Цветы и недомолвки

Мне казалось, что я никогда не найду выход. Мне казалось, я никогда не услышу свое сердце так громко

      Хосок не ходил в институт, потому что проспал. Не безответственно проспал, а отключился в шестом часу утра после длительного и мучительного приступа. Однако через пару часов он, сам не помня, как, написал старосте короткое сообщение с просьбой не отмечать его сегодня, и обещанием, что он отплатит за это кружкой кофе. И благо Хосок был у всех на отличном счету, так что он мог даже и не просить.       Окончательно он проснулся часов в одиннадцать из-за того, что ему перекрыли горло цветы. И это было настолько ленивое проявление болезни, что он даже кашлять не хотел. После душа Хосок заварил жасминовый чай и сел с ногами на стул. В голове было абсолютно пусто и с этим надо было что-то делать. Как минимум, разложить ситуацию по полкам.       Нет, не стоит понимать это неправильно — он чувствует себя разбитым не из-за отказа, потому что это было закономерно, а потому что сам (по своему мнению) все испортил, и, скорее всего, избавил Юнги от всякого желания контактировать с ним. Плюс сказывались его ночные муки, когда из него вышла целая ветка, забитая огромными цветами. В крови. Так что стоило ли думать, чувствовать себя иначе он просто не мог. Где-то на подкорке сознания Хоби понимал, что им надо поговорить. Сегодня. Потому что он честно не знает, что с ним может случиться в следующий раз, если такое вдруг повторится. Но, тем не менее, он решительно не знал, что может сказать. В голове крутились очевидные «прости», «я не хотел» и что-то вроде этого, но он знал, что это не то, что следует сказать. И «знать» не значит «мочь». Потому что чтобы выразить свои чувства, надо их иметь. А после этой ночи, кажется, у Хоби осталось только тоскливое ощущение конца и пустоты. И совсем немного сожаления.       Ведь Хосок прекрасно понимал, что виноват тут не один он, точнее, в этой ситуации виноватых нет. Есть просто непонятые. Оба. Потому что известно, какой совет может дать кто угодно какой-нибудь паре: слушать друг друга и иногда разговаривать, причем желательно прямо. И сколько из них его игнорируют? Да практически все, и это не секрет. Кто бы мог подумать, что они наступят на те же грабли.       Сегодня наметился выходной. А раз так, стоило сделать все, что Хосок так долго откладывал: хорошенько убраться, закончить ту тонну эссе, которые ему давно стоило сдать, разобрать шкаф с одеждой, что угодно, лишь бы не думать.       Хоби понял, что у него кончились дела, когда часы показывали четыре часа вечера. И с осознанием этого все те мысли, что он откладывал на потом, навалились с новой силой. Что ж, кажется, у Юнги на сегодня должны были кончиться пары, так что будет не лишним позвонить ему. Только бы он не взял трубку.       «Абонент занят, перезвоните позже» — оповещает женский голос на том конце. Замечательно, это действительно было просто…       Трель звонка и имя Юнги с его нелепой фотографией на экране. Они позвонили друг другу одновременно. Классика. Хосок дрожащим пальцем проводит по дисплею и подносит телефон к уху. — Да? «Хосок?» — у Юнги севший и усталый голос, который он пытается прикрыть чем-то похожим на серьезность. — Ну, это я. Что ты хотел?       «Ты сейчас дома? Я приеду, тебе взять еды?» — его интонации сквозят беспокойством, а Хоби вспоминает, что ничего не ел весь день. — Да, я дома, можешь приехать. И взять еды, м, отличная идея, — он говорит с большими паузами, а затем и вовсе наступает тишина, которую Чон, с огромным усилием прерывает, — Эм, я думаю, нам надо поговорить, так что давай, жду тебя.       «Да, конечно» — Мин сбрасывает, не дождавшись окончания своей же фразы. Как и всегда.       Что же, кроме шуток, теперь действительно нужно подумать, что и как он будет говорить, думает Хосок перед тем, как его накрывает со страшной силой. Это жутко. Как никогда. Даже когда он потерял сознание в институте. Параллельно он пытается собраться с мыслями, но всякий раз его отвлекает застревающий цветок, больно задевающий разодранное горло твердыми лепестками посередине.       Это все какой-то абсурд. Он не привык думать о том, что скажет, потому что Хосок из тех людей, у которых язык чуть быстрее головы. Он не привык скрывать свои положительные чувства. Не привык к тому, что ему больно любить что-то или кого-то. Потому что всякий каждый раз с радостью это принимал, и ни у кого не возникало вопросов. Почему все происходит именно так? Почему именно с ним? — Ой, да блять, — он будто сквозь толщу воды слышит эту утомленно-испуганную фразу Юнги, но не видит его. Только вскоре, когда он, похоже, приходит снова, чувствует его руку на своей спине. Обжигающую, как раскаленный кусок металла, и холодную настолько, что он вот-вот получит обморожение. Или ему это кажется. Или так и есть. Не то чтобы Хосок сейчас мог адекватно оценивать происходящее.       Хоть бы не отключиться. Хоть бы не опозориться еще сильнее. Хоть бы не… — О, ты очнулся, — откуда-то со стороны слышится облегченный вздох. Видимо, сохранить остатки достоинства не вышло. — Ну, вроде того, — Хосока бьет крупная дрожь и невероятно саднит горло. Он отпивает теплый чай, что стоит рядом с его кроватью, — Сколько меня… не было? — Минут пятнадцать. Это было стремно, не делай так больше. — От меня это не зависит, прости, — Хоби пожимает плечами и делает еще глоток. Они молчат, потому что Юнги не знает, стоит ли сейчас вообще поднимать эту тему, а Хосок не знает, как начать разговор. Но, как говорилось в классике, самое страшное — начать, так что стоит начать хоть как-нибудь. Так он и поступил, — На счет вчерашнего. Я думаю, мы не так поняли друг друга. Не совсем так. — Да, я вчера свалил, прости, — Юнги потирает глаза, и Хосок только сейчас имеет возможность рассмотреть его лицо. В комнате горит только настольная лампа, а за окном — заходящее солнце, которого, разумеется, не видно. Но оно все равно дарит красивый тёплый свет уходящего дня. И в нем Мин особенно красив. И в нем видно, как сильно он устал. Огромные синяки и мешки под глазами, отливающая зеленым кожа ясно давали понять, что он наверняка не ел и не спал. Последнее подтверждала вчерашняя одежда на нем, — Послушай, то, что вчера произошло — недоразумение, то, что я делал, ничего не значит. То есть, мы дружим столько лет, и просто переспать друг с другом было бы неправильно. Ты не считаешь? Знаешь, мне просто нужно больше времени. Хотя я понимаю, что заставлять тебя ждать просто опасно. Я не думал, что это действительно может обернуться так. — Юнги, я готов ждать, это не проблема, но скажи, мне вообще стоит чего-то ожидать? Ответь мне на один вопрос, только честно: ты любишь меня? Его голос охрипший, ему трудно говорить. Он смотрит в глаза Мину, но тот отводит взгляд. Он молчит. Хосок понимает, это сложно. Это действительно непростой вопрос в их ситуации. И сейчас Хоби не понимает, зачем он вообще спросил. Формально Юнги не может отказать, однако эта пауза говорит все за него. — Да, — в ответ на это Чон пытается улыбнуться, но, похоже, выглядит весьма жалко и болезненно, — Я серьезно, я не вру тебе. Не смотри так и не делай такое лицо. — Это какое? — Как будто я тебя ногами бил четыре дня, а ты до сих пор думаешь, что оно так и должно быть. Хоби, правда, я не притворяюсь. Я не вижу, чтобы ты мне верил. — Хен, это сложно, — Хосок вытирает ладонями лицо, покрывшееся испариной. Он никогда не говорил ему о своих чувствах, и, скорее всего, сейчас самое время, — Каждый раз, когда мне кажется, что все налаживается, и ты действительно что-то чувствуешь, ты отгораживаешься огромной стеной, и даже я не в силах понять, о чем ты на самом деле думаешь. Да я тебя умоляю, даже ханахаки не проходит, а ты знаешь, что это значит. Я буду ждать, столько, сколько тебе необходимо, но я не знаю, чего я жду. И в этом вся соль.       Юнги тяжело вздыхает и смотрит на его лицо. Долго, изучающе, пытаясь понять, что творится внутри этого солнечного парня. Что он делает не так? Разве он не пытается выжать из себя максимум нежности и видимой привязанности, на которые вообще способен? — Хосок-а, ты можешь не верить, но я люблю тебя. И если дело в том, что ты не чувствуешь себя любимым, то я сделаю все для этого. Ты не заслуживаешь всего того, что с тобой происходит. И три месяца я пытаюсь помочь тебе. Потому что мне никогда ни с кем не было так спокойно, — он отводит глаза и смотрит в окно. И вздрагивает, когда Чон берет его за руку. — Тогда мне тоже нужно время, чтобы в это поверить.

