Навязанные чувства

Кацуки не хотел открывать веки, дабы окончательно покинуть слишком уютные и теплые объятия Морфея, которые почти ощущались физически. Полежав так еще на несколько минут, пытаясь хоть как-то унять своим бездействием жгучую боль в висках, которая прямо кричала " Вчера ты превысил собственный лимит, так что держи утренний подарок от своего организма — похмелье». Завозившись, Кацуки ощутил, что эти объятие вовсе не принадлежали Морфею, реальность была другой и хуже. Кто-то обнимал его со спины, тыкаясь носом куда-то меж лопаток, руками обхватывая его торс, накинув на его бедро ногу. От такого тесного контакта и отсутствия одежды на обоих остатки сонливости мигом испарились, и стало слишком жарко и душно. Не в силах открыть веки, повернуться и смотреть на ночного гостя, Бакуго пытался анализировать ситуацию, в которой оказался по воле своей тупости и не вовремя проснувшегося алкоголизма. Во-первых, он вчера с кем-то переспал, и теперь молился об одном, хоть бы этим кем-то не был Киришима. Если это кто-то другой из парней (девочек он сразу же вычеркнул из списка подозреваемых — ну, не бывает у них такие сильные рук), то этим можно и смириться, побить тому морду, заставить забыть все и никому не судачить. Все можно решить, если рядом сопящий парень будет не Киришима. Он был единственным другом Бакуго в классе, поэтому тот так сильно не хотел портить с ним отношения. Во-вторых, он ни черта не помнит. Вчера ночью Кацуки потерял свою девственность, но не помнил как — позор. Не то, чтобы его интересовал моральный облик случившего, просто Кацуки бы хотел оставить для себя эти воспоминания. В-третьих, тому, с кем он провел эту ночь не повезло, ведь даже с закрытыми веками, Бакуго с трудом сдерживает свою причуду. Хоть во всем этом его сильно утешал только четвертый пункт. В-четвертых, он точно был сверху. Ну не болит у него ничего, хотя из-за своей ориентации Кацуки успел читать много статей в интернете о таких отношениях, и был уверен, что такая близость точно должна оставлять свой след на теле. Но он не чувствовал боли, а это могла означать только две вещи: — Вчера ничего не было? (Хотя это отпадает тем, что они оба голые — не из-за жары же сняли одежду в ночь накануне Рождественских каникул) — Он был сверху (активом, семе или как еще называется, когда ты не тот, кто принимает чужой член в себя?), и это радовал больше всех остальных недопунктиков. Кацуки точно еще несколько минут бы мучился в собственных догадках и мыслях, если бы до этого сопящий ему в спину парень не проснулся. Сначала чужие конечности отпустили его тело, вызывая у того облегчение и какое-то иррациональное чувство потери, а после Кацуки ощутил на себе негодующий взгляд. — Бакуго, — о, нет, нет, только не он. Этот хриплый голос Кацуки узнал сразу же, нет и это был не Киришима, хотя лучше был бы он, но не Шото Тодороки. Резко открыв глаза, сам не понимая, что хотел тем самым сделать, тот уставился на, кто бы сомневался, безразличное лицо половинчатого. — Двумордый, — почти привычным для него раздражением бросил Кацуки, с трудом сдерживая непонятные злобу. Черт, а он так надеялся, что в этот раз увидит охуевшего Тодороки, но тот как всегда был слишком безэмоциональным. Хотелось, встряхнуть того, и закричать в лицо: « Побольше удивления, двумордый. Неужто ты каждые выходные просыпаешься в чужой постели после ночи пьянки?» — Почему я в твоей комнате? — задал самый логичный вопрос половинчатый, и от его умственных способностей Кацуки чуть было не охуел. Интересно, и за какие же качества тот стал отличником, если такой тупой? — И где моя одежда? — Она на полу, идиот, — ответить на второй вопрос был легче, чем на первый. То, что Тодороки тоже ничего не помнил как-то угнетало, что ли? Вчера у них был шикарный секс (Кацуки даже не сомневался, что все может быть по-другому), а из них двоих никто этого не помнит — какая досада. — Ого, и вправду, — бесцветным тоном заметил Шото, на что Бакуго закатил глаза, а после присел на кровати (ему просто надоела смотреть на того снизу вверх). — Слушай меня, двумордый, — решился поставить все точки над i, ё или еще там какие буквы есть с гребанными точками, Кацуки. Стоило взору разномастных глаз остановиться на нем, как Бакуго ощутил нервозность и черт, он только сейчас понял, что ни черта не знает, как поступить и что сказать. Словно погрузился в