Бремя на наших плечах.

      Быстрее. Жестче. Начать сначала.       Что бы он ни делал, этого недостаточно. Он бьет, как девчонка, он бегает, как идиот, огонь, зажженный им, жалок. Его тело хилое и слабое. Он бесполезен и будет таким до тех пор, пока не начнет стараться усерднее, непрерывно работать, помнить имя своей семьи. — Ты Тодороки, не забывай об этом, — учит отец, скрестив руки на груди. — Тодороки не проигрывают. Прекрати вести себя как мямля и поднимайся на ноги.       Он смотрит на отца снизу вверх, распластавшийся на полу и истекающий кровью после очередной тренировки — наказания. Восемь часов прошло с ее начала, он запредельно вымотан, конечности почти не слушаются. На языке кровь, и, когда он открывает рот, она стекает по подбородку. Истощенный, Тойя пытается себя поднять, но не может; не может больше сражаться. — Не могу, — с одышкой отвечает он, заваливаясь обратно на живот и вытягивая перед собой перенапряженные руки. — Я больше не могу сегодня. — Чему вас учат эти идиоты в Ю.А. — балету? — рычит Энджи, и огонь на его лице в раздражении вспыхивает. — Поднимайся на ноги, парень. — Они прекрасно меня учат, — бормочет Тойя, морщась от боли, с каждым вдохом ярче расцветающей под ребрами. Боже, как больно, все болит. — Всему, что нужно, чтобы быть настоящим героем.       Резкий смех звенит на другом конце комнаты, приближаются шаги. Энджи встает перед ним и опускается рядом, присаживаясь на корточки. Он загребает волосы Тойи, так похожие стрижкой и цветом на его собственные, и дергает вверх, вынуждая изогнуться под неловким углом. Парень шипит от боли, пытается удержать себя на руках, но в итоге лишь беспомощно скребется, скользя пальцами по тренировочному мату. Энджи усмехается и встряхивает головой, словно расклад вещей веселит его. “Пожалуй, так и есть, — думает Тойя, — все это его веселит”. — Настоящий юный герой? У тебя нет ни шанса, если продолжишь так жалко себя вести, — ругает Энджи, крепче сжимая пальцы. Тойя рвано вздыхает; в попытке схватить отца за запястье его рука тянется вверх, когда за скальп дергают. — Я третий номер, Тойя. Я знаю о чем говорю. Теперь вставай, прежде чем- — Третий номер, а? — вопреки боли отвечает Тойя с ехидной ухмылкой. Он ничего не может с этим поделать, никогда, даже в таких ситуациях, ему не удавалось заткнуться. В долговременной перспективе это вредно: теперь из него точно выбьют все дерьмо за то что посмел насмехаться над отцом, но это всегда стоит того чтобы увидеть выражение Его лица. Он победил, даже если победа продлилась мгновение. — Может, мне стоило попросить в наставники Всемогущего вместо тебя?       Ярость перекашивает лицо Энджи, и Тойя усмехается. Он абсолютно доволен собой, пока лицо не разбивают в кашу о тренировочный мат. Нос с неприятным треском ломается, кровь капает на пол, струясь по подбородку. Ублюдок, зовущий себя его отцом, снова отдирает Тойю от пола и заставляет смотреть себе в глаза. Изо рта доносится мерзкое бульканье. — Не испытывай меня, мелкий засранец, — рычит Энджи.       Он поднимается на ноги, утягивая Тойю за собой. Крики и вялые удары игнорируются, Энджи отпускает руку только когда его сын стоит на своих двоих. Он пошатывается, неспособный найти равновесие на ватных ногах. Энджи отходит на несколько шагов назад, поднимая руку на уровень глаз Тойи. Вокруг его ладони вздрагивают несколько искр. — Герои не бывают слабаками. Защищайся.       Пламя становится ярче, и Тойя закрывает глаза, падает на колени, уронив голову на грудь, побежденный. Это слишком, всегда слишком сильно, слишком тяжело, слишком быстро, он больше не может с этим справляться. — Ты не герой, — бормочет Энджи.       Жар обжигает лицо.

