Хогвартс и за его пределами

Бен Коппер родился в обычной семье: мама, папа и их милый домик, весь увитый плющом с удобной яркой скамейкой на крыльце. Его детство было счастливым, и он гордился своей семьёй. Правда, дом стоял на самых задворках Литтл Уингинга, но зато рядом с парком, чем особо гордилась мама — уроженка зелёных холмов Ирландии. А знать бы тогда, чем прославится их тихий городишко, то… А что бы изменилось? Верно, абсолютно ничего. До того момента, когда однажды к нему прилетела сова с письмом из волшебной школы, он думал, что волшебная палочка — это мамина ложка, которую ей подарили родственники из Ирландии на свадьбу. Ведь это был настоящий скипетр, символ власти матери и жены. Они с отцом оба дрожали, едва завидев его в маленьких, покрытых веснушками руках сильной ирландской женщины, что держала всю семью в ежовых рукавицах. Её страсть к романтическим историям о Короле Артуре могла, конечно, пустить пыль в глаза, но только лишь тем, кто знал её недостаточно хорошо. И Бен любил маму так же сильно, как отца, что легко отпрашивался с работы ради утренников и спортивных занятий сына и брал больничный, если мальчик чувствовал себя неважно. А как только в страну приходил снег, во всей семье просыпались гены предков девятнадцатого века. Тут же вспоминался Великий голод и происходила тотальная закупка продуктов. «Не съем, так понадкусываю!» — кричал отец, с боем захватывая в магазине двадцать булок хлеба разом. Хотя бабушка Бена по отцовской линии упрямо считала, что салат из зелени и овощей — это что-то индийское. Ибо только тот, кто очень любит коров, может съесть целый тазик травы. И у неё, наверное, из-за пожилого возраста было тотальное помешательство на смерти. «Угадай, кто умер?» — прямо с порога кричала она, приходя в гости. А затем за столом с семьёй вела разговоры про завещания и стоимость ритуальных услуг. «Почём нынче гробики?» — говорила она всегда на прощание или же «А могилку-то за сколько копать будете?» Это не был дурной тон, ведь их семья была дружна и идеальна. Хотя, может, все дети считают своих родителей эталонами. Но затем Бен вошёл в волшебный мир, и все легенды, что рассказывала ему мама, оказались правдивы, вся его жизнь изменилась в одно мгновение. До последнего момента он не верил в то, что это произошло, что он оказался волшебником. В поезде, под Распределительной шляпой, рядом с другими радостными ребятами в мантиях с такой же красной полосой, как и теперь у него, на первых уроках он все не верил, что это взаправду. А вот когда та девочка с растрепанными рыжими волосами принялась его унижать, вот тогда он и осознал реальность всего происходящего. Вау, он — волшебник, он в школе Чародейства, он сможет летать на метле. Страшно, конечно. И призраки пугают, и его уже ненавидят из-за того, что он не из семьи волшебников… Но это ничего. Верно же? Уже в школе из-за травли со стороны Мерулы Бен решил всюду следовать за ней, интуитивно чувствуя, что врагов нужно всегда держать в поле зрения, надеясь, что это поможет избежать незаметного нападения с её стороны или хотя бы даст возможность быстро спастись. Вместе с этим, будучи маглорождённым, Бен боялся незнакомого мира волшебников, из-за чего решил, что был отправлен в Гриффиндор по ошибке. Но то, что произошло дальше, было по-настоящему волшебным даже по меркам магической школы: парень в такой же мантии, что и задира, защитил его от нее. Дуэль за его честь? Такие фразы он слышал только в нежно любимых мамой рыцарских романах. Но внезапно он стал знаменитостью, пусть и на пару дней всего. А парня того звали Сиблинг, и имя было его тоже будто из романа или сказки. Их дружба тоже расцвела, как нечто колдовское. Никто никогда за всю недолгую жизнь Бена не дарил ему старательную уверенность в собственных силах. Казалось, что Сиблингу достаточно просто стоять рядом, как Бен сразу становился храбрее и отважнее, еще большим гриффиндорцем, но не на фоне