык, но сейчас ему очень сложно оставаться в стороне: Тэхён выглядит слишком одиноким в потоке точно таких же понурых школьников, спешащих на первый урок. Юнги хочется подойти к Тэхёну и хлопнуть его по плечу. Юнги хочется улыбнуться ему пусть и натянуто, едва ли понимая, какие эмоции должен выражать на лице, но попытаться этой кривой улыбкой согреть. Ему так отчаянно хочется показать другим, что Тэхён не одинок, что у него есть тот, кто может защитить от всего и всех, но остаётся лишь тихо за ним идти, не привлекая лишнего внимания, ловко лавируя меж людей. Что сейчас чувствует Тэхён? Страшно ли ему возвращаться туда, где его ждут только унижения и боль? Что он будет делать в классе, когда столкнётся со вчерашними ублюдками, которых Юнги здорово потрепал? Он уверен, что они выведут его из класса и снова побьют. Уверен, что Тэхён не ждёт ничего хорошего в этот день, и решает, что проследить за ним и в школе было бы в самый раз: проблема только в том, что остаться там незамеченным будет намного труднее, чем на любом другом задании — слишком много любопытных глаз. Проследовав за Тэхёном до чёрных ворот, подмечая всё, что может помочь ему осуществить не слишком искусный план, Юнги на ходу достаёт из рюкзака жилетку известной курьерской службы и накидывает поверх кожанки, доставая следом небольшую папку, в которой всего несколько пустых листов. Стараясь не оглядываться по сторонам, Юнги тихо выдыхает и идёт за Тэхёном через не слишком надёжный пропускной пункт, кидая безликое: «Доставка для госпожи Чон». Охранник не обращает на него внимания, пялясь в телефон, и Юнги бегло осматривает огромную территорию, неосознанно сравнивая её с приютом, в котором всегда было трудно дышать. Стараясь двигаться чуть медленнее, не обращая внимания на школьников, выбегающих из-за спины, он без труда заходит в здание школы, не забыв про вездесущие камеры, и бесшумно провожает Тэхёна до класса 3-3, чуть не столкнувшись с ним взглядами около шкафчиков, вовремя успев за них завернуть. Ориентируясь в пространстве, прикидывая, куда выходят окна просторного светлого класса, в котором Тэхён сидит на последнем ряду, Юнги не задерживается слишком надолго и следует дальше, ища взглядом подробную карту школы, чтобы при случае знать, где залечь на дно. К счастью, такая находится около лестницы четвёртого этажа, и Юнги подробно зарисовывает её в памяти — она у него почти фотографическая, — решая осмотреться на крыше и в целом там немного отдохнуть. Не привлекая лишнего внимания, возвращаясь назад, он ещё раз окидывает взглядом класс и находит в нём вчерашних порядком помятых ублюдков, тихо усмехаясь самому себе: выглядят они не слишком хорошо, но живо обсуждают что-то в кругу, косясь на Тэхёна из-за плеча. Юнги это не нравится ровно настолько же, насколько не нравится прозвучавший для начала урока сигнал, но он всё же заворачивает на лестницу, не встречая по пути взрослых, словно всем на безопасность в школе абсолютно плевать. На просторной крыше припекает утреннее солнце и слепит глаза: Юнги надвигает козырёк кепки ниже и внимательно осматривается вокруг, не забыв отметить в памяти все места, в которых можно затаиться и кого-нибудь — Тэхёна — избить. Таких на огромной территории школы находится чуть больше, чем дохуя, и Юнги разочарованно вздыхает, понимая, что при случае может не успеть Тэхёна спасти. Хочет ли он быть спасённым — вопрос логичный, но Юнги и его себе не задаёт, ведь Тэхён чётко дал понять, что пока не нуждается в нём, решив ему не доверять. Юнги понимает отчасти его стремление быть особняком, учитывая, что доверять в наше время никому нельзя, да и доверие штука такая, что если потерять его один раз, потом будет очень трудно и тяжело, но он докажет Тэхёну свою искренность, даже если в ней проскальзывает корысть. Навязчивым он не будет и появляться, как чёрт из табакерки, не собирается тоже каждый раз из-за пустяков, но если пустяковые разборки перерастут в серьёзные травмы, ему будет плевать даже на то, что его совершенно рядом с Тэхёном не должно быть. Забираясь за небольшое подсобное помещение, решая дождаться там окончания урока и чуть-чуть подремать, Юнги зажимает меж губ сигарету и плюёт на то, что на территории школы курить категорически нельзя: он-то не школьник давно, хотя побыть им хоть один день был бы совершенно не прочь. Выдыхая сизый дым в высокое небо без облаков, он откидывает голову назад и думает, что всем детям в этой школе крупно повезло, думает, что им никогда не придётся пережить того, что переживал Юнги девять лет. Они беззаботные. Они могут спокойно дышать. Они проходят историю, языки и до кучи ещё всякого ненужного в повседневной жизни дерьма, но