***

      Когда-то этот лист А4 был белым. Но теперь он исписан простым карандашом, и представляет собой серое месиво, в котором проглядываются иероглифы. Некоторые фразы обведены или подчеркнуты черной ручкой, но, в большинстве своем, все замазано настолько, что даже если попытаться, нельзя различить написанное. Юнги вздыхает, берет следующий лист и начинает заново. Сверяется с прошлым черновиком: выписывает темы, обрывки удачных фраз, идеи для образов. Это должно помочь собрать мысли в кучу. Он с усталым недовольством смотрит на серые слова и наливает себе еще вина в бокал. Ему определенно нужно подумать. От этой песни зависит окончательное решение продюсера: попадет он на лейбл или нет. Да, компания была весьма непопулярной и вообще никому не нужной, но дебютировать сольному артисту и без того сложно, так что кого это вообще волнует. Мин открывает на ноутбуке папку со своими прошлыми текстами и, как это бывает, не видит там ничего достойного. Хотя нет, его тексты, разумеется, всегда достойные, но сейчас ему нужно что-то выдающееся. Он отвлекается на уведомление на телефоне: это Хосок пишет, что будет минут на десять раньше, чем планировал. Не то чтобы это что-то меняло, но тем не менее.       С того разговора прошло не так много времени, и Юнги с сожалением наблюдал последствия, которые предвидел. Потому что кто бы мог подумать: человек, которому отказали, невольно дистанцируется. Это не должно быть новостью. Но это были Юнги и Хосок. И Мин надеялся, что все будет иначе. Потому что он ведь правда его любит. Если это так называется.       Ситуация между ними складывалась странная. Хотя даже не между ними. В самом Юнги. Для него что-то подобное было в новинку. Опять же, он не был нецелованной девственницей. Но это не значит, что он испытывал особо сильные чувства к своим бывшим. У него были потребности определенного рода, как и у них. Они симпатизировали друг другу, и понимали, что это не на всю жизнь. Юнги был инициатором расставаний, а не отношений. И, казалось бы, сейчас история повторяется, но дело было в другом. На этот раз он действительно дорожил Хосоком и хотел сделать все, что в его силах, чтобы он смог вернуться к прежней, нормальной жизни. И не стоит думать, что Юнги был таким уродом, которого не волновали те, с кем он встречался. Нет, он всегда был внимательным в меру, оказывал любую посильную помощь, и так далее. Но еще ни разу ему не хотелось лезть вон из кожи просто для того, чтобы кое-кто улыбнулся. Как прежде: беззаботно и тепло.       У Юнги было правило: не выносить слишком много на публику в своих текстах. Ничего про трогательные истории из детства, прошлые отношения, ненависть к себе и так далее. Это должно остаться при нем. Однако одна тема, и так давно просилась на бумагу, и, кажется, он даже сможет сделать с ней что-то стоящее.       Из потока мыслей его вырвал телефонный звонок и Мин, прочистив горло, снял трубку, даже не посмотрев на имя будущего собеседника.       «Хей, ты не хочешь мне дверь открыть, или мне на полу сидеть, как в прошлый раз?» — А ты звонил?       »… ну как минимум минут пять» — Юнги тихо ругается и, торопливо бурча извинения, идет отпирать дверь, — Я думал ты уйдешь через окно. — Ха-ха, если бы на твоем месте был кто-то другой, то обязательно. — Вау, я чувствую себя особенным, — Хосок скидывает рюкзак и тут же оказывается в объятиях Юнги, — Еще более особенным, — в его голосе сквозит удивление, и Мин уверен, что Чон улыбается. — Я пока работаю, так что можешь заняться… чем-нибудь. Я думал, что успею закончить к твоему приходу. — У меня есть с собой конспекты, не переживай. Я могу сходить в душ? А то меня выгнали из студии. Ну, ты понимаешь, сейчас одиннадцать вечера. — Без проблем, тебе не нужна одежда? — Что ты, — отвечает ему Хосок уже из ванной, — не то, чтобы твои вещи мне были малы, но мне в них явно будет прохладно. — Ты засранец, — почти беззлобно отвечает Юнги, и слышит ехидные смешки Хоби.       Если бы сейчас пришел кто-либо другой, Мина бы захватило легкое, но ощутимое раздражение, потому что его бы обязательно сбили с настроя. Но звук голоса Хосока наоборот не отвлекал, а подстегивал к тому, чтобы писать дальше. Чего-то подобного, похожего на вдохновение, у него давно не было.       Шум воды в другой комнате давно затих, и Хосок ушел заниматься своими делами, когда Юнги оглядел черновик и перечитал про себя. Сносно. Из этого может что-то выйти. Однако чего-то все-таки не хватает, то ли недостаточно выразительно, то ли звук не тот. Или все вместе. И, кажется, Юнги даже знал, как это исправить. — Хоби, — он облокачивается о дверной косяк и смотрит на то, как Чон, сидя на полу, роется в толстой тетради, — Ты не хочешь… поговорить? — Поговорить? — Хосок поднимает голову и удивлено смотрит на него. Вроде как между ними больше не происходило ничего критичного, что стоило бы обсудить. А в любых других ситуациях странно было слышать что-то подобное от Юнги, ведь он был не из тех, кто предлагал поболтать. Скорее наоборот, из него иногда нельзя было вытащить и слова. — Поговорить. — Окей, а о чем? — Мин в ответ на это пожимает плечами. — Не знаю, какая разница, мне нужно, чтобы ты говорил. — Ладно, знаешь, хен, это странно, — Хоби щурится, но закрывает конспекты и поднимается, — Ну пойдем, поговорим.       Хосок упал на стул напротив Мина, который сосредоточенно на него смотрел. Сосредоточеннее, чем обычно. Изучающе. — Говори. Неважно о чем. О танцах, о какой-нибудь рамённой, что ты ел, как прошли пары. Это не имеет значения. — Ладно, — протянул Хосок и, как это с ним и бывает, если ему дать тему для монолога, заставить его молчать было нельзя. И это отлично.       Это не был внезапный приступ общительности, просто Юнги нужно было послушать, как звучит его речь. И слушал он внимательно, иногда прогоняя про себя недоделанный текст новой песни и делая пометки на черновике.       Его новая песня не должна была быть о любви. Это довольно странный предрассудок, что если что-то написано о другом человеке, то оно должно быть о любви или ненависти к нему. Почему это не может быть просто образ? Как минимум, это интереснее и сложнее. А как максимум, да, стоило признать, что Чон вдохновлял его. Своим относительно здоровым оптимизмом, трудолюбием, непосредственностью, и при этом артистизмом, и, стоило ли говорить, что просто наблюдать за ним было уже интересно. — Ты не отвечаешь. И что ты все время пишешь, дай почитать, — Хосок потянулся к листу бумаги, но Юнги стукнул его по ладони, другой рукой закрыв записи. — Это… текст. — Текст? Новой песни? — Чон забыл о том, что должен обидеться на удар, судя по тому, как загорелись его глаза, — Не помню, чтобы ты в последнее делал что-то кроме битов. — Откуда ты вообще знаешь, чем я занимаюсь? — Ну, так как ты не особо распространяешься, я просто смотрел в твой ноутбук, когда проходил мимо. И да, я знаю, что ты не пишешь тексты на нем, но и ни блокнота, ни листов я при тебе не видел. — Ого, я что, имею дело с сыщиком? В общем, да, ты прав, но мне сказали сделать полноценную песню, и я делаю ее. Но она не готова. — И ты даже не скажешь, о чем она будет? — Не скажу. — Ты зануда, хен, — Хосок хмыкнул и уложил голову на руки, занимая половину маленького стола, — Я хочу услышать ее первым. Вживую.       Юнги закатил глаза настолько сильно, насколько мог. — А что, моего дебюта не дождёшься? — не скрывая сарказма, спросил он. — А его следует ждать? Ай, это домашнее насилие, — пискнул Хосок, когда Мин щелкнул его по лбу, — Ты хотя бы скажешь, зачем тогда тебе мои разговоры? — Мне нравится, как ты говоришь. Я хочу это использовать, — после небольшой паузы ответил Юнги, отворачивая краснеющее лицо. — Ой, это что комплимент? — Это эксперимент.       Хосок продолжил его поддевать, дразня тем, что он хотя бы так услышит от него что-то приятное. Но песня не обязательно должна быть о любви, чтобы она была признанием. Верно?

***

[У джин-хена скоро др]

[вот это у тебя новости]

[:\ пойдем за подарком?]

[сегодня?]

[Ну да]

[ладно, я сегодня свободен. пиши время и место]

[У твоей станции через час]

[окей]