зеленоглазого слизеринца и не вопреки, а благодаря его дружбе, как бы противоречиво это ни звучало. Риск столкнуться с жестокостью оставался вполне ощутимым для Бена всегда, ведь он находился в уязвимом для нападок положении. Жизнь может быть сложной и опасной, особенно одиночке в незнакомом мире. Отношения всегда создаются совместно. Каждая сторона, каждое действующее лицо вносит свой вклад в развитие этого спектакля. И Бену очень повезло встретить на первом же курсе Сиблинга Джейкобса. Он всегда переживал о том, кем станет, когда вырастет. Иногда не происходит то, чего хочешь, а иногда случается то, чего никак не ожидал. С Беном произошло именно второе. Он рос в семье, что верила с легкой руки его мамы в магию, но стать волшебником самому он никогда и не мечтал, но всё же это оказалось реальностью. Во время своей учёбы в Хогвартсе он встретил сотни людей, но никто из них не тронул его. А потом кто-то один изменил всю жизнь. И это был мальчик с глазами цвета изумрудов, под стать отворотам своей школьной мантии, и удивительным даже для волшебника именем — Сиблинг… В голове Бена постоянно крутились негативные мысли о себе. «Я — полное ничтожество. Почему я не могу взять себя в руки и не бояться всего вокруг?» — принимался спрашивать себя снова и снова. Но позитивный опыт привязанности, который подарил ему Сиблинг, стал основой для здорового восприятия себя и окружающих. Когда ты ребенок, то тебе кажется, что вот вырастешь и все сложится у тебя точно так же, как у родителей, и нет даже поводов усомниться в истинности данного предположения. Но попав в Школу чародейства и волшебства, медленно начинаешь осознавать, что как у родителей у тебя точно ничего не сложится. А когда объектом твоего воздыхания оказывается до недавней поры лучший друг, то уж это-то тот случай, когда тебе нужен совет. — Сиблинг… у меня затруднение личного характера… — они всегда встречались в комнате артефактов, это было излюбленное место блондина, где он скрывался от гнетущего его общества. — Ты влюбился в парня, — просто сказал зеленоглазый слизеринец, так, будто в этом не было ничего предосудительного. — Что? Откуда? Да, ты? Как? — Просто знаю. В этом нет ничего страшного. Волшебное сообщество смотрит на однополые отношения намного свободнее маглов. Ужасно любить того, кого любить нельзя. И как же страшно чувствовать нечто, о чем никогда не сможешь рассказать, нечто, что почти все, кого ты знал, считали кошмарным, нечто, что могло разрушить всю твою жизнь. Выглядел Бен занятым и встревоженным, но, увидев Сиблинга, улыбнулся, и его открытая улыбка согрела того, хотя и, увы, обострила его страх. Джейкобс была вынужден признать: этот человек значит для него больше, чем кто-либо еще. Он любил всех своих друзей, их объединяли долгая приязнь и общие идеалы… Но с ними он не ощущал той острой и странной ранимости, которая присутствовала в его отношении к Бену. Этот бурный восторг, болезненное волнение и сладость в сердце… Блондин открыто улыбался, но Сиблинг не расслышал его слов, а потом разрумянился, покраснев от собственной глупости. Хорошо, что в комнате артефактов, где часто скрывался блондин, было сумрачно в это время суток, иначе Сиблинг сгорел бы от стыда из-за своей внезапной робости, ничем не обоснованной, такой импульсивной, что… Если бы не полумрак, то тот бы разглядел горящие коварные глаза, пронзительно-зелёные, словно осколки ядовитых изумрудов. Те самые, в которые Бен окунулся в момент их первой встречи и в которых захлебнулся. Каждые каникулы мама наставляет сына: «Бен, милый, найди свою Гвиневру и не страшись увести ее у Артура»,- будто бы он персонаж одного из прочитанных ею романов. Но, уткнувшись в кружку со сливочным пивом, чтобы никто не заметил его необоснованно счастливой улыбки, Бен думал о том, что они сидели за круглым столом в этом пабе в Хогсмиде, и можно определенно сказать, что Артура своего он нашел и Гвиневру тоже, но — прости, мама, — страстью