никогда не будут препарировать на уроке извращённой анатомии свежий из карцера труп, который совсем недавно сидел позади и молился о том, чтобы дожить до утра. Им не нужно изматывать себя нечеловеческими тренировками, после которых невозможно стоять, не нужно перебарывать душу и рвоту, нажимая на спуск. И терпеть боль от ударов кнутом за малейшую ошибку им тоже ни к чему, если их родители, конечно, не садисты, накладывающие на них калькой свои нереализованные мечты. Юнги неуютно здесь. Юнги хочет отсюда сбежать. Докуривая, отбрасывая окурок далеко от себя — пусть олухи охранники помучаются с объяснениями у какого-нибудь ублюдка на ковре, — Юнги достаёт из кармана потрёпанный жизнью iPod и включает самый любимый альбом Radiohead, который услышал ещё в приюте, найдя диск с плеером на чердаке. Прикрывая глаза, расслабляясь в музыке, что всегда дарила ему покой, он абстрагируется от мира и проваливается в чуткую полудрёму, дав себе на отдых время до обеда, не забыв ухватить краем глаза расписание для учеников. Ему всё ещё кажется странным и неправильным нахождение здесь, он всё ещё не находит себе оправданий лучше, чем «я так хочу», но в каком-то смысле вся эта ситуация заставляет его серьёзно обдумывать вещи, до которых в обычное время он не дойдёт. Юнги ведь тоже когда-то был обычным беззаботным ребёнком. Тоже ходил в школу — пусть и начальную, — бегал с кем-то по изумрудному в воспоминаниях полю, пиная со смехом мяч, но всё это пошло прахом в один единственный день: в день, когда очнулся между мёртвыми родителями, захлёбываясь в их крови. И ведь он до сих пор не знает, кто их убил. Не знает почему, для чего и зачем. Он в своё время напрягал Намджуна, потому что ничего не смог найти сам, но и Намджун развёл руками, сказав, что невозможно найти то, чего нет. Юнги сдался тогда. Юнги тогда нашёл их ячейки в колумбарии и просил прощения за то, что он чертовски плохой сын, но почему-то ему было абсолютно плевать. Он забыл о них. Они больше не вызывали в нём каких-то ностальгических чувств: Юнги искал справедливости только для себя, но забыл об этом, столкнувшись с ещё одной высокой стеной. Он, впрочем, вполне резво может лазать по ним, в процессе практики сломав себе пару костей, но эта — непреодолимая. Юнги не знает, что может за ней найти. Альбом Ok Computer проигрывается в четвёртый раз, а Юнги слишком надоело сидеть задницей на голом бетоне: она чертовски саднит. Поднимаясь из тесного угла, нехотя разлепив напитанные пустотой глаза, он убирает плеер обратно в карман, решив прогуляться по крыше и заодно понаблюдать за происходящем внизу: судя по крикам разной степени громкости, обед уже начался. Оглядываясь по сторонам, убеждаясь, что в окнах здания напротив из красного кирпича никого нет, он собирается идти к бортику, но замирает на мгновение и слышит со стороны входа на крышу шум: с еле уловимым скрипом открывается входная дверь. Чертыхнувшись, пожалев, что вообще встал, Юнги тихо отходит обратно и подпирает стену спиной, надеясь, что никому не придёт в голову к нему заглянуть. Незваный гость — такой здесь, впрочем, Юнги — подходит ближе, останавливается совсем рядом, так, что он может слышать его размеренное тихое дыхание, и к облегчению идёт как раз туда, где самый лучший обзор. Юнги не может видеть его из своего укрытия, чётко отслеживая шаги на слух, а ещё облегчённо выдыхает и понимает, насколько глупо сейчас выглядит, но отчаянное время требует отчаянных мер. Отрываясь от тёплого бетона, не в силах подавить в себе интерес, он делает два бесшумных шага вперёд, осторожно выглядывая из-за стены, и его сердце на мгновение замедляет свой ритм: на расстоянии метра в три стоит Ким Тэхён. Юнги узнаёт его по спине и каштановым мягким волосам, с трудом убивая в себе нездоровую тягу подойти, оплести его талию руками и крепко к себе притянуть. Юнги не задаёт себе глупых вопросов по типу «почему он именно здесь?», но старается практически не дышать, наблюдая, как Тэхён облокачивается руками о высокий парапет и свешивает голову вниз, наверняка рассуждая, останется ли после падения с пятого этажа в живых. Такая вероятность, определённо, есть — смотря как и куда упасть, — но Юнги не хочет об этом думать, как не хочет думать о том, что в этот самый момент Ким Тэхён прикидывает в голове, как бы эффективнее себя убить. Он уже пытался, наверное, далеко не один раз, и Юнги так сильно сейчас хочется его от всего этого мрачного дерьма оградить, но Тэхён, видимо, не собирается сегодня умирать: он разворачивается к убежищу Юнги лицом и садится на бетон, облокотившись на парапет спиной. Юнги становится легче. Юнги понимает, что он просто решил убежать от главных