холодное озеро без нужной затяжки и теперь пытался изо всех сил не утонуть. — Быстро одевайся и выматывайся из моей комнаты. И еще забудь то, что случилось между нами, и если распустишь слух об этом то, считай что ты труп. Тебе все ясно? — сумбурно изложил свои пустые мысли вслух Бакуго. — А что же случилось между нами? — Тодороки так искренне негодовал, что Бакуго аж задохнулся от возмущения. Толкнув его на пол, блондин буравил его алыми глазами, в которых внутренние эмоции взрывались яркими вспышками. — Ты что на самом деле настолько тупой? — вопрос был риторическим, поэтому не дожидаясь какого-либо ответа, Кацуки продолжил. — Алкоголь, вечеринка, после которых мы голыми проснулись в одной кровати — смекаешь? — отрицательный кивок Шото окончательно взбесил того, после чего он почти рыкнул следующие слова. — Секс — вот что случилось между нами. — Раз ты прав, то о таком и вправду лучше забыть, — после несколько минутной заминки безразлично бросил Тодороки. Все-таки Кацуки поспешил выводами, ведь двумордый слишком юрко натянул на себя свои шмотки и почти выбежал из его комнаты. Ни одного стона боли или же хмурого взгляда, дерьмо, но на красивом личике парня не было даже морщин, когда он двигался. Значит, не было у них секса. Тогда, может быть, они просто дрочили друг другу, или у них был оральный секс? Не собираясь больше изнурять себя догадками, Бакуго встал с кровати и начал рассматривать постельное белье с особым вниманием. Ведь если между ними что-то было, то простыни должны были испачкаться или хотя бы измяться. Но, дерьмо, все было слишком аккуратно. Вывод был один — они так и не дошли до главного, а просто вырубились после того, как избавились от одежды. Это одновременно и радовало, и огорчало. Первое было понятно, а вот второе… Решив не забить себе голову тем, что решил забыть хотя и не помнил, Бакуго начал собираться, ведь с сегодняшнего дня у них начинается зимние каникулы. *** Первым тревожным колокольчиком стал вопрос матери, которая встретила его у порога: — Как прошел семестр? — наверное, нормальные люди нашли бы что ответить, вот только Бакуго не был из них, и его мозг ему выдал лишь то злосчастное утро. Поэтому он лишь зло цыкнул на нее, хотя она на это и не удивилась, и вошел в дом. У этих каникул был и такой жирный плюс в том, что он проводил их у себя дома, без надоевших ему одноклассников и учителей. И за эти чертовы две недели Бакуго отвлекал себя чем угодно и ни разу не пытался вспомнить того, что случилось между ним и двумордым, но от этого вопроса избавиться он не смог. Второй тревожный колокольчик зазвенел, когда все студенты вернулись в территорию академии и Бакуго сразу же закрылся в своей комнате, сам не понимая зачем он этого делает. Понял он причину вечером того же дня, когда в коридоре чуть было не столкнулся с половинчатым. — Смотри куда прешь, идиот, — грубые слова сразу же сорвались с языка, в то время как глаза застряли на чужих губах. Пухлые, чуточку алые и приоткрытые, словно их хозяин собирается что-то сказать. Интересно, а каков их вкус? Ведь они же точно целовались в тот день — поэтому он точно должен же знать их вкус? А Шото умел целоваться? Если да, то как? — Извини, — равнодушным тоном бросил Тодороки, словно не заметил чужое оцепенение. На это Кацуки лишь выругался и почти бегом вернулся в свою комнату. Закрыл дверь, упал на кровать спиной и задавался вопросом: « Что, черт бы побрал всех, с ним только что было?». Руками сжимая футболку в области груди, там где в сумасшедшем ритме билось сердце, он закрыл веки и поперхнулся воздухом. Ведь даже так он не мог отогнать от себя увиденное — словно все еще смотрел на Шото. Вот бы вспомнить как все было — пронеслось мысль в голове у Кацуки. Ведь единственная причина его такого неуместного интереса к гетрохрому, это его попытки просто понять самого себя и узнать, как все было с Шото. Бакуго и вправду хочет забыть ту ночь и жить дальше, но забыть то, что он не помнит — занятие слишком бесполезное. Немножко подумав, тот все-таки изменил свои приоритеты: 1. Сначала вспомнить. 