      Хосок отправляет около пяти сообщений, забитых эмодзи в виде сердечек и только после последнего Юнги отвечает стикером с котом, закатывающим глаза. И это высшее проявление нежности с его стороны, насколько Хоби мог понять за это время. По правде говоря, он понятия не имеет, что дарить Джину. И, наверное, Юнги тоже не знает, но все-таки они отличные друзья, так что, наверное, он подкинет действительно стоящую идею.       Даже для конца ноября день выдается слишком промозглый и неприятный. Ветер продувает даже под тяжелой осенней курткой, так что они решают сразу поехать в торговый центр. Юнги выглядит заспанным, а Хосок полным надежд. Как обычно. Никто не говорит, но каждый понимает и оценивает то, что Хоби решил поехать с пересадкой, чтобы побыть подольше с Мином. И он в жизни не признается, что польщен этим. — Не думал, что будешь дарить? — спрашивает Хосок, пока они ждут свой заказ в чайной, — Я вообще без понятия. — Джин давно хотел какое-нибудь животное. Кажется, он говорил о сахарных поссумах*, но я читал про них, и ему придется освобождать как минимум полкомнаты для того, чтобы поставить им клетку. И брать одну бессмысленно, а ста двадцати с лишим тысяч у меня сейчас не будет. — Вау, дорогая животина. А как на счет…       Они ходят по торговому центру почти час, и, кажется, успевают обойти все магазины и поспорить на счет абсолютно всего, что можно было подарить Сокджину. Пока Хосок не поступает как Хосок. — Ты собираешься дарить двадцатитрехлетнему парню плюшевую розовую альпаку, я тебя правильно понимаю? — Юнги ощупывает игрушку, и Чон не без самодовольства отмечает, что она ему нравится. — Хен, ну это же Джин. Посмотри, они даже похожи, — он вытягивает руки вместе с ней вперед, — Она здоровенная и розовая. Не знаю как ты, но я его вижу его именно так. — Напиши это в открытке, — отвечает Мин, смеясь. — Обязательно. Осталось найти открытку. А ты что будешь делать? — В душе не ебу.       После этой фразы они ходят еще полтора часа. И никто из них не против. Потому что это практически свидание. Несмотря на то, что каждый изо всех сил старается сделать вид, что ничего не происходит, и никаких сложных и неприятных разговоров не было.       И не то, чтобы их нельзя было понять. Хосок так долго ждал ответа, что сейчас едва воспринимал весьма слабые потуги Юнги проявить свои чувства по отношению к нему. И тем не менее, он пытался. Нет, он все прекрасно видел, и понимал, однако ему было сложно оценивать их правильно. Если у них вообще была верная трактовка. А Мин в свою очередь настолько не привык к тому, чтобы совершать попытки кому-то понравиться, что это было действительно сложно отличить от его обычного поведения. Разве что он стал больше походить на цундере. И, тем не менее, надо отдать им должное, они понимали непростое положение друг друга и пытались помочь. Если это можно так назвать. Например, «случайные» прикосновения время от времени, объятия, любимая еда на ужин, и прочие знаки внимания. Можно было даже строить прогнозы на счет того, как скоро они начнут нормально встречаться. Кстати, ставки были уже сделаны, и больше всего в них верили Джин и Чимин, которые поставили по десять тысяч вон на месяц. Пессимистичнее всех был Чонгук, который уверял, что они будут тянуть до конца зимы. — Учебник по актерскому мастерству? — Все верно. — Окей, это лучше, чем альпака. Это все? — Нет, сходим в «IKEA» за суккулентами? — Юнги смотрит на Хосока таким взглядом, будто не принимает происходящее за шутку. — Ну ты же знаешь, для тебя — хоть звезду с неба. Но серьезно, ты собрался дарить кактус и учебник? — спрашивает он, выбирая открытку, — Причем он выглядит довольно паршиво. — Конечно нет, я забронировал им с Джуном горячие источники. Джин ныл, что они давно с ним никуда не ездили. Положу сюда уведомление об оплате и брошюру. — Ого, это очень круто. Стой, ты же говорил, что не знаешь, что будешь дарить? — Чон требовательно посмотрел на Мина, ожидая ответа, — Зачем мы таскались по магазинам, стой, неужто… — он растянулся в улыбке, смотря на то, как Юнги закатывает глаза. — Нет, конечно. — Я еще ничего не сказал. То есть ты абсолютно точно не хотел пройтись со мной лишние полтора часа под предлогом выбора подарка? — Ну разумеется. Пошли, я хочу поскорее это убрать, — бурчит он, кивая на книгу. — Юнги, ты все-таки цундере. — Завались. — Это прям как в аниме, ну что за прелесть.       