***

      Мешок дерьма, мерзавец, жалкий, бесполезный. Оскорбления давно перестали задевать. От избиений по-прежнему больно, но он научился встречать их с готовностью. Из всего, что Тойе приходится выносить, худшее — ужас в глазах матери при взгляде на него. — Ты так похож на своего отца.       Сопровождаемый дрожащими пальцами и намеренно сохраненной дистанцией, с течением времени шепот из ласкового стал оробевшим. Мама больше не обнимает: для нее это невыносимо. Черт, да они почти перестали разговаривать, а, когда говорят, она не смотрит в его сторону. Остались лишь редкие нежные мгновения; Тойя дорожит ими, даже если, в каком-то смысле, они кажутся жуткими. Обычно они наступают после особенно жестоких “тренировок”, когда, распластавшись на футоне, он гадает, будет ли эта ночь "той самой", умрет ли он сегодня ото всех своих ран. Часто он на это надеется, но затем вспоминает нависшую над собой угрозу: “Если провалишься, думаю, придется вытренировать одного из оставшихся тебе на замену, или Шото начнет раньше”       Его можно заменить, как устаревшую машину. Тойя принял решение: до тех пор, пока братья с сестрой в безопасности, он вытерпит все. Пять лет исполняется Шото, Энджи поклялся начать работать над ним в ближайшее время, и Тойе намерен отложить неизбежное как можно дальше. Дерьмо. Эта тренировка одна из особенно тяжелых: должно быть, треснуло несколько ребер, точно остались синяки, открытые раны, и он абсолютно уверен, что сломал нос. Энджи требует использовать причуду с силой, выдержать которую невозможно; на предплечьях она оставила несколько темных ожогов. Черт возьми. Черт возьми. — Тойя?       Он открывает глаза и поворачивает голову, чтобы взглянуть на маму, стоящую в дверях и нервно перебирающую руками. Она сомневается, похоже, решает, стоит ли проходить дальше, но адресованная ей теплая улыбка позволяет материнскому инстинкту единожды взять верх над тревожностью. Как только она, со всей имеющейся осторожностью закрыв дверь, входит в комнату, в уголках ее глаз собирается влага. — Ох, дорогой, что он с тобой сотворил? - шепчет она, ужасаясь состоянию сына. У футона она опускается на колени и медленно тянется вперед, накрывая ладонью его опухшую щеку. По мягкому лицу ее скатывается слеза; Тойя чувствует боль под сердцем. — Что за мать не может присмотреть за собственным дитя?       Тойя встряхивает головой и тянется вверх, игнорируя нарывающиеся на предплечьях ожоги, чтобы повторить ее жест и прикоснуться к щеке в ответ. Раз в жизни она не вздрагивает. Моменты просветления в ее сознании стали так редки; он должен убедиться, что распробовал каждый из них настолько тщательно, насколько возможно. — Что за сын не может защитить собственную мать? Отличный из меня герой, да?       Рей всхлипывает, но ей удается улыбнуться; большим пальцем она мягко оглаживает синяк под его глазом. — Ты самый лучший герой, герой номер один.       Он смеется, но его смех больше походит на задушенный выдох. — Меня не волнуют рейтинги. Я просто хочу защищать людей. — Поэтому ты и лучший, — отвечает она, касаясь кончика его носа. Так здорово видеть ее без привычного маниакального взгляда; Тойя мечтает, чтобы так все и осталось. Она опускает ладонь к ожогам на его руках и охлаждает ее, успокаивая боль. — Я сейчас позвоню доктору, тебе необходимо лечение.       Доктор — странный старик с исцеляющей причудой — был нанят семьей давным давно. Каждая из ран была вылечена, вправлена и сшита, чтобы тело выдержало следующую тренировку. Тойе доктор совсем не нравится, он ни разу не сказал ни слова насчет всех этих травм. Должно быть, ублюдку заплатили, или он попросту дрожит от одной мысли о Старателе, как и все остальные. Тойя вздыхает и прислоняется к холодной ладони, скользящей вверх по его руке. Рей начинает напевать нежную, приятную мелодию, которую всегда пела ему, пока он был младше. Теперь ему шестнадцать, совершеннолетие настолько близко, что уже дышит в спину. Тойе пришлось повзрослеть слишком быстро, множество прелестей детства навсегда останутся для него загадкой.       Он не винит ни в чем маму, Энджи обращается с ней также отвратительно. Она боится уйти, боится за детей и за саму себя: кто поверит истеричке, свидетельствующей против героя-профи номер два, верно? Тойя в ярости стискивает зубы. Пошел он, пошло это жалкое подобие героя. Старатель обманщик, нет ничего героичного в вещах, которые он делает со своей семьей. Символ Победы, ага, конечно — победу какого рода они видят в абьюзе жены и детей ради силы и власти? Сколько еще подобных ему героев? Одному Богу известно, какое дикое дерьмо сходит им с рук. Должно быть, Рей заметила, как напрягся сын, поэтому, в попытке успокоить, принялась остужать его лицо. — Не волнуйся, малыш, все наладится, — заверяет она.       Тойе хочется крикнуть: “Когда? Когда, блять, все наладится?” — но сил на это не хватит, да и не хочется огорчать и без того измотанную маму. Ничто не наладится, не в том случае, если все продолжит идти своим чередом. Что-то должно измениться. — Ладно, — повторяет он бессмысленно. — Поспи, дорогой, — бормочет Рей, продолжая гладить его покрытую синяками опухшую кожу. — Если хочешь, я останусь с тобой.       Тойя прикрывает глаза и кивает, совсем чуть-чуть улыбаясь. Здорово, что мама здесь, рядом, физически и ментально, даже если знать, что это ненадолго. — Пожалуйста. — Конечно. Я люблю тебя, Тойя, так сильно люблю, прости меня — за все. Мне так жаль. Я такая слабая. — Никогда так не говори, мам, — вздыхает он. Его решимость все изменить укрепляется — он сделает это, он переменит все к лучшему. В голове проскальзывает необычно темная мысль.       Он переменит все к лучшему — даже если для этого придется сжечь всех лже-героев заживо.       Несмотря на разрушительную причуду, Тойя не жестокий человек, поэтому природа мысли несколько его беспокоит. Однако, прежде чем ему удается себя остановить, улыбка растягивает губы, и мама одергивает ладонь от его руки. Он чувствует, как надрывается ее дыхание, и открывает глаза. Она впивается пальцами в волосы. Медленно расползаясь по полу, вокруг ее коленей образуется лед. Впадая в панику, как сейчас, она теряет контроль над причудой; порой последствия доходят до катастрофических масштабов.       Тойя знает, что его присутствие не поможет, не теперь, когда каждый взгляд на сына утягивает ее глубже в пучину истерики. Крича, Тойя зовет на помощь Нацуо и Фуюми. Он с трудом способен поднять руки, но спешащий в его направлении лед заострился, стал пронзительным, словно связка клинков, даже смертельным, если позволить ему подобраться слишком близко. Глядя на маму с раскаянием, Тойя зажигает причуду. Огонь окружает его, жар синего пламени сохраняет в безопасности. Рей визжит, царапает лицо, подскакивает на ноги и отшатывается назад. На ее лице застывает ужас. Больно смотреть. Стоит со стороны двери раздаться крикам Нацуо и Фуюми, Тойя отворачивается, переводит взгляд на потолок и закрывает глаза, вместо отчаянных воплей матери фокусируясь на рычании пламени. Тяжело отстраниться от нескончаемого визга: “Я ненавижу тебя! Ненавижу тебя! Ненавижу!” — протяжного, на пределе возможности легких.       Что-то внутри схлопывается, и свежая, острая боль струится по задней стороне руки. Тойя морщится, приподнимаясь над футоном, давление стягивает поврежденные ребра с новой силой. Блядь, как же блядь больно. Синее пламя вокруг начинает перебрасываться на стены и распространяться по комнате - черт возьми, он теряет над ним контроль. Когда крики стихают, Тойя быстро позволяет пламени потухнуть и оглядывается. В комнате он один. Дыхание успокаивается, Тойя пытается заставить себя улечься обратно. Неспеша, он поднимает руку и осматривает ее, с отвращением замечая новые участки шелушащейся за костяшками отмершей черной кожи.