2. А потом забыть. Приняв окончательные решения, Кацуки провалился в беспокойный сон, в то время как сама судьба готовила планы, чтобы испортить ему завтрашний день. Первым, что сильно взбесил его с самого утра, было слишком грустная морда круглолицой, которую он встретил на кухне. Да, ладно, подумаешь, у девушки ПМС — или чем еще оправдывает свой дерьмовый характер слабый пол? — Бакуго забил бы на нее, вот только это было не так уж легко, когда та чуть ли не обвиняющим взглядом наблюдала за каждым его движением. Словно это он виноват, но вот непонятно в чем именно. — Чего тебе? — не сдержался Бакуго. Хорошо, что в комнате кроме них никого не было, а то он бы точно понес наказание за свою грубость. — Изуку приехал, — меланхолично ответила та, будто совсем не замечала злость парня. — Рад за тебя, — совсем не дружелюбной ухмылкой бросил Кацуки и вышел из комнаты. О, да, как же он был рад лицезреть зеленую макушку в классе, и, угадайте, где именно? Рядом с партой двумордого. Пытаясь отстранить от себя чересчур громкого Киришиму, Бакуго занял свое место позади парты, где по правилом должен был сидеть ублюдок Деку. — Баку, ты должен был ответить хотя бы на одно мое сообщение, — жаловался Эйджиро, напрочь никого не замечая, кроме него. А вот сам Кацуки замечал слишком многое: случайные прикосновения Деку к двумордому, тихий шепот первого и еле заметная улыбка на… губах (Бакуго не будет добавлять прилагательного) второго. Сам не понимая, зачем ему это, Кацуки уже собирался встать со своего места, вот только неизвестно кому из этих троих повезло больше — прозвенел звонок, и в класс вошел как всегда сонный Айзава. Начался урок и личная пытка Деку — за время занятия Бакуго несколько раз случайно испачкал чужой пиджак ручкой, и таким же образом пнул того под партой, хотя для это пришлось чуточку опуститься чтобы достать идиота. Действия блондина не остались не замеченными, благо только Айзава ничего не увидел, так как Бакуго умело притворялся занятым, как только взгляд серых глаз останавливался на нем. На второй половине тот получил сообщение от Киришимы, единственный, кто решился заступиться за Изуку, и при это мог не получить пиздюлей от Кацуки: «Если у тебя нет настроения, то не стоит портить ему и другим. Ты угнетаешь всех, не только Мидорию. И не забывай, Алый Бунтарь всегда готов спасти тебя от депрессии. П. С.: Если захочешь поговорить, то я буду рад послушать тебя, а после помочь чем смогу.» Закатив глаза, Бакуго немножко успокоился и решил, что на сегодня хватит. Вот только этот день стал каким-то пророческим, что ли? Наверное, все-таки существует такое правило, как отметишь первый день семестра, так и проведешь учебный год. Изменялось только одно: вид Деку, маячившего около половинчатого, с каждым разом бесил лишь сильнее. Хотя нет, изменилось и еще кое-что, теперь первым, кого искали глаза парня, стоило ему появиться в классе или в общаге, было красно-белая макушка Шото. И еще за эти две недели Кацуки узнал много интересного о ледяном ожоге. Например: тот обычно улыбался лишь краешками губ и то только старосте или Деку, обедал всегда в одной и той же компании людей, прикусывал губы, когда сильно задумывался о чем-то или не знал, как ответить на вопрос учителя, и еще у него отсутствовало чувство юмора. Бакуго мог бы еще перечислить, вот только не понимал, нахер ему нужны все эти факты. Как и не понимал, почему так сильно ищет встречи с двумордым, помнит каждый их разговор до каждого слова и не может оторвать взгляда от разноцветных глаз, от шрама, от губ, от него. И почему от этих взглядов срывалось дыхание, становилось душно и жарко, появлялось напряжение во всем теле и кружилось голова, словно у какого-то астматика. Хотя это точно было не астма, Бакуго уже успел навестить исцеляющую бабу. Ах, да, еще он так и не смог ничего вспомнить. Он помнил, как сидел с другими парнями, как чертова круглолицая наполняла ему стакан, щебеча что-то про Деку, от чего Бакуго лишь злился и опустошал стакан за стаканом дешевого пойла, и больше — ничего. Словно все там и обрывается… А в первой же неделе февраля случилось кое-что, что в итоге изменило все. Нет, это не был первый снег, которому сильно обрадовались все ученики класса А1. Хотя это событие тоже имело какое-то значение в последующих, ведь только благодаря общей атмосфере радости, он даже позволил Киришиме уговорить самого себя, и вместе со всеми выйти во двор, дабы слепить снеговиков, играть в снежки или же просто любоваться. Не понимая, в чем тут прикол, Бакуго просто не хотел испачкать свою одежду лишний раз снегом, он отошел от остальных, пытаясь быть не замеченным, и медленными шагами направился на задний двор, чтобы