Пока они стоят в очереди, Чон успевает отпустить еще с десяток подобных фраз, показывающих умиление, пока Юнги натягивает на лицо маску и старательно делает вид, что они не знакомы. А после он делает для себя пометку, что никогда в жизни больше не пойдет с Хоби в «IKEA», потому что, по всей видимости, его целью было полежать на всех кроватях, которые они встречают по пути. А маршрут их и не предусматривал, но Хосок явно был другого мнения.       Они останавливаются поужинать в ремённой на первом этаже. Это относительно новое место, которое, по словам одного из знакомых Хосока, было весьма приличным. По крайней мере, на вид уж точно. В меру сдержанные бежевые, зеленые и оранжевые тона, удобные диванчики, которые, благодаря высоким спинкам разделяют столы, создавая приятное ощущение приватности. В остальном это было типичное кафе с азиатской едой — такое, каким оно и должно быть. — Хосок-а, — Юнги прервал тишину, которая повисла между ними, пока они ждали заказ. Чон отвлекся от изучения меню, — У меня для тебя есть, м, подарок, — он роется в рюкзаке и извлекает оттуда фирменный пакет одного из магазинов, в котором они сегодня были. — Что это? — Хосок вытаскивает вещь, втайне наблюдая за нетерпением Мина, которое он тщательно пытается скрыть, — Это рубашка? — Да. Тебе не нравится? — Чон слышит в его голосе нервные нотки, но, не отвечая, достает одежду и начинает ее рассматривать. Это была совершенно обычная оверсайз-рубашка прямого кроя цвета хаки. Ничего лишнего, что только добавляло ей стиля, — Меня просто достали твои шутки про то, что мои вещи тебе малы, так что у меня можешь носить ее, — Хосок поднимает взгляд на Юнги, который ждал хоть какой-то реакции, и самому Хоби стоит огромных усилий не улыбнуться так, чтобы у него начало трескаться лицо, но он понимает, что ему надо продержаться хотя бы еще немного. — То есть ты купил ее для меня? Чтобы я в ней ходил у тебя дома? — Я тебе только что об этом сказал. — Правильно ли я понимаю, что раз тут нет штанов, я могу ходить без них? Мне расценивать это как намек? — Чон все еще пытается оставаться серьёзным, но с каждой секундой понимает, что ему все сложнее притворяться. — Мне тебе еще и штаны покупать надо? Если ты сам не в состоянии, то… — Юнги, да это невероятно мило, я просто в восторге, — он раскинул руки в стороны, — Ну иди сюда. — Вокруг люди. — Ой, да кому не похер? — и Хосок, не дождавшись ответа, тянется за объятьями через стол, и получает их пусть и скромно, почти неловко. Он откидывается на спинку дивана с довольным лицом, и, все еще сжимая подарок, пристально смотрит на Юнги. Тот делает вид, что не пытается украдкой взглянуть на него, вертя в руках солонку. Одна из ламп прямо за ним, так что его лица практически не видно, зато белые волосы едва светятся теплым, желтым светом.       Хосок чувствует прилив нежности и благодарности. Далеко не первый, но, явно, и не последний. С того разговора он начал замечать несколько больше. Это упрямое усердие, которое Мин проявляет абсолютно во всем, и которого никто не видит. Он чаще проявляет чувства, прикасается, по-особенному смотрит, пишет милые (это относительное понятие) сообщения. Юнги проявляет свои чувства так, как он работает, а работает он на износ.       Он мягко отбирает у него солонку и берет за руку. Их взгляды пересекаются, и Хосок не видит безграничной любви, звезд или чего-то такого. Только следы постоянного беспокойства и, появившейся только недавно тихой нежности. И Хоби готов был бы вынести еще год подобных мучений, если бы ему сказали, что Юнги посмотрит на него так еще раз.       Это могло бы продолжаться до тех пор, пока им не принесли бы заказ, однако Хосок заходится в глухом кашле, который он пытается скрыть. Он неловко улыбается Юнги, вид которого становится в разы жестче и обеспокоеннее, удаляется в туалет.       И, казалось бы, все стандартно и пора бы привыкнуть, но в этот раз что-то идет по-другому. Цветы не выходят. Они застревают в горле плотным комом, так что с ними ничего не получается сделать, и Хосоку от этого страшно. Он кашляет, выдыхает до слез в глазах, хрипит, но ему становится легче, только когда кто-то бьет его по спине. Похоже, он забыл закрыть дверь в кабинку, но оказывается, оно и к лучшему. — Они вялые? — глухо спрашивает Мин, на что Хоби пожимает плечами, не успев их разглядеть. Действительно, в весьма отвратительный ком слиплись куча помятых, больных лепестков. — Похоже на то, — не без улыбки говорит Чон. Неужели он правда идет на поправку?