проблем в тихое место, где никто не сможет его найти: вполне неплохой ход, да и он сам, находя состояние Тэхёна точно таким же, каким было с утра, больше не думает о всяких паршивых вещах. Времени на обед ещё хоть отбавляй, и Юнги, стараясь не шуметь, принимает более удобную позу, наблюдая, как Тэхён достаёт из кармана пиджака не менее старый потрёпанный жизнью Walkman, наверняка тоже находя в музыке спасение и покой. Когда-то она обнимала Юнги, укутывая собой. Когда-то она стала единственным, что соединяло с реальным миром, от которого хотелось сбежать. Когда-то он сидел в промозглом углу точно так же, как сидит сейчас на этой дрянной крыше Тэхён, и музыка тихо нашёптывала ему о том, что всё будет хорошо, даже если вокруг разливались реки крови. Что она шепчет сейчас Тэхёну? О чём он мечтает больше всего, закрывая глаза? Юнги хочется подойти и спросить. Юнги хочется протянуть руку к тэхёновой смуглой щеке и сказать, что больше не нужно думать о смерти, сказать, что всё и вправду может быть хорошо. Если у него в то время не было никого — Намджун появился лишь под конец, — у Тэхёна теперь есть Юнги. Он здесь. Он прямо рядом с ним. Он негласно оберегает его и согласен делать это бесчисленное количество раз, но его мысли сейчас больше смахивают на одержимый бред: он понимает это лучше кого бы то ни было ещё, но уже ничего не сможет изменить. Он вляпался. Он увяз. Он медленно тонет в холодном мутном озере в глубине души, и на дне его едва ли ждёт хоть что-то хорошее. Наверное, это пройдёт. Быть может, если Тэхён не придёт через месяц, или, может быть, два, Юнги сможет о нём забыть. Точно сможет, ведь и о Намджуне он практически забыл, даже если тот почти каждый месяц напоминает о себе. Тэхён не двигается, опустив голову на грудь, и Юнги медленно оседает по стене вниз, устав стоять на ногах. Он смотрит на него пристально, не отрывая глаз, и ему кажется, что Тэхён сейчас самый одинокий человек на всей чёртовой пропитанной гноем Земле. Ему кажется, что он тот самый пятидесятидвухгерцевый кит, поющий на отличной от других частоте, и совсем никто не сможет услышать его скорбную тихую песнь, но её слышит Юнги. Он слышит её так отчётливо и громко, что хочет об этом кричать, но продолжает безмолвно на Тэхёна смотреть. Он теперь не одинок. Он может изменить в своей жизни абсолютно всё. Стоит только сделать пару шагов. Стоит побороть несгибаемую гордость и позволить себе побыть слабым, позволить расслабиться хоть на пару часов. И даже если Юнги хочет сделать это исключительно для себя, даже если он всё-таки омерзительный эгоист, разве кому-то будет хуже? Он не разбирается в таких вещах. Не замечая, что время следующего урока уже подошло, Юнги крупно вздрагивает, услышав непривычный сигнал: в приюте у них был противный звонок. Тэхён вздрагивает тоже, поднимая глаза, и Юнги только чудом успевает втянуть голову за угол подсобки, почти встречаясь с ним взглядом второй за сегодня раз. Его сердце, кажется, быстрее стучит, а ещё внутри сворачивается что-то колючее, похожее на испуг: он не чувствовал этого уже давно и сейчас ощущает себя намного страннее, чем в прочие дни. Если бы Тэхён его заметил, что бы он сказал? Испугался бы, как он сам, или разозлился и прогнал? Принял бы он его желание следовать по пятам или обратился бы к копам, опасаясь за свою жизнь? Юнги надеется, что при случае он всё же сможет его понять, хоть совсем не понимает самого себя. Как не понимает и того, что Тэхён уже несколько минут как ушёл, пока Юнги предавался ненужному самобичеванию в своём душном углу. Сладко потягиваясь, с хрустом разминая затёкшую шею, Юнги понимает, что необходимости в засаде на крыше больше нет: если ублюдки не тронули Тэхёна на самом большом перерыве, не тронут и до конца учебного дня. Да и, если логически посудить, трогать Тэхёна именно сейчас вообще не вариант: на нём и так слишком много ссадин и синяков. Понимая, что беспокоился всё же зря — если это вообще беспокойство за Тэхёна, а не за самого себя, — Юнги ещё раз окидывает взглядом территорию школы и очень хочет узнать о её директоре несколько важных вещей. Обещая вернуться с кое-каким оборудованием и совсем другим прикрытием, он спускается по лестнице и без труда находит беспечно открытый чёрный ход: идти обратно через пропускной пункт слишком подозрительно, учитывая, что он провёл в школе несколько часов. Выходя на тихую улицу, ощущая жуткий дискомфорт в животе, Юнги смотрит на часы, ещё раз прогоняя расписание в голове, и идёт в сторону ближайшей забегаловки, где подают на вид неплохой нэнмён: самое то при такой жаре. С удовольствием поедая холодную лапшу, почему-то вспоминая, что Тэхён во время перерыва на обед