Monsters

      Гилберт вошёл в кабинет Родериха и усмехнулся: — Великий я пришёл! Прекрати мне писать, а то люди начнут думать, что мы любовники!       Родерих закатил глаза, продолжая работать с бумагами: — Гилберт, закрой дверь. Нам надо поговорить.       Гилберт закрыл дверь и, провальсировав к стулу, сел: — К чему эта настойчивость? Ты расстроен, что до сих пор не получил копию последней главы? Попроси её у Лизы. — Твоя книга тут ни при чём, — сказал Родерих, — Точнее, причём, но твоя жизнь важнее, — он посмотрел на Гилберта и вздохнул, — Ты должен прекратить писать её. — Нет, блять, — прошипел Гилберт, — Я не прекращу писать только потому, что ты считаешь Мэттью опасным.       Родерих вздохнул и помассировал виски: — Гилберт, послушай! Мэттью не просто опасен. Его слишком дорого содержать! Совет решил его усыпить.       У Гилберта кровь застыла в жилах: — Ты же пошутил, да? Они же не могут… Они не могут просто убить его. Ты точно пошутил! — Хотел бы я шутить… — пробормотал Родерих, — Они хотят убить его с минимальными потерями. Так, чтобы в итоге получить больше финансирования… Когда ты будешь дописывать книгу, они организуют «прогулку». Преступникам-тентакула даётся двадцать четыре часа свободы вместе с куратором, чтобы посмотреть, смогут ли они влиться в общество. Они поставят тебя сопровождать Мэттью и позволят ему убить тебя. После такого у них появится причина объявить Мэттью враждебным, после чего им можно будет убить его.       Гилберт покачал головой: — Бля, а меня они за что хотят убить? — Предполагаю, это потому, что если мы остановим написание твоей книги, то ты потребуешь такую компенсацию, которую мы не сможем себе позволить, — спокойно сказал Родерих, — Но если ты перестанешь её писать по своей воле, то нам не придётся беспокоиться о компенсации. Ты можешь уйти и забыть обо всём. Впервые в жизни Гилберта угрожала компания, а не психопат за решёткой. Это был новый опыт, потому что эти люди могли легко исполнить угрозу: — Ладно, тогда… Давай предположим, что я отказался. Что случится с Мэттью?       Родерих пожал плечами: — Думаю, его всё равно усыпят… Его содержание обходится нам в полмиллиона долларов каждый месяц, и это только за лекарства, — он покачал головой, — Но важно не это. Я тебя предупреждаю, потому что ты, к сожалению, мой друг.       Гилберт задумался. Если он перестанет писать эту историю, то будет жить, но Мэттью погибнет. Возможно, весьма жутким и болезненным способом. Если он продолжит писать, есть шанс, что они оба погибнут. Гилберт не верил, что Мэттью сможет убить его: — Спасибо за заботу, но я продолжу писать. — Но ты умрёшь! — закричал Родерих, — Ты совсем с ума сошёл?       Гилберт ухмыльнулся и облокотился на спинку стула: — Возможно… Но надо быть сумасшедшим, чтобы убить кого-то только потому, что он слишком дорог в содержании. И что за херня с «усыплением»? Почему вы говорите о нём, как о животном? — Он так себя ведёт иногда, что трудно говорить о нём иначе, — огрызнулся Родерих.       Гилберт уставился на Родериха: «Кем себя возомнил этот напыщенный высокомерный ублюдок? Он серьёзно думает, что лучше только потому, что человек, а Мэттью тентакула?»       Родерих закатил глаза: — Не смотри на меня так. Погоди-ка, не говори мне… Ты поддался его чарам, не так ли? Тогда тебе вообще не стоит продолжать писать эту книгу! — Заткнись к чертям собачьим, Родерих, — зарычал Гилберт, — Он не животное. Из того, что я видел и слышал, он более человечен, чем большинство людей!       Родерих ударил руками по столу: — Он убийца! Он зарезал несчётное количество человек абсолютно без причины! Он может заявлять, что боялся или защищал себя, но дело в том, что он просто убийца. — Возьми свои слова обратно! — закричал Гилберт. Он не принимал в расчёт, что преступники — убийцы. Он не мог. Иначе его работы стали бы предвзятыми. Гилберт гордился тем, что его книги не осуждают, но с Мэттью было по-другому. Не важно, как долго он будет убеждать себя в обратном, но отрицать это невозможно. — Почему я должен отказаться от правды? — прошипел Родерих. Они стояли друг напротив друга и бросали такие гневные взгляды, что воздух запах озоном. В любой момент могла начаться драка, в результате которой кто-то из них точно оказался бы в больнице со сломанным носом.       Но до того, как началось кровавое побоище, появилась Элизабет: — Привет, Родди, пойдём на ланч… Так, так, так, что здесь вообще происходит? — Родди снова засунул себе шило в жопу, — прорычал Гилберт. Нахмурившись, он отошёл к Элизабет, — Плевать я хотел на твои слова. Я закончу эту биографию, даже если она будет моей последней.