***

      Вроде как, все замечательно. То есть идет так, как должно было с самого начала, если бы не было никаких проблем. Но Хосок обжаривает мясо в воке и его не покидают мысли о том, что что-то должно случиться. И ему гарантировано это не понравится. Он понимал, что опасения абсолютно беспочвенны, и он сейчас должен быть счастлив. И он пытается. И не может. Потому что после полугода едва ли не постоянной тревоги, апатии и боли различного рода, Хоби просто поверить не может в то, что все это кончится. Потому что по закону жанра, как только он расслабится, где-то вдалеке заиграет тревожная музыка, возвещающая о том, что главный босс еще не пройден.       И это просто бред сумасшедшего. Который абсолютно реален и случался с каждым вторым, кто едва не впадал, или впадал в депрессию или страдал от переработок. Вроде как, человек быстро привыкает к хорошему. Так что Хосок всей душой надеется на то, что он быстро привыкнет к тому, что ему не стоит беспокоиться о новых проблемах, которые обязательно сваляться ему на голову и обязательно будут хуже прежних. Потому что пока предпосылок не было. У них с Юнги все налаживалось, он практически расправился со своими долгами по учебе, так что сможет спокойно месяц писать курсовую. В семье все было замечательно, и последняя, немаловажная и потрясающая новость. Кажется, его заметили на том баттле, на который он ходил с Мином. Причем это был один из судей того конкурса, который он вместе с бывшей командой провалил. И Хосок понравился этому человеку.       В этом и состоит причина того, что он готовит вок, потому что это — праздник, и он еще ничего не говорил Юнги. Кстати, о нем. Хосок честно не хочет показывать свою тревогу, в частности, за их отношения. Потому что они кажутся такими хрупкими и выстраданными, учитывая, через что им пришлось пройти. И он невероятно сильно боялся их потерять. Страх абсолютно необоснованный. Ведь не было ни одного повода для этого. Хосок пытался это скрывать, но надо помнить, с кем он имеет дело. Мин слишком проницательный для того, чтобы в вечно нервничающем Хоби не замечать Хоби, который пытается казаться не таким беспокойным. И его это, по понятным причинам, волнует, если не раздражает. А это изводит Чона еще сильнее.       К тому же стоит ли говорить, что он до конца не может поверить, что он правда любим кем-то.       Музыка из портативной колонки останавливается, и вместо нее начинает играть звонок. Хосок нажимает несколько раз на экран телефона в нескольких местах, чтобы не говорить по громкой связи, и снимает трубку.       «Хосок?» — Это я, — бодро отвечает Чон, доставая из шкафа бутылку с кунжутным маслом.       «Я закончил и хотел зайти в магазин по пути. Тебе что-нибудь взять?» — Возьми сладкого вина, — промычав, отвечает он и улыбается от того, что представляет, как Юнги будет рад тому, что его позвали на прослушивание.       «Ты бы еще соджу предложил», — хмыкает Мин. — Ну хен. Зачем спрашивать?       «Тогда давай ни тебе, ни мне, и я возьму пиво». — У тебя просто денег нет.       «Нет, но это не причина», — быстро соглашается Юнги, заставляя Хосока тихо рассмеяться в трубку. — В любом случае, я готовлю, так что…       «Мне уже страшно», — он не дает Чону как следует возмутиться и завершает звонок. Хоби фыркает и закатывает глаза, зная, что его все равно никто не увидит и не услышит. Ему все еще не верится, что они могут вот так просто разговаривать, без всякого напряжения, а Хосок может больше не скрывать свои чувства. И он невероятно доволен этим.       Первое, что Юнги видит, входя в квартиру Хосока, так это ее хозяина, который с порога кидается ему шею. — Фу блять, ты холодный, — бурчит Хоби куда-то в капюшон. — Я тоже рад тебя видеть. Как ты разговариваешь со старшими? — журит его Мин, на что ему отвечают тем, что сильнее сжимают в объятиях. И он далеко не против. — Мой руки, хен, еда уже готова. Мне разобрать твой рюкзак? — Да, там особо и нечего, — пожимает плечами Мин и с неохотой отстраняется от тощего и теплого Хосока.       Хоби буквально не может наглядеться на то, как Юнги с аппетитом ест его еду так, будто он крошки в рот не брал несколько дней. Серьезно, это едва ли не самое очаровательное зрелище в его жизни. Из-за этого он сам напоминает себе периодически что-нибудь есть, потому что иногда Мин искоса на него смотрит. Не то чтобы ему хотелось похвалы, но он все-таки был бы не против ее получить. — Это вкусно, — говорит Юнги так, будто он удивлен. — Еще бы это не было вкусно, — улыбается Хосок и съедает небольшой кусочек остывающей лапши, — Юнги, у меня новости, — Мин смотрит на него пристально. Многие бы даже посчитал такой взгляд жутким или странным, но Чону, в сущности, было все равно, — Помнишь, мы ходили в клуб? — он кивает, — И знаешь, кто там был? — Люди? — Они тоже, но там был один из судей того конкурса, который мы просрали, — Юнги кивает на это заявление, а Чон продолжает, — И он звонил мне сегодня. Он нашел мои контакты у владельца и позвал на прослушивание, — Хосок честно не знает, чему радоваться больше: этой новости, или тому, как Мин от неожиданности положил кусок мяса, который он хотел съесть, обратно в тарелку. — Это… офигенно, когда прослушивание? — Перед днем рождением Джина. И не знаю, хорошо ли это, — Хосок, видя вопросительный взгляд, пояснил, — Я имею в виду, вдруг меня не возьмут? Буду убитым. — Хосок-а, брось, я уверен, ты пройдешь, — фыркнул Юнги, — Просто не переживай. — Думаешь, не стоит? — Конечно нет, — и он с аппетитом принялся за остаток своей порции, которой вскоре не осталось. — Ты не голоден? Можешь положить еще, там осталось, — с беспокойством замечает Чон. — Нет, все в порядке, просто это было… вкусно. Что? Что не так? — раздраженно бурчит Мин, видя озадаченный взгляд Хоби. Не получив вразумительного ответа, Юнги моет свою тарелку и наливает в чайник столько воды, чтобы хватило на две кружки и уходит.       Так, или у Хосока правда паранойя, или у Юнги опять что-то случилось. Он ждет, пока закипит чайник, сваливает посуду в раковину и идет к Мину, который просто сидит на диване и смотрит в окно. Вид у него немного потерянный. В комнате не горит ни одной лампы, так что тусклый свет проникает только с кухни и из окна. Единственное светлое пятно — лицо и волосы Юнги. — Хен, — Мин дергается, когда Хосок зовет его и падает рядом на диван, — Что случилось? — Все в порядке, просто я мало сплю в последнее время, — отмахивается он и устало кладет голову на спинку дивана, закрывая глаза. — По тебе не скажешь. — Нет, я просто всегда так выгляжу. — Пф, снова работаешь допоздна? — Юнги молчит какое-то время, Чон даже решает, что он заснул. — Да, над той песней, я ее писал при тебе, — он затихает еще на несколько минут, и внезапно выдает, — Кстати. — Что? — Не хочешь ее послушать? — Сейчас? — Хосок даже разворачивается корпусом и видит, что Мин, скорее всего, уже давно сидит с открытыми глазами. — Если достанешь мне синтезатор, то хоть сейчас. — Серьезно? Ты пишешь первую песню для лейбла на синтезаторе? Это очень круто, хен. А разве ты не говорил мне ждать своего дебюта? — поддевает его Чон. Мин улыбается. — Это будет дебют. Для тебя. Раз уж тебя позвали на прослушивание.       Хосок ничего не отвечает. Он смотрит в его темные глаза, похожие на антрацит, на бледном, почти белом лице. В них усталость, задумчивость, и сомнение, как будто в эту минуту Юнги принимает сложно решение, которое явно дается ему нелегко. И Хосоку немного не по себе.