совсем не поел, Юнги чувствует немного вины и даже заказал бы ему позже на дом курочки и чего-нибудь вкусного ещё, но выбрасывает эту идею в мысленную урну, находя её бесконечно тупой: если бы он был знаком с Тэхёном чуть больше, чем два часа, это вполне бы имело место быть, но он для него всего лишь тот, как обработал раны и пообещал убить. Нет, серьёзно, Юнги, конечно, верит, что Тэхён обязательно к нему придёт, но пришёл бы он после такого сам? О том, что он иногда идиот, Юнги знает лучше других, но в этом едва ли есть его вина: ему просто не объяснили, как в некоторых щепетильных ситуациях поступать. И вроде как угроза убить — самый лучший вариант, чтобы расставить точки над «i», но, наверное, можно как-то иначе и проще. Можно же, да? С нэнмёном покончено, а времени до конца уроков ещё полно. Прикидывая, чем бы себя занять, Юнги вспоминает о небольших вопросах к директору тэхёновой школы и шарит в рюкзаке, вытаскивая на свет божий старенькую раскладушку, которыми невероятно беспалевно пользуются во всяких детективных дорамах злодеи, думая, что так выглядят круче или чёрт знает что ещё у сценаристов этих дорам на уме. Юнги дорамы не любит, да и в целом смотрел их мельком, когда разрешали пользоваться телевизором в тёмном зале приюта, но почему-то зацепился глазом за эту маленькую деталь и нашёл её достаточно забавной, приобретя точной такой же телефон. Не то чтобы он хранил в нём контакты особой секретности, но был там один, которым Юнги — на удивление — достаточно дорожит, ведь таких мастеров в изготовлении скрытых камер и прослушивающих устройств, как Чон Хосок — выпускник того же приюта, только его невозможно было заставить убить — не сыщешь, наверное, больше нигде. Юнги понимает, что выходит за рамки своих полномочий, понимает, что если организация узнает, у него прибавится проблем, но кого это вообще ебёт? Если они относятся снисходительно к тому, что он выполняет заказы через даркнет, пара камер и жучков никого не удивит. — Хосок-а, как дела? — выходя из забегаловки, оставив прилично на чай милой женщине лет за пятьдесят, Юнги направляется в сторону остановки, услышав в трубке жизнерадостное «wazzup, bro». — Явно лучше, чем у других, хён, — щебечет в трубку Хосок, а Юнги до сих пор не может понять, как ему удалось сохранить свою индивидуальность после всего пережитого дерьма. Может статься, что это всего лишь маска, а за ней — боли столько, что не унести в двух руках, но Юнги всё же приятно полагать, что он смог оправиться после нескольких лет в приюте и действительно занимается тем, что приносит ему душевный покой. — Ты так давно мне не звонил, что я уже и позабыл, насколько твой голос ласкает слух. Если бы ты снимался в порно, я бы кончал только на твои хриплые «хм-м», «м-м» и «а-а-а». — Too much information, Хосок, — Юнги чуть усмехается в трубку, находя слова Хосока совсем не к месту, но он всегда был слишком прямолинейным, за что порядком в прошлом огребал. Как с таким болтливым языком он имеет базу клиентов больше, чем у Юнги, понять сложно, но, быть может, всё дело в этой наигранной открытости, которая совсем не выглядит таковой. — Последнее, что я хочу знать, так это то, что у тебя фетиш на мою безусловно горячую хрипотцу. — Но она реально горячая, хён, — щебечет Хосок издевательски, но тепло, и его ребяческие смешки заражают даже Юнги: он тянет губы в лёгкой улыбке и прыгает в подшедший нужный автобус, точно зная, когда ему выходить. — А ты, если я правильно понимаю, сейчас едешь ко мне? — Еду, да, — Юнги знает, что Хосок примет его в любое время, даже если перед небольшим офисом выстроится огромная толпа: когда-то он помог ему точно так же, как помог Намджуну. — Нужно кое-что у тебя купить. — Мои малышки стоят много денег, — Хосоку безумно нравится подначивать людей, но на Юнги это совсем не действует, хоть и забавно слегка, — но если ты прохрипишь, как сильно их хочешь, я сделаю тебе скидку в пятьдесят процентов и отдам в придачу своё огромное сердце. — Если мне когда-нибудь понадобится пересадка органов, я обязательно о тебе вспомню, — Юнги издевается в отместку и хрипит в трубку сильнее, чем обычно, а Хосок на той стороне громко стонет практически на весь автобус, совсем не имея стыда. — В общем, я просто хотел тебя предупредить. Забегая вперёд, скажу, что выпить с тобой сегодня не смогу, но в обозримом будущем можно собраться вместе с Намджуном в уютном баре и хорошенько прибухнуть. — Жизнь — дерьмо, — разочарованно выдыхает Хосок, но таким его не сломить, — но я не против собраться всем вместе. Мы не виделись в таком составе уже несколько лет. — Буду минут через двадцать, — Юнги устало прикрывает глаза и откидывается на