скрыться от ненормальных и подышать свежим воздухом в гордом одиночестве. Вот только там он встретил единомышленника — Шото Тодороки. — Привет, Бакуго, — Привет? Он что издевается? Ведь за этот день они уже кучу раз виделись и даже тренировались в паре. — Отстань, — почти беззлобно бросил Кацуки, после чего машинально очистил место на единственной скамье и сел. Собирался наслаждаться тишиной? На тебе необычно разговорчивого Шото. — Как красиво, — сев рядом с ним, выдал Тодороки. Да, и вправду, вокруг было слишком много красивого: то, как ярко отражались солнечные лучи от снежных сугробов, почти причиняя глазам боль, то, как кружились на воздухе снежинки, словно танцевали в собственном ритме. Но было кое-что прекраснее пейзажа: солнечные лучи, заблудившиеся в красно-белых прядях, мелкие снежинки на длинных ресничках и румянец на чужих щеках. Бакуго сам не знал, когда именно его глаза переместились от красоты первого на великолепие второго. — Очень красиво, — совсем не своим голосом сказал Кацуки, не в силах оторвать взгляда от него. В ответ на его слова, Шото повернулся к нему лицом, вовлекая его в серо-голубые ураганы, застыл на несколько секунд. — Ты же это не обо мне? — Кацуки же не показалось эта неуверенность во всегда безразличном голосе парня? Хотя он мог и ошибиться, ведь собственное сердце билось набатом в ушах, а от неправильного ритма дыхания вокруг все как-то резко потеряло свою четкость, и лишь красивая мордашка двумордого выделялась в фоне размытого и серого пейзажа. — Снег. Я думал о снежинках, а не о тебе, — бессвязно пробормотал блондин, надеясь, что Шото поверит в его ложь. Случилось неожиданное чудо — Тодороки улыбнулся ему и не так, как другим, с еле заметно поднявшимися уголками губ, а вполне себе искренно и весело. От этой улыбки у Кацуки захватило дух, затуманилось в голове и дрогнули пальцы. Он знал, что должен грубить, но губы против его воли искривились в смущенно-нелепой улыбке. — Я рад, что у тебя теперь все хорошо, — чужие слова заставили Бакуго поднять на него непонимающий взгляд. — Ну, в последнее время ты явно был не в духе. Тренировался больше нужного, срывался на все, а больше всех досталось Изуку. Поэтому я рад, что у тебя все хорошо, — вот это было лишним, двумордый, — сидя рядом с ним, упомянуть этого идиота. — Конечно же все хорошо. У меня по-другому и быть не может, — развеяв чужие чары, раздраженным тоном, бросил тот. — А вот как дела у тебя? — подозрительно прищурив глаза, спросил Кацуки, но так и не дожидаясь ответа продолжил. — После каникул у тебя какой-то замученный вид, словно есть что-то, что не дает тебе покоя. Ладно, мне всегда было похер на твое эмоциональное состояние, но то, что ты почти на всех уроках буравишь мой затылок, сильно отвлекает меня. — непонятно на что надеясь, сильно блефовал он. Да, было пару раз, когда Шото смотрел на него во время уроков, но лишь тогда, когда он слишком измучивал Деку, и после каникул тот вернулся лишь слегка усталым. — На что ты намекаешь? — нахмурив брови, спросил Тодороки. — Ни на что не намекаю, — словно издевался Бакуго. — А говорю ясно, чтобы такие недоразвитые умом как ты поняли меня: Неужто тебе так трудно забыть ту ночь? Очень сильно понравился? До сих пор дрочишь на свои воспоминания обо мне? — от вида ошарашенного Шото, тот с трудом сдержал смех. У Бакуго были кое-какие догадки, но прежде всего он хотел убедиться об отсутствии воспоминаний у половинчатого. — Заткнись, Бакуго, — кажется, он стал первым из класса, кому удалось разозлить ледяного ожога. Не сейчас, но потом, он точно будет гордиться этим. — К твоему сведению, я так и ничего не вспомнил о той ночи. — Вот дерьмо, — сняв напускные эмоции посерьёзнел Кацуки. — А пытался вспомнить? — кажется, вопрос сильно удивил Шото, так как тот не сразу нашелся, что сказать. — Да, пытался, — опустил голову парень, на что Бакуго только недовольно цокнул языком. — У меня есть идея, — воодушевленно выдал Кацуки. Да, идея у него было так себе, но она могла оправдать его следующие действия. Чувствуя, как внутри все сжимается от нетерпения потому, что он итак слишком долго этого ждал, Бакуго обхватил чужое лицо руками, чтобы повернуть того к себе, и резко склонился к нему. Всего лишь на миг остановился напротив чужого лица, дыханием согревая щеку, которого уже накрыло румянец, после чего хмыкнул и прижался к чужим губам.