***

— Дерьмово выглядишь, чувак.       Тойя стонет и облокачивается назад, на стену. До начала семестра осталось несколько дней; он заскочил в Ю.А. передать форму, освобождающую от проживания в дормиториях. Эти дни должны были быть захватывающими, он должен был переезжать и заниматься обустройством комнаты, как это делают одноклассники, но чрезмерная сознательность не позволяет оставить маму, братьев и сестру наедине с этим монстром. Он собирался только заглянуть и сразу направиться обратно домой, но, разумеется, было просто необходимо остановиться перекурить, и, разумеется, он был просто обязан наткнуться на своего лучшего друга и первого в мире раздражителя — Ястреба.       Он ужасная заноза в заднице, тщеславный и самоуверенный до такой степени, что, по мнению Тойи, считает, будто солнце сияет из его собственной задницы — но он все еще хороший друг. Ястреб обычно рядом чтобы поболтать или скурить косячок, когда Тойя нуждается в этом сильнее всего. Ястреб видел его полузажившие раны немыслимое количество раз; как правило, Тойя увиливал от подозрений при помощи одной из хорошо отрепетированных отговоркок. Но Ястреб не идиот. На самом деле, он один из самых проницательных людей, каких доводилось знать Тойе. Нет ни единого шанса, что он верит всем этим оправданиям. — Ты выглядишь дерьмово каждый день, что дальше? — парирует Тойя, наблюдая, как Ястреб присаживается наземь рядом с ним. Крылья оборачиваются вокруг его спины и расслабленно опускаются по обе стороны плеч, напоминая потрепанную куртку из перьев.       Ястреб закатывает глаза и вытягивает из кармана пачку сигарет. Он лениво указывает на Тойю, игнорируя предыдущий комментарий. — Не прикуришь мне, о-ходячая-зажигалка?       Тойя с усмешкой фыркает и протягивает руку вперед, позволяя синему огоньку вспыхнуть на указательном пальце. Парень ухмыляется и задерживает дыхание, дожидаясь пока загорится кончик скрученной бумажки. На это требуется всего мгновение, затем он облокачивается назад, удовлетворенно выдыхая. — Я, блять, обожаю “Дух Америки”, — заключает Ястреб, выпуская струю дыма. — То же самое, что курить наждачку — мерзость. — Ничерта это не мерзость! — Ты мерзость. — Отличный ответ, болван, — самодовольно ухмыляется Ястреб.       Несколько минут они проводят в тишине, покуривая. В конце концов, Тойя отрывает взгляд от земли, чтобы обнаружить, как Ястреб, щурясь, внимательно следит за ним. Сердце начинает тонуть: не сегодня, он не может разбираться с этим сегодня. — Ну что, мы собираемся поговорить о провалах под твоими глазами?       Несмотря на беспечный тон фразы, взгляд Тойи заостряется.* — Нет.       Ястреб не прекращает пялиться, тяжесть его внимания, с усилием жмущего на синяки, ощущается почти физически. Неспособный вынести жалость в глазах друга ни секундой больше, Тойя отчаянно отводит взгляд. — Я проебался во время тренировки, окей? — Ну да, — отвечает Ястреб, ни капли не убежденный. — Во время “я упал с лестницы” тренировки или “мой ублюдочный папаша снова меня избил” тренировки?       Голова дергается в сторону, веки в шоке распахиваются. Это не должно удивлять: Ястреб наблюдателен, что ж, как ястреб, но никогда прежде он не озвучивал своих догадок прямо. Тойя чувствует, как сердце проскальзывает в горло, и тяжело сглатывает, пытаясь отогнать дурное чувство прочь. Он было открывает рот чтобы заговорить, но быстро оказывается прерван: — Терпеть не могу, когда ты врешь мне, чувак, — Ястреб вздыхает, замолкая, чтобы сделать затяжку. Меж его губ струится, расплываясь между парнями, вьющийся дым. — И терпеть не могу видеть тебя таким.       Тойя напрягается. Они не обсуждают чувства, не по-настоящему. Их дружба построена на разговорах ни о чем, подколах и редких затяжных взглядах, которые никто из них пока не смог понять. Она далека от пустой: их товарищество крепко и непоколебимо, — но, так или иначе, они подростки со рвущимся наружу эгоизмом, говорить о “сентиментальной херне” им несвойственно. — Почему? — задает вопрос Тойя, ощущая себя некомфортно. Он пересаживается и облокачивается на стену под другим углом, вытягивая перед собой ноги. — Да ладно, чувак, ты выглядишь хуже некуда, это убивает мой настрой. Как я должен привлекать людей, если за мной по пятам следует твоя мрачная задница? — подкалывает Ястреб, растягивая губы в лучезарной улыбке. Тойя фыркает и встряхивает головой, но все же отвечает на улыбку одной из своих собственных. — Если серьезно, как бы ты себя чувствовал, если бы я каждую неделю приходил в школу в таком виде?       Тойя усмехается. — Ликующим, блять.       Ястреб хмурится. Улыбка оставляет его лицо. — Я серьезно, Тойя. Мы постоянно говорим обо всяком дерьме, но я за тебя беспокоюсь. Сколько, думаешь, это еще продлится, прежде чем ты-, — он берет Тойю за запястье и заставляет его посмотреть на свою руку. Повязку вокруг ожога нужно сменить: ее окрасили пепел, кровь и гной, — получишь такие травмы, что в итоге не сможешь двигать своими конечностями? — Это всего лишь ожог, я проебался и достиг предела возможностей. — Что если тебя так сильно ударят по голове, что твой мозг перестанет работать? — в ярости продолжает Ястреб. Он отпускает запястье Тойи и перемещается, садясь перед ним на колени и кладя ладонь на его плечо. Тойя напрягается; желудок крепко сжимается, когда, разделенные слишком крохотным расстоянием, их взгляды сталкиваются. Ястреб говорит снова. Мягкость его голоса граничит с тревогой. — Что если ты умрешь?       Тойя сглатывает и оборачивает пальцы вокруг запястья на своем плече, прежде чем оттолкнуть от себя друга. Блять, какая-то его часть хочет притянуть Ястреба ближе, попросить его укутать их крыльями и крепче прижать к себе руками, подальше от всего остального мира. Побег прочь — не вариант, не сейчас, когда его семья по-прежнему находится под сапогом у Энджи, но свобода, сама ее идея, Боже, как же она заманчива. Ястреб хмурится, но не подсаживается обратно, вместо этого устраиваясь по другую сторону аллеи и облокачиваясь на стену. Их ноги вытянуты вперед, кончики пальцев едва касаются друг друга, ровно настолько, чтобы было комфортно. — Я не намерен умирать, — вяло отзывается Тойя. Он может наплести чепухи, сказать Ястребу, что тот — любопытный придурок, вспылить, но что это даст? — Я должен защитить их.       Ястреб приподнимает бровь и тычет окурком в пол. — Семью?       Тойя угрюмо кивает и запрокидывает голову назад, расслабленно упираясь ей в кирпичную стену. — Заставляет задуматься, знаешь, обо всем об этом — что, блять, конкретно делает человека героем? Смелость, сила, — это кто-то, кто может все изменить — так они говорят, верно? Но все эти вещи так охренительно субъективны. Я смотрю на героев вроде него и думаю, Господи, блядь, Иисусе, если это — герой, то, может- — Может что? — отвечает Ястреб, глядя на друга, сощурившись. — Тойя? — Может быть что-то не так. Потому что этот человек не герой, — продолжает Тойя, в отчаянии бегая глазами. — И я не могу перестать думать о том, что он не может быть такой один. Скольким из них сходит с рук всяческая больная херня, только потому что они “герои”? Потому что они долбанные подделки, и им не должны позволять цеплять свои лица во все газеты прямо под заголовок “мой гребанный спаситель”, потому что никого они, блять, не-       Срыв достигает апогея, и на плече, прожигая огромную дыру в джемпере, ввысь взвивается столб пламени. Тойя вопит, корчась от жара, но движения только все ухудшают. Огонь начинает ползти вниз по руке. Глаза Ястреба в тревоге распахиваются. Он рывком выбрасывает вперед крыло, отправляя в сторону друга мощный поток воздуха. Пламя затухает. Ястреб тянется вперед, присаживаясь на колени между ног Тойи и обхватывая его лицо ладонями. Тойя паникует. Дыхание рвется на частые короткие вздохи. Плечо выглядит болезненно, сырое и глянцево-алое, но ожог кажется не слишком серьезным: нет ни крови, ни волдырей. Ястреб крепко держит Тойю, пытаясь заставить его смотреть себе в глаза. — Давай, дыши, — командует он, втягивая грудью воздух, чтобы помочь Тойе поймать ритм. — Вдох, выдох, вдох — вот так, чувак, продолжай в том же духе.       Они сидят так какое-то время, пока хрипы Тойи не становятся мягче, а дрожь в руках не ослабевает. В этот раз, отпуская его лицо, Ястреб не отстраняется. Он следит за Тойей с беспокойством. Пот блестит на лбу, в изумлении приоткрыты губы. На мгновение Тойя напрягается, выгибая спину, но затем падает обратно, позволив голове рухнуть на грудь. Он чувствует, как Ястреб тянется к нему ближе, к его необожженному плечу, как втягивает его в объятия. Алые крылья окутывают их, защищая от чужих взглядов, защищая от солнца и ветра и всего остального мира. Тойя чувствует голову друга, пристроенную в изгибе своей шеи; светлые волосы щекочут подбородок. Он рядом. Уютно и тепло, как Тойя себе и представлял. Тойя пытается заставить себя расслабиться, и, когда Ястреб начинает поглаживать его шею большим пальцем, обмякает. — Если ты умрешь, я убью тебя к чертовой матери, — обещает Ястреб, заглушенный воротом джемпера.       Невеселый смешок вырывается изо рта. Здоровой рукой Тойя обнимает Ястреба за талию, оставляя ладонь ровно у основания его крыльев. — Я обещаю не умирать.       Что если бы он умер — заплатил бы Старатель за все, что сделал со своей семьей, если бы все всплыло в прессе? Была бы его смерть для них чем-то хорошим? Тойя тяжело сглатывает, в уголках лазурных глаз сверкают слезы. В груди трепещется ужасное чувство, чувство, что ничего бы не произошло, жизнь бы продолжила идти своим чередом, и он был бы забыт.

