Бремя на наших плечах.

      В первые месяцы, пока ожоги не затягиваются, боль сводит с ума. Позже она становится терпимой. Он живет на улицах, он сшивает себя заново по частям. Он принимает наркотики: они помогают облегчить мучения, они делают всю оставшуюся кожу такой же онемевшей, как лиловые полосы сожженной плоти, крест-накрест рассекающие тело.       Он не думает о своей семье. Он не думает о своем провале.       Он больше не зовет себя Тойей.       Он зовет себя Даби.       И Даби выживает так, как Тойя никогда не смог бы, потому что Даби пылает яростью к тем самым героями, которые провозгласили себя его спасителями.

***

      С момента заключения союза между Лигой и Заповедями прошло три месяца. Их “дружба” всегда была натянутой, всегда находилась на грани между приемлемой и откровенно хаотичной. Бывали дни, дни, когда Шигараки Томура добирался до их логова, когда натяжение от злоупотребления причудой вызывало взрывы сыпи по всей коже, когда он переставал думать о маске или перчатках или нескончаемых походах в душ. Все, о чем он мог думать — грязь. Встреча с Шигараки на прошлой неделе была последней каплей, его наглость порвала последнюю нить, удерживающую вместе их альянс. Чисаки ненавидит тех, кто не относится к нему с должным уважением, и презирает ситуации, когда дела идут не должным образом. В средней тяжести стычке одного из его парней обратили в прах, одного из тех, до которых ему, черт возьми, было дело — не какую-нибудь расходную пешку. Он покинул встречу тихо в этот день, изнутри переполняемый ненавистью к главе Лиги. Убить кого-то из поехавшей банды Шигараки было недостаточно: похоже, уроду все они к черту не сдались, — поэтому Чисаки сформулировал план получше. Такой план, который будет ясно адресовать: его нельзя не уважать.       Дыма в воздухе столько, что щиплет глаза и легкие; табак окрашивает покрытые синяками костяшки грязным желто-серым, тонко испачканной во рту слюной и забитой наркотиками слизью в носу. Чисаки отклоняется назад и позволят ненавистным струям дыма разлиться между губ, немыслимыми формами они начинают вихриться между ним и наблюдающим за ним юношей по другую сторону комнаты. Дым задерживается, тает, зрительно опускается, хотя, логически, должен подниматься. Воздух в подвале логова Заповедей никогда не бывает чистым: здесь нет окон, только дверь в углу, ведущая на лестницу, в коридор. Чисаки облокачивается назад, его голова вяло прислоняется к стене за спиной, дрожащие веки опускаются. Он делает очередную затяжку. Дым жжет заднюю стенку горла, посылая сквозь легкие порыв неприятного тепла. Чисаки его задерживает. Смотрит на Даби, позволяет ему рассмотреть нежно приоткрытые губы, прежде чем посылает в его сторону облачко.       Даби усмехается, всегда усмехается. Он так омерзителен со всеми своими пылающими лиловыми ожогами, индустриальными скобами и разъеденными кокаином глазами. Меж его пальцев скрученная бумажка, две полосы на столе — в обычное время Чисаки беспокоился бы о состоянии столешницы, но прямо сейчас ему совершенно плевать, он рвется приступить к делу. Даби откидывает голову и приставляет бумажку к носу прежде чем втянуть одну из жирных дорожек. На мгновение он остается так, затем откидывается назад с удовлетворенным вздохом, отбрасывая бумажку на стол и раскидывая руки вдоль спинки одного из кожаных диванов Чисаки. Он выглядит таким расслабленным, словно верит, что ничто не может ему навредить. В самом деле, ему стоило бы знать лучше. — Твои парни толкают отличную дурь, — бормочет Даби, зажимая одну ноздрю большим пальцем.       Он фырчит снова, втягивая задержавшиеся на стенках остатки. Сперва он неподвижен, но скоро тянется вперед и подхватывает бутылку шампанского, стоящую в корзине со льдом между ними, вместе с теперь уже пустым бокалом. Тупой ублюдок даже не замечает напыленный вокруг горлышка его бокала порошок, про себя отмечает Чисаки. Не придется долго ждать, пока начнет работать подавитель причуды. С жадной улыбкой на губах Даби наполняет свой бокал почти доверху, затем бокал Чисаки. Вернув бутылку обратно в корзину, он облокачивается назад и мерзко усмехается, чуть приподнимая бокал. — Знаешь, приятно, когда ты меня приглашаешь. Всегда означает, что мне выпадет шанс насладиться дорогими штучками. Лучше, чем дерьмовые запасы Шигараки.       