***

      Чтобы привести в порядок мысли и забыть о разговоре с Родерихом, Гилберт пригласил Антонио и Франциска в ближайший паб. Они сели в купе подальше от остального народа. Его друзья завели разговор ни о чём, пока он задумчиво и с неприязнью смотрел на стакан с пивом. — Ты сегодня совсем не в настроении, Гил, — сказал Антонио, — Что случилось? — Работа заебала, — пробормотал альбинос.       Франциск вздохнул: — Это снова как-то связано с Мэттью?       Глаза Антонио зажглись интересом: — Мэттью? Кто это? Парень, который тебе нравится?       Гилберт покраснел и отвёл взгляд: — Нет.       Франциск усмехнулся и сделал глоток из бокала с вином: — Мэттью больше известен как Измельчитель. Гилберту нравится Мэттью, но он этого не признаёт, потому что Мэттью — убийца.       Антонио медленно кивнул: — Понятно… Не ты ли написал сборник биографий о мужчинах и женщинах, которые влюбились в преступников и помогали им в их преступлениях? — Мэттью мне нравится не так, — проворчал Гилберт. Он поднял свою кружку сделал большой глоток. — И ты совсем не находишь его привлекательным? — спросил Франциск, ухмыльнувшись. — Ладно, он милый… — признал Гилберт, — Но он не может нравится мне в романтическом плане. Он убийца. Эмоции не должны помешать написанию биографии. Иначе она станет предвзятой. Если даже одна книга станет предвзятой, то и все остальные будут поставлены под сомнение.       Антонио пожал плечами: — Ну, ты ничего не сделаешь с тем, что он тебе нравится.       Гилберт закатил глаза: — Ты ни слова не разобрал из сказанного? — Вот посмотри на нас с Ловино, — сказал Антонио, полностью игнорируя Гилберта, — Иногда он бывает злым, но я знаю, что Ловино никогда не покалечит или убьёт меня. В глубине души он беспокоится обо мне.       Франциск кивнул: — Кто-то однажды сказал, что любовь даёт возможность уничтожить тебя и веру в то, что этого не произойдёт.       Гилберт покачал головой. Настоящая вера — это дружба с людьми, игнорирующим его, пока он пытается объяснить важные вещи: — Не надо меня путать. Он мне не нравится в том плане, о котором вы думаете. Я не люблю его. — Но тогда ты его хочешь, — сказал Франциск, — Ты его хочешь из-за милого личика. И вообще, тебе обычно нравятся милые вещи. — Причём здесь это! — взвыл Гилберт. Он хотел пообщаться с друзьями, чтобы забыть о Мэттью, а не поговорить о нём ещё раз, — Зачем всё так усложнять?       Франциск и Антонио переглянулись с одинаковыми улыбками: — Мы не усложняем, — сказали они в унисон.       Гилберт накрыл лицо ладонью. Его окружили идиоты: — Смотри, мне просто нравится парень. Он не плох. Он наделал ошибок и прошёл через травмирующие события. Я удивлён, что у него нет ПТСР. — А может и есть, — сказал Антонио задумчиво, — Помнишь, когда мы только познакомились с Ловино и Феличиано в старшей школе? Они были очень тихими после автокатастрофы в десять лет, да? У них плохо получалось заводить друзей... Феличиано, конечно, был очень дружелюбным, но не подпускал никого близко, а Ловино был… Ловино.       Франциск приложил палец к щеке: — Понятно… Так ты думаешь, что Мэттью может действовать так, чтобы гарантировать своё выживание? — Что-то вроде этого, — сказал Антонио.       Гилберт покачал головой. Вполне вероятно, что у Мэттью есть ПТСР в какой-то форме. Он впервые пережил опыт смерти в нежном младшешкольном возрасте, а затем наблюдал её снова и снова всю свою жизнь, что может быть более чем достаточной причиной для приобретения ПТСР.       Но сейчас Мэттью явно притворяется, и кто он вообще на самом деле? Он замечал уже несколько смен поведения с тех пор, как они встретились. Кто из них настоящий Мэттью? Тихий парень со спокойным голосом, рассказывающий о своей жизни, мальчик, которому нужно утешение, или развратный суккуб, который намеревается его соблазнить? Столько вопросов без ответов. — Я попрошу Людвига дать мне доступ к более подробному психологическому анализу, — пробормотал Гилберт.       Антонио пожал плечами: — Дерзай. — Но ты не можешь и дальше отрицать, что ты его любишь, или хотя бы хочешь, — сказал Франциск с ухмылкой.       Гилберт посмотрел на пиво и вздохнул. Он поднёс кружку к губам и всосал ароматную янтарную жидкость так, как будто это был воздух. Допив, он ударил кружкой по столу и посмотрел на Франциска: — Я не люблю и не хочу его. — Спорим? — спросил Франциск со знающей улыбкой.       Вопреки здравому смыслу, Гилберт согласился: — Спорим. На что спорим и какие ставки?       Француз сказал: — Моя ставка такова: к концу написания книги ты поймёшь, что любишь или хотя бы хочешь Мэттью. Если ты признаешь что-то одно или всё сразу, то я получу… Пятьсот долларов. Если ты выиграешь, я отдам тебе ту же сумму.       Гилберт покачал головой: — Нет. Мне не нужны твои деньги… Вместо этого ты неделю будешь ходить в костюме жабы везде, кроме работы, и то только для того, чтобы тебя не уволили. Другими словами, в клубы, магазины и в походе до мусорки ты ходишь в костюме жабы. Это стоит пяти сотен. — Согласен, — сказал Франциск без раздумий, — Это самые лёгкие пять сотен за всю мою жизнь. — Не хочется тебя расстраивать, но я тебе не проиграю, — ухмыльнувшись, сказал Гилберт, — Мне не терпится тебя увидеть в костюме жабы.       Антонио захихикал: — Ребят, вы иногда такие забавные.