спинку автобусного кресла. — Подготовь обычный комплект. Только поменьше, чтобы они совсем не бросались в глаза. — Okay, bro-o, — обворожительно тянет Хосок и отключается, а Юнги пафосно захлопывает крышку раскладушки и закидывает её обратно в рюкзак. Хосока Юнги узнал многим раньше, чем ближе познакомился с Намджуном, и этот излучающий энергию солнца паренёк всегда был для него кем-то сродни инопланетянина, или, быть может, того, чего не должно существовать на Земле, но оно почему-то родилось с надеждой на лучшее из липкой крови. Он распространял позитив, абсолютно инородный для мрачного приюта, старался искать в отвратительном каплю хорошего и улыбался настолько широко, что только ленивый не съездил по этой улыбке с кулака. И именно из-за того, что Хосока травили больше всех, именно из-за того, что не понимали, почему он смеётся, а не рыдает в грязном углу, Юнги стал защищать его от других, принимая на себя больше половины излучаемого гнева озлобленными детьми. Он делал это неосознанно и никогда бы не смог объяснить своих мотивов, но когда Хосок смотрел на него полным чего-то вязкого и тёплого взглядом, его сердцу становилось хорошо. Они не были друзьями, ведь такого понятия в приюте не существовало. Не были близки, потому что близость всегда расценивалась, как слабость, но существовали на взаимовыгодном обмене, делая поганую жизнь друг друга не такой пустой. Скрытый от любопытных глаз офис-магазин Хосока спрятался в глубине Дондэмуна, и Юнги чертыхается, устав бродить по одинаковым лабиринтам из улиц, но уметь ориентироваться на местности для снайпера задача первостепенная, поэтому к неприметным дверям он выходит даже раньше, чем того ожидал. Внутри, на удивление, никого — Хосок наверняка всех выгнал, чтобы подготовиться к встрече с Юнги — и лишь за одной дверью призывно горит приглушенный свет. Если бы он не знал о существовании электрических ламп, вполне мог бы представить себе светящиеся всеми цветами радуги хосоково тело, но горит в его кабинете только небольшой светильник, а сам он сидит в кожаном кресле, закинув ноги в тяжёлых кроссовках на стол. — А где твоя гитара? — Хосок дует соблазнительной формы губы и скидывает ноги на пол, чтобы подойти к Юнги поближе. — Я думал, ты мне сыграешь, как в старые добрые времена. Юнги играл Хосоку вправду: иногда, когда выдавалось свободное время, они под шумок уходили в самый дальний угол приюта, устраиваясь там на жёстких подушках, и неумелое бренчание на слух было для них чем-то невозможно волшебным. Сейчас он умеет намного лучше. Сейчас у него не старая акустическая гитара, у которой не хватало струн, а лучшие под вкус инструменты, да и Хосок больше не тот тощий ребёнок, размазывающий сопли по лицу: он вытянулся так, что теперь обходит по росту Юнги. У него своеобразный яркий стиль, любовь к мелким безделицам, выкрашенный в светло-русый андеркат средней длины и обилие колец на невероятно умелых руках. У него улыбка ещё шире, такая, что обнажает дёсны, а ещё куча брелоков по карманам драных джинсов и настроение по шкале на десять из десяти. Юнги трудно смотреть в его лучащиеся чем-то тёплым глаза, но он позволяет пожать свою руку и чуть-чуть к себе притянуть. — Когда-нибудь, может, сыграю, но сейчас я пришёл за другим, — Юнги хоть и нравится Хосок в каком-то смысле, но совсем нет желания разводить ностальгические разговоры по душам. — Какой ты зануда, — и даже его наигранная обида не раздражает, а вот других очень часто задевала за живое, за что он тоже получал. — Не знаю, зачем тебе мои детки в этот раз, но распоряжайся ими с умом. Они хоть и крошечные, но всё же не призраки. Если Юнги до этого момента забыл упомянуть, что Хосок чертовски скиллованный техник, у которого пальцы — национальное достояние Кореи — хотя она об этом ещё не знает, — позор на его припечённую солнцем голову. И хоть он снабжает «шпионской» техникой практически каждую весомую организацию в Сеуле, Юнги за него немного обидно: Хосок точно способен на большее, только вот сам больше ничего не хочет. Ему нравится вот так. Ему нравится знать, что с помощью его малышек разоблачают грязных ублюдков и заставляют их обливаться холодным потом и позорно скулить. Впрочем, иногда его камеры используют и в слишком омерзительных целях, но Хосок старается об этом не думать: в конце-концов он просто создатель, а что там дальше — дело не его. — Кстати, — расплачиваясь, Юнги вспоминает об одной маленькой детали, которая у Хосока должна быть с вероятностью в сто процентов, — можешь продать ремонтный костюм какой-нибудь известной фирмы? — Тебе отдам просто так, — окидывая Юнги изучающим взглядом, Хосок прикидывает его параметры на глаз и идёт к