***

      Как только зажила большая часть ран, ему было сказано отправляться в тренировочный зал. Тойя волочит ноги, растягивает губы в снисходительной улыбке и пытается игнорировать опасения, заставляющие сердце трепетать. Энджи стоит в противоположном углу зала, разминает пальцы правой руки. На его ладони, ярко сияя, сидит крохотное пламя. — Смотри, — приказывает он, глядя на Тойю.       Энджи разворачивает ладонь вниз, позволяя огню медленно вскарабкаться по предплечью, через локоть, проделать путь до самого плеча. Рыжий легонько танцует на его коже, не обжигая и не опаляя. — Ты должен его контролировать. Не позволяй эмоциям взять верх над собой. Сохраняй голову на плечах. Прочувствуй предел своих возможностей. Помня об этом, ты можешь сделать свои атаки более мощными, — пламя внезапно рычит и, кажется, взрывается, рыжий с треском превращается в яркий, знакомый голубой. Энджи не вздрагивает, напротив: он позволяет огню перекинуться через плечи и спуститься вниз по второй руке, останавливаясь на левой ладони. — Такое жаркое пламя контролировать тяжелее, я признаю. Но оно не должно жечь твою кожу так, как это происходит сейчас. Вероятно, это имеет отношение к недостатку мотивации.       Тойя стискивает зубы и выбрасывает одну ногу вперед, вставая в боевую стойку. — Мне хватает мотивации. Просто она отличается от твоей.       Отец колко усмехается, глядя на своего сына так, словно тот всего лишь жалкий ребенок. Тойя покажет тупорылому ублюдку, насколько сильно он ошибается, покажет всем что значит быть героем. Как только он начинает зажигать причуду, Энджи напрягается и смотрит вниз на собственный покрытый пламенем кулак. — Тогда, пожалуй, это вина твоей матери. Мне стоило найти кого-то с более сильными генами.       То, как он говорит о ней, приводит в ярость. Словно она какой-то продукт селекции, который можно трахать и использовать по своему усмотрению. Тойя морщится, и пламя на его руках разгорается сильнее, ярче. Он делает глубокий вдох, чтобы держать себя в тонусе, и раздвигает ладони, оставляя между ними около фута, но направляя их друг на друга. — Шото окупится лучше. Гены распределились ровнее, — рассеянно продолжает Энджи. Он вздыхает и тушит свое пламя, отворачиваясь от Тойи. — Тренируйся с тяжелым весом, сегодня я не могу тратить на тебя время, — он идет забрать свою сумку, все еще повернутый к переполняемому яростью сыну спиной. — И еще кое-что. Мой коллега, работающий в Ю.А., рассказал, что вам с этим неприятным одноклассником, которого ты как-то притащил, было очень уютно. Тот пидорас с крыльями.       Глаза Тойи округляются. Что за “коллега”? Как блядь он смеет так говорить о Ястребе? Тойя позволяет пламени между ладоней сформировать крупную сферу и поддерживает ее стабильной. Вот что он практиковал, это, решил он, будет его специальным маневром.       Сверхновая. — Думаю, само собой разумеется, что, чем бы вы ни занимались, тебе не следует продолжать эту идиотскую ерунду, — резко продолжает Энджи. Он поднимается на ноги и разворачивается к Тойе, жутко хмурясь. — Разве ты и без того недостаточное разочарование?       Огненный шар в руках Тойи взрывается, отправляя в пространство между ними колоссальное количество синего пламени. Тойя гортанно рычит, снова зажигая ладони, двигаясь вперед, прежде чем Энджи возникнет в поле зрения. Он начинает очередную атаку, морщась от жгущего волосы на предплечьях тепла. Требуется больше времени, чтобы накопить импульс той же силы во второй раз, и огонь не взрывается так, как Тойя на это надеется, поэтому он решает атаковать напрямую. Обычно он вовсе не ровня грубой силе своего отца, но шок от взрыва мог застать его врасплох и подарить шанс посадить пару ударов; может, пламя действительно травмировало его. Кулак ни во что не врезается. Прежде чем Тойя успеет моргнуть, в волосах оказывается ладонь, жестко дергающая, так что ему приходится изогнуться назад. Он мычит, пытается развернуться, но в поясницу врезается колено, и, в агонии, горло раздирает вопль. Его толкают на пол, роняя лицом на тренировочный мат. Ступня Энджи скользит под ребрами и переворачивает тело на спину, тяжестью расслабляясь на груди. Энджи выглядит разъяренным, на нем едва ли осталась царапинка — должно быть, он поглотил пламя, используя свою причуду, это должно быть так. Тойя гадает, зашел ли он слишком далеко, гадает, станет ли это его концом. — Отличная попытка, пацан, — рычит Энджи, сильнее нажимая на грудную клетку сына. Тойя судорожно вздыхает и тянется вверх, царапая его ногу. — Но твое жалкое пламя против меня не сработает. Ты не умеешь его контролировать, посмотри на свои руки. Ты настолько бесполезен, что уже на полпути к самоубийству.       Тойя хмурится и продолжает скрести о голень, ногти впиваются достаточно глубоко, чтобы заставить его отца поморщиться. — Н-не бесполезен, ох блять. — Так докажи это, — ухмыляется Энджи, убирая ступню с груди Тойи. Он вытягивает руку и зажигает ее, пока парень карабкается на ноги. — Покажи мне, что способен стать героем.       Тойя таращится на свои предплечья, анализируя нанесенный причудой ущерб. Ожоги отвратительны: сияющие, алые и сырые, отдельные участки обернулись жгучим фиолетовым и горят, нарываясь волдырями. Он чувствует запах, запах горящей плоти, и его желудок скручивает. Это так больно, но гораздо больнее представлять, что на его месте легко может оказаться Шото. Тойя медленно втягивает воздух и решительно поднимает взгляд на отца. С усилием, игнорируя струящуюся вверх по спине и рукам боль, он усмехается. — Наше представление о том, что есть герой, крайне отличается, Старатель, — Тойя растягивает звуки, высмеивая героический псевдоним отца. — Если ты — золотой — извини, бронзовый — стандарт нынешних “героев”, тогда я лучше стал бы злодеем.       Выражение лица Энджи заостряется. — Никто из моих сыновей не будет злодеем. Я убью тебя сам, прежде чем это произойдет.       В ответ Тойя устало улыбается. — Герои, злодеи — ты так или иначе меня убьешь. — Как мелодраматично, — ворчит Энджи. Огонь в его руках растет в размере. — Общение с этим пидорасом сделало тебя мягкотелым.       Глаз Тойи дергается от упоминания Ястреба в такой отвратительной манере. Он принимается вдыхать и выдыхать, точно как указывал ему друг тем днем на аллее. “Сохраняй хладнокровие, сохраняй спокойствие, давай, приятель, у тебя получится” Тойя раскрывает ладони и позволяет пламени взреветь, стискивая зубы от боли. Напряжение от причуды растет внутри. В последний раз, когда подобное произошло, вокруг лодыжки возник первый из незаживающих шрамов. Эта вспышка, эта ярость, неконтролируемое дикое пламя, которое никогда не использует Тойя, оно растет, блядь, оно растет. — Я ненавижу тебя, — он дымится, языки синего пламени расползаются вокруг шеи.       Усик огня тянется в сторону и врезается в стену комнаты, уничтожая тонкую перегородку. Под ногами взрывается щебень, комната начинает заполняться дымом. Энджи усмехается, наконец, восхищенный. Он сжимает пальцы в кулак, в предвкушении драки. Тойя делает шаг вперед, готовясь атаковать-       -напряжение разрывает крик.       Оба опускают руки, и, с продолжением крика, огонь рассеивается черным дымом. Звук высокий и болезненный, исходящий откуда-то из кухни. Когда Тойя слышит знакомый треск льда, прорывающийся снизу из холла, его веки распахиваются. — Черт, — ругается Энджи, разворачиваясь к двери. — Что она натворила в этот раз? — Шото, — бормочет Тойя. Он проталкивается мимо отца и бросается в направлении шума. Боль в спине заглушает адреналин.       Сквозь холл тянется длинный ледяной след, крепчающий ближе к кухне. Пошатываясь, Тойя тормозит, цепляясь пальцами за дверной проем. Мама держится за раковину, неровно дыша, в ее руках безупречный стальной чайник. В комнате морозно, все покрыто льдом, исходящим, видимо, из ее спины. Она пялится на пол, заметно ошеломленная.       В стороне, в нескольких футах от нее, лежит маленький, свернувшийся в клубок мальчик, корчащийся в боли. Тойя падает рядом и переворачивает мальчишку прежде чем поднять его на руки. Сырая от ожога, половина лица Шото покрыта волдырями. Он дышит, спасибо и на том, блядь, но, должно быть, потерял сознание от боли. Тойя матерится себе под нос и поднимается на ноги, глядя на Рей. Похоже, она вышла из оцепенения. Их взгляды встречаются. Ее лицо моментально перекашивает животный ужас. Тойя делает шаг ей навстречу. Она пятится назад, отправляя новую волну льда сквозь комнату. — Что ты с ним сделала? — осторожно спрашивает он. — Что с ним случилось? — Энджи, — шепчет она.       Тойя встряхивает головой. — Нет, мам. Это я, Тойя. Мне нужно, чтобы ты сказала, что произошло с Шото.       Взгляд Рей соскальзывает к ребенку в руках Тойи. Ее веки распахиваются, а челюсть падает, словно только сейчас она осознала, что натворила. Медленно, мама спиной скатывается по кухонной тумбе, пока не оказывается на полу; ее ладони поднимаются, впиваясь в волосы. — Он т-так похож на тебя, Энджи. Я не могу это выносить. Я не могу, — она стихает, бессвязно бормоча и ругаясь снова и снова. — Тойя.       Тойя оборачивается чтобы увидеть скрестившего руки на груди отца, стоящего в дверях. Он делает несколько шагов вперед и смотрит на ребенка в руках Тойи, хмурясь. — Позвони врачу, Тойя, — приказывает он, минуя своих сыновей и вставая напротив Рей. Не похоже, чтобы она его заметила: слишком глубоко в пучине истерике, чтобы обращать внимание на свое окружение. — Если ты ее хоть пальцем, блять, тронешь-       Энджи оборачивается к нему через плечо. — Звони доктору. Сейчас же.       Тойя отступает в холл и направляется к жилым помещениям, где находится телефон. Это не слишком далеко, достаточно близко, чтобы услышать шум с кухни. Если хоть один подозрительный шорох донесется оттуда, нет ни шанса, что он замешкает. Если Тойя услышит мамин крик, он кремирует ублюдка к чертовой матери.