***

      Мэттью заскулил, придавив сверху свою голову подушкой. Он хотел бы раствориться в воздухе. Феликс же только посмеивался над бедами Мэттью. — Мне так стыдно! — запричитал Мэттью, — Я извиняюсь, извиняюсь! Я так виноват! Не могу поверить, что так себя повёл! Простите!       Феликс знал, что следует относиться серьёзно к проблеме Мэттью, но тот страдал слишком смешным способом: — Типа, вини во всём морфин! — Не могу поверить, что я обнял Гилберта и попросил его остаться со мной! — воскликнул Мэттью, — Это было так тупо, и даже не упоминай, что случилось через несколько секунд! — Ты, типа, ничего не мог изменить, — подначил Феликс, — Людвиг сказал тебе, что тот антибиотик обострит потребность пописать. — Это неважно! — отрезал Мэттью, — Я никогда отсюда больше не выйду! Оставь меня гнить здесь до тех пор, пока я не умру! Феликс хихикнул и присел на край кровати: — Да ладно тебе, Мэттью. Это, типа, не так уж и стыдно… Кому какое дело, что ты промок… Только твоим штанам есть дело... — Иди нахуй. — Посмотри на плюсы, — сказал Феликс, улыбнувшись, — По крайней мере, ты теперь можешь писать без забот.