высокому шкафу, доставая оттуда небольшой свёрток. — Фирма не абы какая, так что старайся особо не светиться: там очень щепетильно относятся к персоналу, которого нет в списках. Благодаря за лучший сервис, Юнги жмёт на прощание ещё раз тонкую руку, пряча хосокову яркую улыбку в карман тесных брюк на случай непреднамеренной грусти — достать и приложить к груди, — и подхватывает маленький кейс со стола, направляясь на выход. До конца уроков время ещё есть: он никуда не спешит и заскакивает в ближайший к остановке строительный, покупая пустой ящик для инструментов, на который потом будет плевать. Если Юнги повезёт, беспечный охранник на входе снова пропустит его без проблем, только теперь он будет уже не курьером, а каким-нибудь мастером по починке интернета или что там за комбинезон подогнал ему бесплатно Хосок. Забежав переодеться в общественный туалет, Юнги после терпеливо ждёт свой автобус и едет обратно к школе, имея в распоряжении полтора часа. Выходя на остановке, вовсе не испытывая волнения, ведь проникал в различные места под видом простых работяг слишком много раз, он снова без проблем проходит на, казалось бы, хорошо охраняемую территорию, кинув лишь хриплое: «Ваша школа оставляла заявку на ремонт». Понимая, что для детей здесь вовсе не безопасно, а директора и охрану стоило бы уволить к чертям, Юнги твёрдым шагом направляется в главное здание и беспрепятственно спускается в подвал: коридоры школы абсолютно пусты. Дверь, ведущая к трансформатору, почему-то открыта чуть ли не нараспашку, радушно приглашая в себя войти, и Юнги с удовольствием принимает приглашение, с минуту разбираясь в рубильниках, прикидывая, какой лучше всего отключить. Запомнив на карте расположение кабинета директора, надеясь, что ему — или ей — хватит ума пойти разбираться с «шутниками», оставившими школу без электричества в разгар учебного дня, Юнги щёлкает несколько больших рубильников, оставаясь в полной темноте, и без труда выходит обратно, направляясь к лестнице на четвёртый этаж. Наслаждаясь обеспокоенными разговорами, доносящимися лёгким шепотком, он незаметной тенью проходит рядом со спешащей вниз раздражённой женщиной и через минуту оказывается у двойной двери, не забыв на всякий случай в неё постучать. Пока камеры наблюдения школы обесточены, а вокруг никого, Юнги открывает ящик из-под инструментов, в котором рюкзак и кейс, и бегло осматривает большой кабинет, прикидывая, куда лучше установить хосоковых детей: Юнги немного коробит с того, что он называет их именно так, но уже и сам со временем привык. Не теряя времени, выбрав лучшие из всех возможных места, в которых а) прекрасный обзор и б) никто не станет туда смотреть, Юнги устанавливает две крошечные камеры под разными углами и под кожаный директорский стул прослушку, умещающуюся на кончике указательного пальца, оставляя после себя всё так, как было до. Активируя девайсы, на небольшом мониторе разглядывая себя со стороны, Юнги удовлетворительно хмыкает и уходит, не забыв про отпечатки: перчатки и натренированная осторожность всегда при нём. Ретируясь из здания школы тем же путём, которым ушёл в первый раз, Юнги заходит в ближайший открытый подъезд и снимает с себя рабочий комбинезон, накидывая на чёрную водолазку любимую кожанку, которую еле-еле в рюкзаке уместил. Поправляя одежду, не забыв поменять кепку на родную, надвинув её на глаза, Юнги берёт рюкзак и оставляет ящик для инструментов с костюмом под лестницей, забывая о них навсегда. Выходя обратно под солнце, которое уже не так сильно палит, он смотрит на часы и понимает, что долгий день ожидания наконец-то подходит к концу: только-только закончился последний урок. Едва ли в планы Юнги входило потратить весь день на слежку за парнем, который не значится в его мысленном списке с пометкой «убить», но когда он видит его, выходящего из чёрных школьных ворот, забывает обо всём и снова следует тенью практически шагом в шаг, убедившись, что и за последние пару часов на нём никто не оставил своих следов. Расценивая это, как небольшую награду за свои труды, Юнги немного даже рад, но ему всё равно неспокойно от этих понурых, опущенных плеч. Ему бы ходить с гордо поднятой головой. Тэхёну бы смелости заявить о себе, о своей красоте и о том, какое дерьмо переживает каждый божий день, но почему-то он предпочитает молчать. Может, хочет выпуститься без проблем. Может, понимает, что смысла в этот настолько же мало, насколько мало смысла в потугах Юнги казаться немного человечнее, чем всегда. Он правда ощущает небольшой дискомфорт, полагая, что это надёжно спрятанный внутри гнев, но сердце его давно мертво, разве всё ещё продолжает качать кровь. Он не понимает, как оно