Ревность

Его разбудил странный запах, а ещё непонятное чувство тяжести. Ральф полежал с закрытыми глазами, пытаясь определить, где он, что он и чем пахнет? Пахло пылью, старым деревом, воском и шампунем фирмы «Феникс». Странно. Он открыл глаза и несколько раз поморгал, видно было плохо, словно через какую-то сеточку или густую марлю. А ещё хотелось пить и писать, но пить сильнее, и вообще он почему-то лежал на животе, чем-то придавленный сверху. Чем-то горячим, неровным, воняющим казенной парфюмерией. Ральф опять закрыл глаза и прислушался к организму. Он лежал на чём-то умеренно мягком, но комковато-бугристом, правой щекой, ногам и левому плечу было зябко, а спине жарко. Ныла нижняя губа, и он потрогал её сухим языком изнутри. Вроде распухла, дрался что-ли? А ещё на пояснице у него было чувство стянутости кожи, как если бы он намазался мылом или пенкой для бритья и не смыл, дав высохнуть. Он не мог понять: спит он в брюках или без, потому что до середины икры ощущалась какая-то ткань, а ниже нет, но босой — это точно. Надо бы припомнить, что вчера было с того момента, как они вышли со Стервятником из кабинета. Он помнил, как они дошли до лестницы, потом ему стало нехорошо, и они вроде как должны были выйти на улицу, но пошли не вниз, а вверх. Дальше смутно и какими-то вспышками: вроде он лежал на крыше, шел мелкий дождик, вроде была летучая мышь, или не было? Бредовые видения или алкотоксикоз? «Бляха-муха, вы можете постоять ровно хоть минуточку!» — пропищало сварливым голосом в мозгу, и Ральф поморщился. Похоже, его заманили на чердак, облили или измазали спину какой-то гадостью, воспользовавшись его состоянием, и завалили чем-то тяжелым. Ральф пошевелил затекшими плечами и тут же охнул от того, что что-то воткнулось ему под ребро. — Можно не дергаться? — попросил его стервячий голос прямо в ухо. Ах ты ж ёшки-матрёшки! Почему у него на спине лежит вожак Птиц?! И почему этот суповой набор костей такой тяжелый? Их, что-ли, вдвоём завалило? Обвал был? — Почему ты лежишь на мне? — обезвоженным горлом спросил Ральф. — Вы сказали, что это была ваша мечта, чтобы я спал, лёжа на вас, — промурлыкал, дыша в шею, Папаша. Хорошо, что Ральф лежал мордой вниз, потому что у него аж глаза заслезились от этих слов. — На спине? — непонятно зачем решил уточнить Ральф, зажмурившись. — На груди, — вздохнули ему в ухо, — но вы высказали своё пожелание и рухнули спать. Пришлось устраиваться сверху. — Я голый, — констатировал факт Р Первый, наконец осознав свое тело, и понял, что за марля висит перед лицом — волосы Большой Птицы. — Я вас не раздевал, — пояснил Стервятник, умащиваясь поудобнее на беззащитном хребте, — вы высказались в весьма категоричной форме, не допускающей возражений, и обнажились. — Ты что, тоже голый? — Мне понравилась ваша мечта, — Папаша подтянулся повыше, чтобы заглянуть в помятое лицо Ральфа, а тот подумал, что он не будет обращать внимание на то, чем там к нему прижимается бессовестная рассветная Птица. — И я решил её тоже помечтать вместе с вами. Вы были не против. А ещё вы ужасно горячий и разговариваете во сне. — В чём у меня вымазана спина? — Ральф перевел тему, как ему казалось, в безопасное русло. Стервятник, опять покатавшись по нему, подобрал волосы, и он смог увидеть, что валяется на чердаке в тёмном углу под мансардным окном, перед глазами оказалась обшитая вагонкой стена, вся изъеденная жучком. Птица как-то многозначительно захмыкал и опять завозился, царапнув бок и натягивая какую-то дерюжку повыше. — Это же не то, что я думаю? В ответ он был нежненько укушен за ухо, и костлявые длинные пальцы пробрались вниз, начиная прощупывания тазовых костей и мягких тканей. — Не-ет, — простонал Ральф, — скажи мне, что это не это?! Он попытался стряхнуть с себя налипшего наглеца, встав на колени, но был тут же облаплен, ощупан