***

      Матери больше нет: ее отправили в какую-то психиатрическую клинику в городе. Из-за нее лицо Шото навсегда изуродовано шрамом, и, похоже, пацан винит себя в том, что расстроил маму. Однажды он поймет, однажды он осознает, что герой, с которым они живут, — монстр. Все было оставлено без огласки, ничего не всплыло ни в новостях, ни даже в нескольких геройских блогах, посещаемых время от времени. Никому нет дела, никто не видит правду — но Тойя знает. Он видит подделки, видит ничего не стоящие кальки с героев, которым не должны позволять сохранять этот титул. Чтоб его, их должны уничтожить. С каждой следующей ночью он находит себя все более и более встревоженным. Это начинается с обычной ненависти к отцу, но, задумываясь над ситуацией, над бесчестностью и молчанием, Тойя начинает винить отчасти и общество, возносящее героев на практически божественный уровень. Он по-прежнему не знает что будет делать, чтобы это изменить. Знает только, что не остановится до тех пор пока не увидит, как все поддельные герои превращаются в прах.       В какой-то момент Тойя осознает, что не хочет быть героем. Старатель перестает с ним возиться и начинает затаскивать Шото в тренировочный зал все чаще и чаще; одна тренировка в неделю быстро превращается в шесть. Отец жесток с ним ровно настолько, насколько ждал этого Тойя, но, неспособный ему помешать, он оказывается бессилен. Никто не слушает, все от него отворачиваются. Он сомневается, что люди ощущают хоть крупицу вины. Худшее уже произошло: Тойя больше не может защитить своих братьев и сестру, а насмешки его отца о бесполезном жалком растратчике места начинают трезвонить правдой.       Он не может перестать думать о словах мамы, произнесенных ей в их последнюю встречу. Он так похож на тебя, Энджи. Сходство с ублюдком почти разбивает его чертово сердце. Однажды ночью он стоит перед зеркалом в ванной и безэмоционально изучает свое отражение, вглядываясь в скульптурные черты лица, сияющую лазурь глаз и пылающие алые волосы. От одного их вида становится дурно. Тойя принимает решение изменить его. Все что угодно, чтобы его перестали ассоциировать с их проклятым отцом. Следующей ночью Тойя стоит в том же самом месте, расчесывая пальцами высушенные полотенцем волосы, теперь окрашенные в черный дешевой краской в коробочках. "Выглядит хорошо", — решает Тойя. Контрастирует с цветом кожи и далеко от прежнего узнаваемого малинового.       Старатель говорит, что это выглядит глупо.       Хоукс обожает новый цвет. — Отлично выглядишь, — усмехается друг днем, когда они курят на аллее после школы. — В этом есть что-то панк-рокерское, знаешь? — Панк-рок, а? — Тойя фырчит, приподнимая бровь. Ему нравится; плохой парень — это образ, с которым можно работать.       Когда на следующий день он приходит на тренировку с многочисленным пирсингом на лице, у Энджи к чертям отваливается крыша. — Что, блять, за дерьмо у тебя на лице? — ревет он, указывая на свое лицо. — Ты выглядишь нелепо, вынимай это все.       Тойя пожимает плечами и разворачивается, направляясь обратно к двери. — У меня нет желания тренироваться сегодня. Я иду в город. — Что? Куда ты идешь, блять?! — хлопает Энджи, не сводя взгляда с сына.       Тойя пожимает плечами и больше не оборачивается на отца. — Понятия не имею. Куда угодно, лишь бы не торчать здесь.       Энджи усмехается и кричит вдогонку, хоть и не пытаясь остановить: — Убегаешь, чтобы покрутиться вокруг этого мальчишки? — Да, пожалуй, — отзывется Тойя, сворачивая в темный коридор. — Может быть, сегодня я трахну его в задницу.       Из тренировочного зала вырывается вспышка пламени. Против воли, Тойя хихикает.