может быть добрым, не понимает, как может не физически болеть, и всё ещё не понимает, почему Ким Тэхён одним своим видом заставляет бездумно следовать за собой, словно он — крысолов, а Юнги глупый и потрёпанный жизнью в попытке украсть кусок сыра грызун. Заходя вслед за Тэхёном в метро, Юнги краем глаза вылавливает одного из той бестолковой толпы, но он держится на расстоянии, кажется, не особо интересуясь происходящим вокруг, и Юнги мысленно рубит его голову огромным ножом, представляя, как подкладывает её под тэхёнову дверь: когда-то он видел, как кошка притащила своей хозяйке мёртвую птичку в качестве подарка, жаль только, что его никто не оценил. Выплывая из мыслей, чуть Тэхёна не упустив, Юнги снова заваливается с ним в один вагон, но на этот раз держится чуть поодаль, садясь напротив, но так, чтобы нельзя было разглядеть его лица. Да, совпадения, безусловно, существуют и имеют место быть, но Юнги всё же не хочет, чтобы Тэхён чувствовал себя ещё паршивей, чем уже: он просто наблюдает за ним из-под козырька кепки и резко опускает голову на грудь, когда Тэхён, погружённый в свои мысли, отстранённым взглядом мажет по его коленям и поднимается вверх, останавливаясь на бедрах, которым позавидует любой. Юнги в каком-то смысле его понимает. Он и сам, будь такие напротив, серьёзно бы на них залип. Есть ли какой-то смысл в том, что Тэхён не сводит с его бёдер глаз, он понятия не имеет, но почему-то ему горячо. Взгляд этот жжётся, колется и безумно хочется его стряхнуть, но Юнги дальше притворяется спящим и только чудом успевает вскочить, чтобы встряхнуть головой, расстегнуть на ходу кожанку — в мае вообще самое-то — и успеть за широкой спиной. Удивляясь, что Тэхён не идёт домой, а направляется ко второму выходу, он нагоняет его с расстоянием метра в два и, остановившись около столба, наблюдает, как тот заходит в небольшой 7-Eleven, проходя куда-то совсем вглубь. Магазин этот явно Тэхёну не по пути, и Юнги лишь спустя несколько минут осознаёт, что он работает в нём на полставки: об этом говорит фирменная жилетка и то, что Тэхён становится за кассу, захватив с собой несколько книг. Показательно и невероятно глупо — он видел это в фильмах и осуждал — завязав шнурки на тяжёлых чёрных ботинках, подобравшись поближе за вывеску интернет-кафе, Юнги достаёт и внутреннего кармана одну из двух оставшихся маленьких камер и цепляет её на чёрную окантовку красной буквы «P», решив всё же позже полноценно проводить Тэхёна домой. Его часов работы в магазине он, очевидно, не сможет сейчас узнать, но готов подождать в этом самом удобно подвернувшимся под руку кафе, где к тому же сможет нормально поесть: всё-таки таскаться по городу, прикидываясь ветошью, занятие изматывающее, а когда работа требует ещё и облачаться в чёрное вне зависимости от погоды, хочется умереть. Заходя внутрь тёмного помещения, оставляя Тэхёна спокойно зарабатывать себе на жизнь, он оплачивает примерные пять часов — всё-таки школьнику в выпускном классе тратить больше времени на подработку просто нельзя — и проходит за нужный компьютерный стол, удобно устраиваясь, взяв в руки меню. В нём, на самом деле, ничего из ряда вон, и Юнги заказывает банку холодного кофе, пибимпап и немного кимчи. С удовольствием набивая живот, краем глаза наблюдая за маленьким монитором, приставленным к ножке большого, чтобы ничего не упустить, он долго думает, чем бы себя занять, и решает поиграть в популярный у школьников многопользовательский шутер PUBG. Юнги так-то в играх полный профан, но как обращаться с виртуальным оружием знает лучше других: в приюте их заставляли проводить на эмуляторах бои и проигравшего всегда наказывали хлыстом. Стрелять в пиксельных человечков Юнги нравится многим меньше, чем в реальных из своей обожаемой Noreen «Bad News», но он винит уже которую катку, пропуская мимо ушей ругань не слишком скиллованных ребят, и совсем не замечает, как оплаченные часы подходят к концу. Периодически бросая на маленький монитор быстрый взгляд, успевая охватывать всё, Юнги вовремя подрывается с кресла, не успев доиграть, и в дверях кафе наблюдает за уставшим Тэхёном, машущим на прощание кому-то рукой. На улицу, тем временем, уже спустился сумрачный вечер, лаская ветром разгорячённые улицы после жаркого дня, и Юнги прикрывает глаза, наслаждаясь прохладой по чуть впалым щекам, всё так же следуя за заветной спиной, не забыв захватить камеру с безликой «P» от «PC». Не то чтобы Юнги заботливая мамочка, да и вряд ли заботиться о ком-то может вообще, но периодически оглядывается по сторонам в поиске плохих парней, которых ближе к ночи, как тараканов у кусочка сахара на грязной кухне в темноте. К счастью для себя и для