***

      Если честно, Юнги откровенно колотит. Сидя на столе, он в сотый раз смотрит на свой последний текст, затем проверяет кунг пао** и возвращается обратно. И так уже пятую минуту.       Возможно, это слишком… откровенно. Может быть, вот так изливать душу в музыку было не самой лучшей идеей, особенно, если учесть, что это должны будут услышать многие люди. Или только для него все написанное слишком очевидно? Потому что со стороны это даже не было похоже на песню о любви. Ведь это и не было песней о любви. Скорее, не только о ней. Это можно было назвать потоком чувств: восхищение, уважение, теплота, трепет.       Но на самом деле, каким бы текст открытым ни был, Юнги точно знает, что он цепляет. И он с насмешкой, которую авторы обычно адресуют себе же, думает о том, что другие увидят все его мысли, и они не оставят их равнодушными.       С другой стороны, ладно другие люди, вряд ли им есть дело, но вот Хосок. Играть эту песню ему, вживую, как-то дико и, если честно, в какой-то мере стыдно. Но необходимо. Наверное. Во всяком случае, Юнги себя так успокаивает. Ведь он же обещал, что Чон почувствует себя любимым? Собственно, лучшего способа он не придумал. Его тексты всегда были похожи на оголенные провода. Ничем не прикрытое, убийственно-опасное электричество, стоит только к нему прикоснуться — серьезные травмы неизбежны. Однако сейчас он будто увеличил напряжение стократ для того, чтобы разряд был такой силы, что к нему не придется даже подходить.       Он неловко мнет и без того потертый угол листа между пальцами и потерянно улыбается. Это вновь то чувство осознанного, желанного и дикого одиночества: когда хочется максимально закрыться от человека, рядом с которым ему безмерно уютно. И этому нет внятной причины или объяснения. Быть может, это страх все разрушить, или навредить, или не сдержаться, нагрубить, что угодно. Хотя нет, есть единственная вещь, которую Юнги действительно боится сделать. Он боится разочаровать Хосока в чем бы то ни было.       Хосок задерживается. И это нормально, потому что у него, все-таки прослушивание, а к таким вещам нужно готовиться. Юнги проверяет их чат. Да, он даже предупреждал. Мин проверяет таймер, который показывает, что рису вариться еще минут пять. Что же, у него есть неопределенное количество свободного времени, и он совершенно не знает, куда его потратить.       Он заканчивает оформлять практическую работу в таблице, когда в дверь кто-то звонит. Юнги дергается и смотрит на часы. Восемь вечера. — Я опоздал? — вместо приветствия выпаливает Хосок, скидывая рюкзак. По нему видно, что он торопился и был жутко взволнован. — Нет, ты и не говорил, когда придешь, — Юнги опирается спиной о стену, принимая равнодушный вид. — А, ну, тогда считай, что я говорил, что приду к девяти, — Чон разувается и притягивает Мина к себе, целуя, — Я скучал. — Мы виделись сегодня в обед, и ты скинул мне пять фоток того, как ты едешь в автобусе, — тихо отвечает он куда-то в чужие губы, не до конца понимая, куда именно он должен смотреть. — Зануда, — тянет Хосок, закатывая глаза, — Моя рубашка у тебя? Не принесешь? Я хотел сходить в душ. — А я думал, почему от тебя так несёт, — хмыкает Мин, уходя за ней, и слышит недовольное: — Это запах мужчины, будет тебе известно. — От кого я это слышу, — насмешливо говорит он, протягивая одежду Хоби и наблюдая за тем, как он дуется, закатывая глаза, — Ты похож на рыбу. — А ты на бревно, — Чон ловко, со смехом укорачивается от подзатыльника, ныряя в ванную.       Мельком взглянув на свое отражение, Юнги видит, что улыбается. Широко, почти обнажая зубы. Такого давно не было, и он рад, теперь у него есть повод делать так чаще.       Хосок входит на кухню, все еще вытирая растрепанные волосы, и, черт возьми, у Юнги просто замечательный вкус на одежду. Потому что эта хлопковая рубашка (которая не помялась по той причине, что висела в шкафу на вешалке) сидит на Хоби просто потрясающе. Мин невольно сглатывает, потому что выглядеть так хорошо — противозаконно. Чон, не стесняясь, достает две глубокие тарелки, пока Юнги выключает ноутбук, и накладывает в них рис с курицей. Параллельно он комментирует запах еды, ее вид, и то, какой Мин молодец. И это приятно. Потому что, если честно, его редко хвалят, а что бы он ни говорил, ему этого хочется. Кажется, Хосок знает это, и с каждым своим появлением приносит новую порцию комплиментов и теплых слов. Когда они начинают есть, Чон периодически мычит и восторгается тем, насколько это вкусно, а Юнги не может оторвать взгляд от его довольного лица, которое буквально лучится радостью. — Так, я готов, а ты? — выдает Чон, когда заканчивает мыть тарелки. Юнги смотрит с долей непонимания, но вскоре до него доходит. — А, ты об этом. Да, дай только чай налить. — Чай? — взгляд Хосока многозначителен настолько, что Мин устало вздыхает. — Второй день подряд, ты серьезно? Хосок-а, это начинает походить на алкоголизм, — он смотрит почти осуждающе, но у него плохо получается, когда он видит эту улыбку. Кажется, однажды уже было сказано, что это оружие массового поражения? Так вот, не то, чтобы что-то изменилось. — Ну, предположим, ты не знаешь, чем я занимаюсь, когда тебя нет. — И знать не хочу. — К тому же шампанское за мой счет, давай. Ты выглядишь таким напряженным последние несколько дней. Надо расслабиться, — Чон смотрит настойчиво, его локоть упирается в настенный шкаф и со стороны это выглядит так, будто он пытается зажать Юнги как школьницу. — Ладно, тогда чай отменяется, тащи его сюда.       