и схвачен за выступающие части тела. Ральфу пришлось извернуться, ухватив паршивца за ногу, чтобы сдёрнуть неугомонного всадника со своей спины. Стервятник ухитрился скатиться на матрас, не выпуская Р Первого из своих рук. — Хватит, — Ральф постарался вложить в голос необходимую приказную интонацию. — Я выполнил ваше желание, — прочирикал Стервятник, глядя бесовскими глазами, — теперь выполните моё. — Не могу. У меня зубы не чищены, — Ральф старался не смотреть вниз, он был морально не готов видеть голенького белокожего Стервятника под собой. — Мормышка там одна без кофе, завтрака и вообще… — Мои птички уже прибрали ваш кабинет и сварили лучший кофе в Доме из моих личных запасов. Ваша гостья будет довольна. Какова наглость! Прямо в глаза заявить, что у него есть ключ от кабинета и что он им нагло пользуется в личных корыстных целях. Ральф молчал, глядя на невозможного Стервятника. Не так он всё себе представлял, да честно сказать, он вообще боялся как-то себе это представить, страшась отпустить вожжи воображения. Кривоклювая Птица выглядела вполне довольной и счастливой и, похоже, не испытывала никакого смущения. Ох, уж эти детки Дома! — И что ты хочешь? Ну наконец-то он дождался, что Стервятник слегка порозовел, а то же лежит себе Венерой на отдыхе, как будто это в порядке вещей спать на голом воспитателе, щупать его за различные части тела и органы и требовать исполнения своих низменных страстишек. — Я хочу вас укусить. Ральф чуть не рявкнул привычное: «Сдурел?!», но сдержался, потому что вроде как после проведённой ночи они уже не совсем чужие, а почти что родня. — Кусай, — разрешил Ральф, секунду поразмышляв над предложением и сочтя его вполне приемлемым. Стервятник опять завозился, завздыхал, закряхтел, как старая бабка, и цапнул его прямо за ничего не подозревающий мирный сосок. — Всё? — уточнил Ральф, когда зелёные круги наслаждения перестали сиять в глазах. — Или что ещё? — А вы испытываете чувство вины? Ральф прислушался к себе. Он испытывал желание сходить в душ, выпить большую кружку чая, лучше две, а потом лечь поспать в нормальных человеческих условиях на родной уютной кроватке. Дискомфорт был, тяжесть в голове была, лёгкое раздражение было, а вот чувство вины отсутствовало напрочь. — Нет, а надо? — Хотелось бы, — заявил Стервятник, покусывая ноготь. — Зачем? Папаша опять закрутил носом, зачем-то послюнявил палец и стал что-то выписывать у Ральфа на груди. — Мне сказали, что чувство вины может вызвать очень жаркий… этот самый…. Ох, ну вы знаете. — Нет, не знаю, — заинтересовался Ральф, пытаясь понять, что там чертит Большая Птица. — Пирожок? — Что вы, как маленький, — зашипел Папаша и тыкнул ногтем под дых, — какой, к черту, пирожок?! Секс, конечно. Ах, вот оно что! Хотел бы Ральф знать, кто снабдил птичьего вожака такими знаниями. А ещё это значит, что тут ничего ужасного не произошло, а то, что по нему там эта ворона скакала и наслаждалась, он вполне себе переживёт. Помоется и будет жить дальше, как ни в чём не бывало. Пока Ральф одевался, собирая раскиданные по чердаку вещи и искал носки, Стервятник сидел, завернувшись в холщовую тряпку, и выглядел, как персонаж сказки «Ослиная шкура»: всклоченный, пыльный, томный и в рванине. Идти до своего кабинета предстояло с обнаженным торсом, в одном носке (второй куда-то пропал), чудовищно помятых брюках и ботинках со смятыми задниками. Красота — страшная сила! Хорошо хоть перчатка оказалась на месте. — Я вечером к вам зайду, — проскрежетал Папаша, когда Ральф кинул ему искристые штаны. Ральф шнуровал ботинки и думал, что, вполне возможно, к вечеру его и посетит необходимое чувство вины, а сейчас ему надо в туалет, в душ и чай, много чая с лимоном. — Я обещал вам выполнить ещё одно желание. О, Господи, что он тут ещё спьяну намолол?! — Вы хотели расчесать мне волосы.