них, к Тэхёну никто не пристаёт, и через недолгие двадцать минут неспешной ходьбы, он, так ни разу и не оглянувшись, заходит в свой открытый единственный подъезд. Юнги выжидает под ближайшим деревом пару минут и поднимается следом на шестой этаж, находя взглядом нужную белую — серую — дверь. Дом Тэхёна представляет из себя что-то вроде колодца и выглядит достаточно уныло, как и, в принципе, любой другой многоквартирный муравейник без лишних изысков в городе из чьей-то поганой мечты, и Юнги совсем не удивляется выставленным бутылкам из-под пива и соджу, когда подходит ближе, желая убедиться в том, что всё хорошо. Но хорошего мало. Хорошего мало настолько, что он неосознанно жмёт кулаки, когда слышит пронзительный женский голос — предположительно, Ким Юны, — а за ним пьяный мужской и умоляющий призыв Тэхёна прекратить, потому что он очень устал. Значит, отец у него всё же есть. Значит, скорее даже отчим, и этот ублюдок — недостойный жизни кусок бухающего дерьма. О том, что существование Ким Тэхёна может быть ещё хреновей, чем он себе представлял, Юнги старается не думать, но очень хочет ворваться внутрь, взять его за руку и отвести к себе. Но хотелки Юнги всего лишь хотелки, рождённые в пропитанной ненавистью душе, и он просто тихо проходит мимо, садясь рядом с потрёпанной дверью на грязный бетон. Логики в его действиях не находится никакой, но если что-то случится, если начнётся драка или невесть что ещё, Юнги точно выбьет дверь с ноги, осуществив свой больной план, а пока устало прикрывает глаза, прокручивая в мыслях всё то, что за сегодня о Ким Тэхёне узнал. Он уйдёт через пару часов, установив камеру на решётку небольшого окна.

***

Прошла неделя с начала момента слежки за Тэхёном, а Юнги выебался настолько, что и наблюдать за камерами через монитор ноутбука — у Хосока классная система с облачными хранилищами, которую Юнги не может никак понять — он пиздец как устал. Сначала ему было интересно и ненапряжно преследовать Тэхёна в течение дня, периодически зависая в различных кафе, и он даже увлечённо собирал на достаточно мутную директрису компромат, чтобы при случае прижучить позволяющую избивать Тэхёна сучку за её тощий зад, но это утомительно настолько же, насколько смотреть в одну точку часами и просто молчать. Тэхёна, впрочем, за эти дни не трогали, наверняка выжидая, пока сойдёт последний синяк, да и в доме у него вроде как не происходило ссор, кроме пьяного бухтения из-за всякой откровенной херни. В магазине, как и в школе, было достаточно спокойно, и во время небольших перерывов Тэхён поглощал много каких-то книг, не расслабляясь до самого конца. Как он вообще функционирует, не высыпаясь, Юнги так и не смог понять, но зато узнал о нём несколько важных вещей: во-первых, у Тэхёна совсем нет друзей, а во-вторых, его дежурная улыбка покупателям настолько привлекательна и тепла, что Юнги даже раздумывал зайти в магазин и что-нибудь купить. Помимо всего прочего, подкинув в костёр гнева ещё несколько дров, Юнги узнал, откуда шрамы на тэхёновых запястьях, раскопав его медицинскую карту в базе данных Намджуна, и ещё долго скрипел зубами, представляя, как Тэхён медленно режет острым лезвием тонкую кожу в попытке привлечь к себе внимание тех, кому наплевать. Едва ли он резал достаточно глубоко, всё же боясь умереть, но вожделенного спасения так и не получил, зато получил метки, которые самостоятельно не сможет свести. Поняв, что, по сути, следить за Тэхёном целыми днями смысла никакого нет, но есть смысл проверять камеру у двери, он занимается поиском нового заказа — руки так и чешутся отвести дух — и останавливается на отвратном на вид насильнике, испортившем молодой девушке жизнь: она готова заплатить любые деньги тем, кому не всё равно, но Юнги не возьмёт с неё ни гроша — ему достаточно денег, оставленных на пороге за недавний заказ. Собрав о нём кое-какую информацию через Намджуна — иногда Юнги готов его расцеловать, как в старые дни, — он теперь следит за поганым отбросом, занимая голову мыслями о другом, но ему надоедает через пару часов: всё-таки мусор — есть мусор, и он совсем не скрывает своих больных наклонностей от других. Раздумывая, как более эффективно его убрать: в мыслях каша из ограбления с ножом, наезда ночью и расправой похуже, после которой его найдут в реке Хан — Юнги хмурится, хмыкает, но пока трудно выбрать лучший вариант. Обещая подумать об этом на свежую голову после сна хотя бы на шесть часов, он возвращается под вечер домой с единственным желанием принять холодный душ, но останавливается в нескольких шагах от двери, видя то, чего сильнее всего всю неделю желал. На пороге его дома, уткнувшись носом в колени, сидит Ким Тэхён.