***

— С днем рождения!       Тойя перекатывает голову на бок, чтобы взглянуть на сверкающего красными от лежащего меж пальцев косяка глазами Ястреба. Он фыркает в сторону и толчком поднимает себя в сидячее положение, облокачиваясь на стену. Одеяло растекается на бедрах, обнажая грудь перед потоками воздуха — кондиционер остужает прохладный воздух комнаты Ястреба в ученической дормитории. Тойя протягивает руку, и Хоукс возвращает ему скрученную бумажку, прежде чем опирается на голую грудь парня и открывает окно. — Еще не мой день рождения, — делая долгую затяжку, отвечает Тойя. Приятное жжение марихуаны ударяет в заднюю стенку горла, и пьянящий аромат наполняет нос.       Ястреб сует Тойе под нос телефон. — Уже настал, сейчас полночь, придурок.       00:00       Хах, значит, так и есть. Семнадцать, почти закончил с Ю.А., все еще жив. Возможно, этот год будет мягче — ага, жирный на это шанс. Тойя выдыхает смешок и отталкивает руку Ястреба. — Ладно, ладно. Что ж, спасибо.       Ястреб светло усмехается, толкаясь вверх, чтобы перебросить ногу через бедро Тойи и отвести его в сторону. Недавнее продвижение. Первый шаг сделал Ястреб: втянул Тойю в поцелуй где-то на заднем дворе школы, когда оба они были укурены до чертиков. В их отношениях всегда была притягательность, подколы, то, как они никогда друг друга не оставляли, нежные взгляды и тающие прикосновения — теперь, когда Тойя об этом думает, все кажется довольно, блять, очевидным. Разумеется, преодолеть пропасть должен был именно Ястреб, он всегда был более дерзким и упрямым среди них двоих. Не то чтобы Тойю это беспокоило, он вполне доволен тем, как все закончилось.       На самом деле, Ястреб — единственный в его дерьмовой жизни, кто по-прежнему доставляет ему удовольствие. Отец, считающий, что от него “слишком много хлопот”, чтобы оставлять в жилом крыле дома, вывернул наизнанку его отношения с братьями и сестрой, отправив Тойю жить в дормитории Ю.А. Время от времени ему удается пересечься с Нацуо и Фуюми, но это происходит далеко не так часто, как хотелось бы. Что насчет младшего братишки: Шото давно уже взаперти. Ястреб остался рядом, верный и яркий, как никогда. Такой сияющий, такой хороший — больше всего на свете Тойя желает быть человеком, заслуживающим находиться с ним рядом.       Но он не такой и никогда таким не будет. Хоукс — герой, настоящий герой. Тойя — изрубцованная жизнью пустая трата места, неспособная перестать думать о том, чтобы сжечь некоторых профи дотла, наблюдая за кипением их кожи, ее пузырением в пекле до тех пор, пока их крики не прекратятся и не останется ничего, кроме обугленных костей. Сидя среди этих героев-в-процессе-развития, он чувствует себя обманщиком, думая об их уничтожении. Проигнорировали бы они нуждающегося, если бы это лучше подходило их целям?       Ястреб — нет.       Наркотики протягивают через лицо Тойи мечтательную улыбку. Он отрывается от косяка и размещает его обратно между губ Ястреба, прежде скользит ладонью вокруг его бедер. — Так что, у тебя есть для меня подарок? — Да, но я забыл его завернуть, — затянувшись, отвечает Ястреб. Он тянется, чтобы оставить косяк в пепельнице на прикроватной тумбе, затем возвращается обратно и прочесывает ладонью взмокшие от пота волосы Тойи. Когда Ястреб выгибается к нему грудью и трется о бедро, по позвоночнику пробегает дрожь. — Думаю, ты не возражаешь? — Все равно лучше без обертки, — усмехается Тойя, дергая бедрами вверх.       Глаза Ястреба темнеют в возбуждении. Он меняет положение, его поцелуи спускаются вниз по бледной груди. Вскоре он исчезает под покрывалами, чтобы устроиться у Тойи между бедер. Ястреб всегда имел развязный язык, хотя в прошлом он пользовался им исключительно чтобы сыпать друг друга остроумными оскорблениями и подколами. Тойя думает, то, как он пользуется им сейчас, гораздо лучше прежнего. Из-за покрывала на голове Ястреба не видно, и каким-то образом это возбуждает еще сильнее. Не то чтобы Тойе не нравилось видеть Ястреба — потому что, блять, ему еще как нравится видеть Ястреба, — но отсутствие обзора означает интригу: Тойя не имеет ни малейшего понятия о том, что будет дальше. Когда Ястреб языком проводит длинную полосу вверх, вдоль эрекции, Тойя содрогается и толкается бедрами. Он слышит, как возится внизу парень. На его живот с нажимом опускается ладонь. — Держи свои бедра на месте, или глаз мне выколешь, — жалуется Ястреб. Пальцы оборачиваются вокруг члена Тойи, и он чувствует, как мышцы его пресса напрягаются, удерживая парня на месте. - Молодец.       Похвала направлена Тойе в пах. Он никогда не думал обнаружить кинк на это, но с того момента, как Ястреб стал шептать в ухо нежности и слова поддержки, отрицать реакцию было невозможно. Блядь, должно быть, все из-за колоссального недостатка похвалы на протяжение всей жизни — но эта проблема для другого раза. Ястреб определенно замечает то, как член начинает сильнее пульсировать, и усмехается, оставляя влажный поцелуй на уже истекающей головке. — Тебе нравится, когда я зову тебя хорошим, не так ли? — мурлычет он. Его ладонь начинает медленно, с нажимом двигаться вверх-вниз по вспухшей плоти, но он оставляет давление достаточно мягким, чтобы вынудить Тойю хныкать. — Ответь мне. Тебе нравится, когда я говорю о том, какой ты хороший сейчас, весь потный и отчаянный?       Стоит Ястребу надавить сильнее и переместить руку, Тойя сжимает кулаки. Удовольствие простреливает позвоночник, но этого не хватает, этого совсем не хватает, и ему требуется вся имеющаяся выдержка чтобы удержать себя на месте, когда все, чего ему хочется на самом деле, — это бросить Ястреба на постель и втрахать его в матрас. Он может представить ухмылку на его лице, сладкий шепот “контролируй себя, животное” в ухо, поэтому стискивает зубы, проглатывая сорванный стон, и пытается сохранять терпение.       Словно умея читать мысли, Ястреб мычит и снова нажимает чуть сильнее. — Ради меня ты становишься так хорош в самоконтроле. Я знаю, что ты уже на грани и легко можешь поменяться со мной местами. — Ах, м-м- заткнись, — надорванно вздыхает Тойя. Тон голоса совершенно противоположен угрозе. — Можешь пригвоздить меня к матрасу или к стене и трахать до тех пор, пока я не потеряю возможность ходить, — все не затыкается Ястреб, потому что он никогда не затыкается, и Тойя не может решить проклятье это или благословение. — Разве не можешь?       Член болит, умоляя большего, и мерзости, которыми плюется Ястреб, заводят только сильнее. — Ха- да ладно. Поторопись и- — Но ты ведь не сделаешь этого, — уверенно продолжает он. — Потому что тебе хочется быть хорошим мальчиком, да, Тойя? Будь хорошим ради меня. — Да! — срывается Тойя. Он позволяет себе застонать в полный голос, когда больщой палец Ястреба проходится вдоль щели на головке члена. Чувствительная, она немного побаливает, но, черт возьми, как же это приятно. — Пожалуйста, блять-       Ястреб, бормоча, задает чуть более быстрый темп. — Еще рано. Я хочу поиграться с тобой чуть подольше. Ты ведь выдержишь это, не так ли?       Тойя стонет и закрывает глаза предплечьем. Стимуляция сводит его с ума, но этого даже близко недостаточно, чтобы довести до оргазма. Темп все еще слишком вялый, нажим слишком легкий, и короткие передышки, которые дает Ястреб, слишком редкие, чтобы хоть сколько-то удовлетворять. — Н-нет, я хочу- ах трахнуть тебя прямо, блять, сейчас.       Раздается низкая гортанная усмешка. Затем Ястреб перебрасывает покрывала через плечи, и тело Тойи омывает холодный воздух спальни. Ястреб поглядывает на него снизу вверх с ленивой ухмылкой на лице, все еще медленно водя ладонью по члену. Часть Тойи хочет его ударить, другая часть — поцеловать. — Хочешь? — раздражающе спокойно задает вопрос Ястреб.       В его грудной клетке клокочет рык. — Я выгляжу так, будто шучу, блядь?       Ястреб усмехается и отпускает его, чтобы вскарабкаться по телу Тойи и разомкнуть его губы. Ладони укрывают темные волосы, и он оказывается так близко, что Тойя не может понять: подкол это или приглашение? Недолгого поразглядывав раскрасневшегося парня, Ястреб наклоняется вперед и мягко целует его в щеку. — Вперед, — мурлычет он, продолжая оставлять поцелуи на щеке Тойи. Парень под ним содрогается, и он не может не поблагодарить, бормоча. — Я так думаю, с этого момента можно доверить управление тебе? Тогда давай.       Тойе не нужно повторять дважды.