Юнги ставит свой бокал на журнальный столик, включает светодиодную ленту за синтезатором (она загорается фиолетовым) и это единственный источник света в комнате. Он призывно хлопает рукой по стулу рядом с собой, приглашая Хосока. Тот с готовностью садится. Его выражение лица, такое возбужденное и нетерпеливое, одновременно придает Мину уверенности в правильности того, что он делает, и подстегивает мысль о том, что этот концерт — плохая идея.       И он начинает играть. Мелодия немного отрывистая и ритмичная, чтобы ее было легче переложить на бит. Возможно, отстраненно думает Юнги, тогда она будет звучать немного ровнее, но явно потеряет часть своей… особенности. Личности, индивидуальности, если угодно. Сейчас она только для Хосока, и Мин смотрит не на него, а перед собой. Поэтому он не видит восхищения в чужих глазах, смешанного с трепетом и безграничной нежностью. И это он не начал петь. Его речитатив можно назвать даже мелодичным: он перетекает с высоких нот на глубокие, низкие, почти урчащие. Он попытался повторить манеру речи Чона, и, слушая свое исполнение сейчас, даже думает, что у него получилось. Он даже передал его живость, неутомимость, но все это — только в звуке. Все-таки главное тут текст. Слова, которые он произносит, едва переходя на пение, тянутся из его души, сердца или сознания, источник не имеет значения. Слова благодарности. Уважения. Отстраненные наблюдения. Все это по отдельности — просто фразы, которые служат ровно тем целям, для которых предназначены, но вместе — признание. Не только в любви. В заботе и привязанности, которые заставили ее вырасти из дружбы. — Постой, ты плачешь? — Мин нервно хмыкает, смотря на Хосока, который вытирает рукавом глаза. — Ну ты же не говорил, что будет так охуенно, — оправдывается он, — И вообще, я потею глазами.       Какое-то время они сидят молча и пьют шампанское. Юнги хочет рассказать, что стоит за этими словами, и, похоже, ему придется начать. — Как ты себя чувствуешь? Вчера не было приступов? — спрашивает Мин. Хоби пожимает плечами. — Были. Точнее даже не вчера, а сегодня с утра, когда ты ушел. Они вянут. Я думаю, я иду на поправку, представляешь? — он счастливо улыбается, смотря ему в лицо, заставляя Юнги улыбнуться в ответ. Снова наступает короткая пауза. — В общем, она про тебя, — Хосок смотрит на него и кивает, — Помнишь, ты сказал, что будешь ждать столько, сколько потребуется? Вот. Я не думаю, что смогу выразить свои чувства лучше. Все это — чистая правда. Я завтра пойду записывать демо, но решил, что ты должен услышать ее первым. Не просто как вдохновитель, — он издает немного нервный смешок, — Я надеюсь, что это соответствует тому, на что ты надеешься. Потому ты заслуживаешь получить то, чего ты ждал.       Хосок смотрит ему в глаза и видит там пропасть с тысячью звезд на дне. Он уверен, она там была и раньше, и он, скорее всего, про нее знал, но сейчас она заметна как никогда. Больше нет тумана сомнений и страха. Он наконец-то видит ту любовь, которой ждал все это время. Не выдержав наплыва чувств, он прижимает к себе Юнги, который явно хотел внятного ответа. — Это… самая потрясающая вещь, которую для меня кто-то делал когда-либо. Спасибо, — шепчет он куда-то в его волосы и чувствует, как чужие руки обвивают его спину. — Действительно? — Юнги отстраняется, не убирая рук с лопаток. Он невероятно польщен, — Серьезно, «самая»? — говорит он так, будто это риторический вопрос, на который ответ «нет». И, не дожидаясь ответа, целует Хосока. А тот не против. Он медленно, будто растягивая удовольствие, обнимает его за шею, притягивая как можно ближе. Мин зарывается пальцами в его волосы, надавливая на затылок, чтобы углубить поцелуй. Другой рукой он гладит шею сзади, проходясь по позвоночнику, от чего Хоби периодически издает тихие, низкие звуки, от которых, по правде говоря, у них обоих голова идет кругом.       Хосок немного отстраняется, разрывая поцелуй. Они сидят друг напротив друга в пол оборота и пожирают глазами, полными задавленного желания. Юнги видит, что Хоби чисто физически сложно фокусироваться на той его части тела, куда приличные люди смотрят, когда говорят. Потому что у него растрепаны волосы, а толстовка съехала, открывая ключицы. Собственно, сам Чон выглядел не лучше. — Юнги, я же правильно тебя понимаю?.. — начинает он низким, чуть севшим голосом, от которого тело Мина бросает в дрожь. — Хосок-а, мы взрослые люди, так? — Чон кивает, откровенно пялясь на все, кроме его глаз, — И ты этого хочешь? — кивок, — И я этого хочу, — он притягивает его за ворот рубашки, так близко, что между ними расстояние всего в пару сантиметров, — Так посмотри мне, блять, в глаза, и скажи, что не так. — Ну если только тебя не смущает тот факт, что у меня сейчас колом стоять будет только от твоего голоса, то все просто потрясно.       Юнги не успевает ухмыльнуться, как его втягивают в новый поцелуй, на этот раз намного развязнее, и забираются одной из рук под его толстовку, другой настойчиво придерживая затылок. Он слышит прерывистое дыхание, когда пальцы Чона задевают ребра или позвонки, обжигая кожу. И он может только смутно догадываться, что его практически нездоровая худоба и наружная хрупкость — потаенный фетиш Хосока. Его дыхание горячее. Оно мажет по щеке, скуле, на которой он оставляет невесомый поцелуй, и внимание Чона переключается на уши. Он одним прикосновением губ выбивает воздух из его легких, заставляя подавить скулеж. Но не то, чтобы Мин собирался оставаться в стороне, хотя это сложно. Сложно не расплавиться в этих руках, и не отдаться им чуть больше, чем полностью. Но у него несколько иные планы на эту ночь, и менять он их не собирался.       