он воспылал отнюдь не к девушке. — Ты офигенный… — Сиблинг был удивлён внезапным комплиментом и пристально смотрел на друга, сканируя лицо напротив взглядом изумрудных глаз. — То есть ты крутой. Он многое тогда не сказал, прикусив язык и сгладив все возможные углы. Не нужно его зеленоглазому сокровищу знать, с какой звериной яростью он набрасывался на него в своих снах, что с каждым разом становятся всё ярче… Но правда в том, что у Бена нет оправдания. Он счастлив в тех снах, счастлив в момент, когда сдирал одежду с Сиблинга, когда заваливал и подминал его тело под себя, когда овладевал им… Хотя бы во сне, но он чувствовал то, что хотел всегда — свою власть, свою силу над кем-то, кто намного слабее, кто обречен проиграть, пусть в реальности всё это было далеко не так. В таких снах Бен просто брал то, что хотел взять, и упивался этим. И ему нравилось до кровавой пелены перед глазами разрывать, упиваться отчаянием и болью, забирать себе все, что можно, по праву сильного. — Что ты тут делаешь? Как? — Хочу, чтобы ты преодолел свой страх, связанный со льдом, — шептал он прямо в губы, склоняясь всё ниже и ниже, совсем как было бы в реальности, и зелёные глаза в полумраке комнаты казались полностью черными. Он нависал над Беном, и от него веяло опасностью. Сердце билось быстрее, гоняя по телу адреналин и возбуждение. Руки гриффиндорца зажили собственной жизнью, путаясь в одежде Сиблинга, проскальзывая под нее и касаясь разгоряченной кожи. А поцелуй был страстным и жарким, горячее всего, что испытывал прежде Бен. Он громко застонал в жадно жалящие его губы. И в этот же миг его лицо встретилось с прилетевшей из противоположного угла комнаты подушкой. — Черт, Коппер! Твои эротические кошмары уже порядком всем надоели! Бен всегда знал: богам ни до кого нет дела, и как бы обычным людям ни хотелось верить в обратное, но победа будет на стороне только самой сильной и дерзкой твари. Поэтому просто ею надо стать. И в своих снах он был именно таким. Сегодня ночью он невольно ощутил на себе, что значит быть любимым и нужным. И теперь он просто понял, что хотел этого всегда. — Я думал, что если ничего не говорить, то само собой как-нибудь рассосется. Сиблинг всегда обволакивал своим теплом и своей верой в свет, что таится в человеческих сердцах, и вера эта ни капли не была наивной, ведь его деяния доказывали это снова и снова. — Не все можно искупить, как бы мне ни хоте… — но Сиблинг бесцеремонно оборвал страдания Бена сбивчивым, но смелым поцелуем. На который блондин отвечал осторожно, не торопясь, чтобы ничего не испортить. — Не могу поверить, что это на самом деле. — Я тебе нравлюсь. Вот как все на самом деле. «Чем дальше, тем больше он походил на миф — легенду Артуровского цикла или затонувшую Атлантиду. Ничего не было и быть не могло. Наверное, мне померещилось. Я трогаю свои распухшие от поцелуя губы. Нет, никаких фантазий. Я уже совсем не тот, что раньше. Я безумно хочу этого юношу, и он хочет меня». — Мне часто снились такие сны… про нас. И все как в кино, — мечтательно улыбнулся блондин, прикрывая отяжелевшие веки. — Наверное… — тихо произнес Сиблинг и смахнул со лба Бена прядь отросшей челки. Осталось лишь отчаяние, выворачивающее наизнанку душу, заставляющее глаза наполниться слезами, но это счастливые слёзы, слёзы исполнившейся мечты. Бен горит изнутри, и это любовь, настоящая и незамутнённая, больше ни капли не иллюзорная. Близкие и особенно любимые добавляют в нашу жизнь глубину и огромное удовольствие. И живем мы более счастливо, когда чувствуем связь с окружающими — с семьей, друзьями и прочими родными людьми. Толстая плотина, возведенная сознанием, наконец треснула, впуская в сердце трепетные, нежные чувства — настоящие чувства. Вырвавшиеся на свободу, они текли сквозь него, словно тысячи живительных ручейков, пропитывая иссушенную ревностью и завистью душу, воскрешая всё его существо, застрявшее уже давно в ледяном плену.