***

      Две недели спустя Тойя стоит у входа в дом своей семьи, рассеянно пялясь в пустоту. Кажется неправильным оставаться в Ю.А., необходима передышка, и было бы здорово повидаться с братьями и сестрой. Ментальное состояние ухудшается. Становится все тяжелее отвлекаться от всеобъемлющей ненависти к обществу героев. С каждой новой статьей или репортажем о геройских делишках Старателя Тойя проваливается глубже в пучину ярости, и вскоре он уже не может думать ни о чем, кроме нее. Порой от этого, благодаря Ястребу, удается передохнуть, но даже эти короткие передышки не облегчают нескончаемое мучение. Он понятия не имеет, что делать, куда идти и как помочь. Жизнь кажется застывшей; Тойе остается лишь цепляться за размытые представления о нормальности.       Набрав в грудь побольше воздуха, он входит в имение Тодороки и опускает сумку на пол. Запланировав остановиться только на выходные, он не особенно заморачивался со сбором вещей: сложил пару старых рубашек и запасные джинсы. Из гостиной доносится рев телевизора, и Тойя проходит внутрь. Приятно видеть Нацуо и Фуюми, смеющихся в унисон во время просмотра мультфильма. Они слышат скрип половиц и оборачиваются взглянуть на дверной проем - Боже, от страха в их глазах, вспыхнувшего на рефлексах, хочется рыдать. Только завидев старшего брата, они заметно расслабляются и приглашают его к себе, перемещаясь, чтобы освободить ему место на диване. — Тойя! Так здорово тебя видеть! - восклицает Фуюми, обвиваясь вокруг него руками.       Тойя улыбается и ласково похлопывает ее по голове. — Тоже рад видеть тебя, сестренка. Как ваша жизнь?       Фуюми пожимает плечами и падает обратно на разбросанные по дивану подушки. — Нормально, думаю.       Нацуо касается плеча брата и кивает головой в сторону двери. Есть в его взгляде что-то отчаянное, что цепляет любопытство Тойи. — Рад тебя видеть. Может, пойдем на кухню, заварим чай?       Нацуо определенно хочет о чем-то поговорить в отсутствие Фуюми. Тойя кивает и поднимается, роняя пальто по пути. Он перебрасывает его через спинку дивана и ерошит волосы Фуюми, прежде чем они покидают гостиную. К счастью, ее глаза прикованы к телевизору. Братья идут в тишине, пока не входят на кухню. Тойя закрывает за ними дверь. Нацуо указывает на стол в углу комнаты. Они садятся друг напротив друга. Младший брат выглядит нервозно, дерганно, словно он на грани нервного срыва. — Что стряслось? — хмурясь, спрашивает Тойя. — Выглядишь так, словно тебя сейчас вырвет.       Нацуо рассеянно кивает. — Я, эм- Я хотел позвонить тебе, но он не дает нам номер твоего телефона. — Почему было необходимо звонить мне? Что случилось? — отвечает он моментально.       Младший брат нервно теребит футболку. — Шото перестарался со своей огненной половиной, и что-то произошло. Он весь покрылся потом, ему стало плохо. Потом он начал двигаться странно. Фуюми пришлось позвонить доктору, который сказал, что у него то ли припадок, то ли тепловой удар, то ли еще что-то-       В маниакальной манере, напоминающей Тойе о матери, бормотание Нацуо становится неразборчивым. Тойя поднимается на ноги и заключает его в объятия, успокаивающе поглаживая по спине кругами, как делал это еще с той поры, когда Нацуо был ребенком. Мальчик начинает трястись, под грузом незаслуженной вины дрожат плечи. — Мне жаль, Нацуо, — успокаивает Тойя, поглаживая шелковые волосы брата. В том месте, где в нее упираются глаза Нацуо, рубашка становится сырой. — Где сейчас Шото? — Все еще- все еще в клинике нашего доктора, — всхлипывает он, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Нам запретили его навещать.       Челюсть в ярости напрягается. Как блядь он смеет? Как смеет он доводить ребенка до саморазрушения? Как смеет он обращаться со всей своей семьей, как с пешками на пути к своему восхождению на вершину? Последняя нить, державшая вместе осколки его ментальной стабильности, рвется. Это должно закончиться. Ему на ум приходит всего один способ. Со вздохом, Тойя усаживает Нацуо обратно на стул и смахивает несколько собравшихся на его щеках слезинок. — Я собираюсь пойти поговорить с ним. Жди здесь, хорошо? Посмотрю, позволит ли он нам навестить Шото, — ласково произносит Тойя. Нацуо всхлипывает и кивает, одаряя старшего брата полной надежды улыбкой. Блядь, сердце рвется на части от надежды в этих глазах, особенно когда он, стиснув зубы, лжет о своих намерениях. Тойя хлопает брата по плечу и перемещается к двери. — Присматривай за Фуюми, хорошо? Люблю тебя, чувачок. — Тойя? — осторожно зовет Нацуо. Воздух вокруг старшего брата начинает мельтешить от жара. — Тойя, подожди-       Тойя не оборачивается. — Не следуй за мной.

***

      Старатель сидит у себя в офисе, сфокусировав взгляд на клочке бумаги в своих руках, когда Тойя находит его. Единожды отец не хмурится, в своей гражданской одежде он выглядит не так пугающе, как обычно. Сделав несколько шагов вглубь офиса, Тойя видит, что, на деле, клочок бумаги — это фотография. Он ее узнает: такая же лежит в его бумажнике, хоть часть у него и отрезана. Снимок был сделан вскоре после рождения Шото, хорошенький общий портрет, на котором они напоминают подобие семьи. Только приглядевшись ближе можно заметить трещины: синяки на руках Тойи, темные круги под глазами матери и ее натянутую улыбку. Энджи вглядывается в фотографию, рассеянно обводя фигуры указательным пальцем. Не знай Тойя отца так хорошо, решил бы, что видит сожаление в его глазах. — Дня, старик.       Энджи поднимает взгляд на сына, оставляя фотографию на столе, и подсовывает ее под кипу бумаг, когда он подходит к ближе. — Тойя. Что ты здесь делаешь? — Я слышал, Шото в клинике, — начинает он, игнорируя вопрос. — Не хотел рисковать отправлять его в общественную больницу, ведь там могут начать задавать вопросы?       Лицо Энджи наливается яростью. — Наш врач лучший в деле повреждений, которые наша семья может по- — Ага, ага — вранье — плохое качество для героя, — перебивает Тойя. Он сует руки в карманы и облокачивается на бедро. — Но, опять же, в последние несколько месяцев я начал осознавать, как много у нас героев, не заслуживающих своего титула. Дело не только в тебе: вся эта система проебалась, — он делает паузу, тяжело сглатывает, прежде чем его голос ломается. — Я решил, что не хочу быть героем, если для этого нужно стать таким же, как ты, или как одна из этих подделок. — Ты все равно слишком слаб, чтобы стать настоящим героем, — фырчит Энджи, поднимаясь на ноги. Он обходит рабочий стол и облокачивается на край, наклоняясь ближе к сыну и скрещивая руки на своей широкой груди. — Почему ты здесь, Тойя? Если ты пришел подчеркнуть, каким разочарованием стал, тебе стоит уйти. У меня нет на это времени. “Вот оно”, — думает Тойя. Решайся, сделай то, что должен. Он тихо извиняется перед Ястребом за любой из исходов, к которому приведет этот вечер. Перед Шото: за неспособность его защитить. Перед сестрой и братом: за то, что был плохим примером для подражания. И перед матерью: за то, кем собирается стать. "Мой герой номер один", — говорила она. Нет, мама. Не герой. Больше нет. Он закрывает глаза и позволяет неконтролируемой энергии сверхновой прорваться сквозь каждое из ребер, сквозь лицо, сквозь тело. — Я пришел убить тебя.

***

      Все болит.       Огонь потушен, но, кажется, кожа все еще пылает.       Тойя видит сны. Сквозь туман. Где-то там — женщина со светлыми волосами, раздражающий нескончаемый писк, разливается под ногами малиновая лужа. Шум, так много шума. По окраинам сна бродит монстр. Его руки охвачены огнем, губы плюются ядом. Боль, реальная и острая, выжигает все его тело изнутри и под кожей. Сквозь вены, сердце качает лед — это чудовищно больно, он готов убить, лишь бы потушить боль. Чувство парализует его, нарастает до тех пор, пока он не начинает молиться о смерти Богу, в которого не верит. Но он держится здесь, на самой окраине жизни, с застывшим на губах вкусом металла, пока сердце не дергается раз- другой-       Три раза. Затем снова. И оно не останавливается. Железный привкус под языком начинает таять.       Тойя чувствует прикосновение знакомых ладоней к лицу, прохладное, затем к шее — согревающее кожу. Жужжание шума притупляется до однообразного мерного пищания. Кончики пальцев ласкают раны на груди, смягчая боль. Тепло растекается по телу медленно, и он начинает ощущать что-то еще: тяжесть своих мышц, мягкую поверхность под спиной, легкий бриз открытого окна. Тойя начинает ощущать себя живым. Он жаждет взглянуть на того, кто касается его, но понимает, что не может открыть глаза. Вместо этого в ухо шепчет мягкий, ласковый голос, и нежные волосы, легкие, как перышки, касаются щеки. — Тебе повезло, что ты выжил, долбанный идиот.       Тойя удивлен, но счастлив слышать раздраженный высокомерный тон Ястреба в эти мгновения. Мягкие ладони нажимают на него с усилием. Внезапный всплеск боли в груди отдает шоком. В венах пульсирует адреналин, холодный и абсолютный. Визг сожженного заживо юноши режет горло. Глаза Тойи моментально распахиваются. Забитые пеплом легкие заполняет холодный вечерний воздух, по всей коже взрываются мурашки. Его глаза мечутся из стороны в сторону, он паникует; его тело болезненно, слишком истощенное, чтобы двигаться. Шок подталкивает Тойю к потере сознания. Снова закрываются глаза. Но его грудь начинает подниматься и опадать, а окровавленные губы наливаются краской, когда в венах начинает пульсировать кровь. Сердце бьется все быстрее, настойчиво, живо.