Хосок дразняще прикусывает хрящ, заставляя Юнги податься вперед, сжимая его плечи в руках. Он порывисто целует его под челюстью и мнет пальцами основание шеи. Ухо пронзает горячий, несдержанный стон. Хоби убирает руку с головы Мина, и он привлекает его ближе, когда чувствует, как чужие большие ладони сжимают его ребра. — Ты не думаешь, что у тебя в спальне будет удобнее? — спрашивает Хосок, прижимаясь губами совсем близко к уху. Мин, зажмурившись, кивает.       Однако спокойно дойти у них не получается. Потому что Чон предпринимает попытку прижать к стене Мина, который быстро пресекает ее, вдавливая его плечи в холодную поверхность и расстёгивая рубашку. Он видит лицо Хосока, освещенное фиолетовым светом. Не то чтобы он ему шел, но разницы в данный момент не было никакой, потому что с этим самодовольным выражением лица он выглядел просто бесподобно.       Внезапно для себя, Хосок садится на кровать и оказывается оседланным. — Отличный вид с этой позиции. Не хочешь попробовать? — спрашивает он, помогая Юнги снять толстовку, — Включи лампу, — просит Хосок. — Тебе зачем? — он задает вопрос, но все-таки тянется к выключателю светильника на тумбочке. — Ебать, — тянет Хоби, когда свет загорается. — Это восторг? — не без гордости и насмешки уточняет Мин. — Это призыв к действию, — хрипло отвечает он. Потому что надо понимать, что Юнги сейчас без шуток великолепен. Раньше об этом можно было только догадываться, двигаясь на ощупь, но сейчас его предположения не просто подтвердились, а превзошли все ожидания. Он легко касается пальцами подтянутого торса. По нему можно строить анатомическую карту человеческого скелета или мышц, но вряд ли подобное телосложение пошло бы кому угодно больше, чем Мину.       Кстати, он сам давно уже избавился от рубашки где-то в коридоре и даже сейчас не мог вспомнить, где именно. Хотя он в принципе слабо соображал в данный момент, потому что ему было чисто физически сложно сохранять ясность разума, пока Юнги целовал его выступающие ключицы и оглаживал бока, двигающиеся в такт шумному, сбитому дыханию. Кто вообще знал, что он умеет что-то подобное? Человек, который большую часть времени молчит, огрызается и не проявляет каких-либо эмоций? Это было по-настоящему удивительно, и Хосок с радостью тонул в новых ощущениях. Казалось, что с каждым поцелуем Мин расплачивается за один цветок, что когда-либо выходил из легких Чона. И если это было ценой, то он готов выдавать их пачками хоть несколько раз в день до конца своей жизни.       Хосок не выдерживает первым. Он чувствует чужую крайнюю плоть, прижатую к его бедру, и свою, которая упирается куда-то в пах Юнги. Хоби тянется к поясу его штанов, нетерпеливо подаваясь вперед. — Сок-а, — Чон выпадает из реальности, потому что никто так не произносил его имя ему на ухо, — Ты серьезно даже штаны снять не можешь? — Мне мешает одна твоя большая… проблема, — язвит он в ответ и слышит тихий, шуршащий смех.       Юнги отстраняется, и, смотря ему в глаза, руками очерчивает выступающие мышцы на шее, ключицы, пресс, и задерживается у пояса, едва касаясь его кончиками пальцев. Он будто гипнотизируют его, как змея добычу, и Хосок просто хочет, чтобы он уже съел его с потрохами. Потому что в противном случае он просто расплавиться, и тут уже ничего не сделаешь. Мин бедрами подвигается ближе, не разрывая зрительного контакта, но своими действиями заставляя Чона закрыть глаза и издать приглушенный стон. — Сделай уже что-нибудь, — тихо просит он. — М? — Юнги смещается еще раз и облокачивается на плечи Хоби, ложась на скрещенные руки, — Прости, Сок-а, я не расслышал, — в таких ситуациях принято делать взгляд максимально невинным, но нет, похоже, это был иной случай. Хосок смотрит на него из-под полуприкрытых век и притягивает за поясницу к себе, требовательно и жадно целуя. Он чувствует, как чужие губы растягиваются в улыбке, и понимает, что еще немного, и ему не потребуется помощь.       Хосок невольно отрывается, чтобы шумно, втянуть ртом воздух, потому что ладонь Юнги ложится на его член. Его бьет крупная дрожь, когда он чувствует давление и тепло чужой руки, и, кажется, умирает, когда она начинает двигаться. Мин уже не целует его, но прижимает голову к своему плечу, куда Чон совершенно бессовестно и бесстыдно стонет. Сквозь пелену удовольствия он понимает, что пора бы взять себя в руки. Точнее взять в руки Юнги. И желательно не просто в руки, но, возможно, до этого дойдет в другой раз. Он чувствует, как Мин замирает, стоит ему сомкнуть кольцом пальцы на его головке. Как он забывает вдыхать, и как напрягается, чтобы сдерживаться. Ему требуется какое-то время, чтобы привыкнуть к чужим прикосновениям, и он продолжает. Но Хосока не прельщает возможность шуметь в одиночку, так что он обхватывает свободной рукой его шею, и, прижимаясь губами, пытается дотянуться до уха, но из-за чужого особо чувственного движения, промахивается и говорит куда-то в скулу: — Тебе не стоит сдерживать себя, — то ли от его слов, то ли от тона, то ли от жара, Мина начинает трясти так, что он наваливается на Хосока и издает даже не стон, но рык. Мельком Чон думает, что это именно то, что подходит ему как ничто другое, и тут же чувствует жар, стягивающий низ живота. — У тебя же были запасные штаны? — хмыкает Юнги ему в плечо, когда дело уже сделано. Хосок кивает, пытаясь восстановить дыхание, — Это хорошо, эти ты так и не снял. Салфетки в тумбочке, — кидает он, мимолетно целуя его в щеку, встает, и куда-то уходит. По всей видимости, в душ, оставляя Хоби наедине с наконец обретенным спокойствием.