***

      Тихо, не считая писка. Ястреб сидит в кресле у его постели, аккуратно сложив руки на коленях, с нехарактерно опустошенным выражением лица. Тойя знает его хорошо, возможно, лучше чем кто бы то ни было — для него глаза Ястреба приоткрыты чуть шире, печальные, губы, хоть и едва заметно, поджаты в ярости. Он разъярен и расстроен и кипит от раздражения, но он здесь. Ястреб ответил на отчаянный звонок Тойи, прежде чем тот решил пойти против отца, и, должно быть, следовал за ним до самой больницы. Он здесь, с ним, и Тойя не может поверить тому, насколько это приятно. — Эй, идиот, — громко сглатывая, начинает Ястреб. — Звонишь мне и нечего сказать?       Тойя приподнимает бровь: это примерно весь список движений, которые он способен выполнять на данный момент. Ястреб смеется, и, хотя звук тревожный и неприятный, его смех хочется услышать снова. — Что ж, подозреваю, твоя челюсть действительно забинтована намертво. Знаешь, отчасти мне это даже нравится. Может, нам спросить врача насчет того, можем ли мы оставить ее как есть? — Ястреб усмехается, постукивая по своей челюсти указательным пальцем. Его милая улыбка задерживается на крошечную секунду, прежде чем губы снова застывают в тугой, плотно сомкнутой линии. Хмурятся брови, рука опускается, накрывая лежащую на одеяле ладонь Тойи. — Ты гребанный идиот, знаешь? Чего ты ожидал от похода против своего отца — ты серьезно намеревался победить? Подозреваю что так, самоубийцей ты мне никогда не казался.       Тойя мычит что-то светлое. Ястреб начинает перемещать свои пальцы вверх по повязкам, обернутым вокруг руки. — Ты мог погибнуть, Тойя, — мягко начинает он. Его ногти впиваются в ткань, и Тойя благодарен за наличие защиты: в противном случае, это было бы невероятно болезненно. Давление все еще приносит боль, и из-за плотно сжатых зубов доносится стон. Ястреб поднимает на него взгляд. Его глаза сверкают яростью. — Ты самый безответственный маленький говнюк, тебе это известно? Что если бы ты умер? Ты пообещал мне, что не умрешь! Я ненавижу тебя порой, ты- ты-       Слова надламываются. Ястреб никогда прежде не плакал перед ним, это новое чувство незнакомое и странное, Тойя ненавидит его. Эти мягкие, содрогающие спину Ястреба вверх-вниз чувствительные всхлипы. Ему определенно не хочется, чтобы Тойя видел его плачущим, поэтому роняет голову и позволяет своим спутанным волосам скрыть глаза. Он подстригся с их последней встречи, замечает Тойя, начиная гадать о том, сколько времени прошло, как долго он лежал в больнице? Локоны остались такими же густыми и сияющими, как прежде, и Тойя мечтает о возможности поднять руку, прочесать сквозь них пятерней. Медленно, Ястреб подбирается и, в конце концов, поднимает голову. Единственный оставленный его слезами след — призрачная красная паутинка в белках глаз. Ястреб всхлипывает, и Тойе хочется подколоть его за то, что он ведет себя, как “мерзость”. — Разве я не говорил тебе, что буду в бешенстве, если ты умрешь? — вздыхает Ястреб, потирая глаз тыльной стороной ладони. Тойя приподнимает бровь, фырчит и закатывает глаза. — Да, ладно- Я знаю, что ты не умер. Но мог бы умереть. Ты довольно серьезно испоганил свое тело, чувак.       Тойя закатывает глаза, словно отвечая “Мне прекрасно это известно”. Ястреб не может не улыбнуться в ответ на его раздражительность: даже на пороге смерти Тойя остается прежним. — Ты позвонил мне, хоть и не рассказал о том, что собирался сделать, — продолжает Ястреб, скользя по повязкам большим пальцем. — Знал, что я приду, что я сделаю ради тебя все что угодно. Но, Тойя, я вне себя от ярости. О чем ты, блять, думал? Я должен был это предвидеть, должен был попытаться тебя остановить. Я понимаю, что ты хочешь защитить свою семью, но черт возьми.       Тойя щурится. Разговор едва ли помогает ему почувствовать себя лучше. Если бы челюсть не была намертво забинтована, он бы ответил: “Заткнись, Птичьи Мозги”. Несмотря на глубокий гнев в глазах, Ястреб наклоняется вперед и нежно касается губами его лба. Тойя моргает, пораженный внезапным проявлением внимания. Облокотившись назад, Ястреб с легкой улыбкой на лице прочесывает пальцами волосы. — И я понял, когда нашел тебя там, что- я взбешен так сильно, потому что, — он стихает, а затем глубоко вдыхает, набираясь смелости. — Что я, может быть, вроде как тебя лю- ну вот почему это так сложно?       Тойя смеется, хотя звук выходит глухим из-за стиснутых зубов. Все хорошо, пытается передать он глазами. Я тоже. Мне жаль. — В любом случае, надо со всем этим завязывать, — уверенно заверяет Ястреб. Выражение его лица по-прежнему безмятежно и несчастно, но в словах появляется незнакомая мягкость, шепчущая: что что-то изменилось. Его щеки вспыхивают, и он, словно смущенный, начинает тараторить. — Ты отвратительный мелкий ублюдок порой и ты делаешь абсолютно нелепые и тупые вещи, и я знаю, что сейчас должно произойти, но- Я, черт подери, люблю тебя, тупица ты эдакий. Мне хочется, чтобы ты знал об этом, потому что ты считаешь, что тебя никто не любит, но это попросту не так.       К моменту, когда он заканчивает говорить, Ястреб весь раскраснелся и слегка запыхался. Парень себя успокаивает, выдавая смешок на выдохе. Тойя таращится на него широко распахнутыми глазами, впервые в жизни благодарный, что ему не нужно говорить. Кто-то любит его, Ястреб любит его, и он не знает, как себя чувствовать. Это завораживающе и чудесно, и Тойя не знает, что с собой делать. Тяжело осознавать, что должно произойти после. Этот момент может стать последним, который они разделяют вместе, поэтому Тойя пропускает каждую минующую секунду сквозь себя. Несмотря на взаимность чувств, он ощущает, как растет пропасть между ними. Тойя знает, что нужно делать, и нет ничего, что смогло бы это теперь изменить.

***

      Одним утром Ястреб приезжает в больницу, чтобы обнаружить пустую кровать Тойи и пятно крови на дверной ручке.       Он никогда не ожидал, что Тойя останется, не теперь, когда в прессе начала крутиться история о старшем сыне Тодороки, атаковавшем семью, ранившем младшего из своих братьев и остановленном отцом. Ястреб видел панику в его глазах и бурлящую ярость, крепчавшую внутри, когда Тойя сидел здесь, в этой постели, с кожей, едва держащейся на теле с помощью десятков стежков. Он знал, что Тойя уйдет, и не планировал следовать за ним по пятам.       Было больно, разумеется, но он понимал, что могло бы произойти, останься Тойя в больнице. Ястреб присаживается на краю кровати и вытягивает руку, кладя ее туда, где еще вчера лежал Тойя. Он сглатывает слезы. Тойя не хотел бы видеть его плачущим.       Однажды они встретятся снова — в этом Ястреб уверен.