Чисаки усмехается и втыкает окурок в пепельницу, расположенную на подлокотнике кресла. Он толкается вперед и тянется к бумажке на столе. Рядом с дорожкой лежит нож, использованный для аккуратной нарезки кокаина. — Эти “штучки” далеко не первой из имеющейся у нас категорий. Они едва ли стоят продажи, по этой причине я приберег их для твоей жалкой персоны.       Он перегибается через стол и ровно втягивает дорожку, вдыхая практически все до последней крупицы со стола. То что он планирует омерзительно, необходим шум кокаина чтобы прогнать тревожность. Возле корзины со льдом покоится почти полная сумка: это будет долгая ночь. Даби мрачно хихикает и взмахивает ногами, растягивая их на диване. Веки Чисаки в раздражении дергаются, но он не может прерваться на разговор, еще нет, не сейчас, когда его голова кружится, а ноздри щиплет. Грязь можно будет убрать завтра, когда гора свалится с плеч, а блестящий ум будет в некоем подобии нормы. Привычной для него нормы, во всяком случае. — Халявная наркота это халявная наркота, — пожимает плечами Даби, съезжая вниз по подлокотнику дивана. Его спина лежит на сиденьях, а голова отдыхает на мягкой подушке.       В блаженстве, он смутно таращится в потолок и делает большой глоток шампанского. Устроился здесь так, словно владеет этим местом. Чисаки хочется порвать его в клочья. Терпение, говорит он себе, немного поиграй со своей добычей, позволь ему расслабиться полностью, прочувствовать момент. — Мне нет дела. — Существует ли нечто до чего тебе есть дело? — кладя бумажку обратно на стол, возражает Чисаки. Стоя на дрожащих ногах, он подхватывает налитый ему бокал шампанского и обходит стол, нависая над Даби.       Даби развалился на диване, подложив руку под голову, из-за чего его драная майка задралась на животе, обнажая соблазнительный участок обнаженной кожи между пупком и заниженной талией джинс. Глаз Чисаки дергается снова. Скроенный по частям юноша* усмехается ему, прекрасно осведомленный о своих действиях. К концу ночи он об этом пожалеет, Чисаки убедится в этом самолично. — Не, не то что бы, — отвечает Даби, оставляя свой бокал на полу под ногами Чисаки.       Он вытягивает сигарету из кармана своей куртки и кладет ее между губ. Когда он поднимает руку, чтобы зажечь ее указательным пальцем, ничего не происходит. Чисаки усмехается: похоже, наркотик наконец начал действовать. Это должно выиграть ему пару часов — но это все, что ему необходимо. Лицо Даби хмурится в растерянности, он определенно ошеломлен внезапным предательством причуды. Секундой позже осознание ударяет в голову и его взгляд перемещается на Чисаки. Глаза щурятся. — Что ты, блять, со мной сде-       Даби прерван, когда тыльная сторона ладони Чисаки сталкивается с его щекой. Острая боль разражается по лицу и вырывает раздраженный стон, прежде чем его ударяют снова, и он скатывается с дивана. С болезненным криком Даби ударяется об отполированный паркет, не успевая толком среагировать на нависшего над ним Чисаки. Пальцы обеих его рук сомкнуты на обожженном горле. Даби задыхается. Он начинает пинаться, но вес Чисаки прижимает его бедра к полу, слишком тяжелый, чтобы сбросить. Проскальзывает мысль разобрать парня и собрать заново — так просто положиться на свою причуду — но от этой идеи он отказывается: в конце концов, в этом заключается часть веселья. — Кем ты, блять, себя возомнил, придурок? — шипит Даби, вытягиваясь вверх, чтобы попасть точно в лицо. Чисаки чувствует, как растекается по лбу плевок, и его желудок в отвращении сворачивается.       Он усмехается. Горло Даби содрогается под его весом. Уже сейчас ощущается приятно, но можно пойти и дальше. Ему хочется полностью сломать Даби, иначе сообщение, которое он намерен отправить, будет бессмысленным. И благодаря последней информации от контакта в преступном мире Чисаки имеет как раз то что нужно, чтобы вызвать внутренний разлад. Он сдавливает горло Даби чуть сильнее и распахивает веки шире, в ухмылке обнажая зубы. — Я знаю кто я, — мурлычет Чисаки. Пальцы расслабляются, совсем немного, ровно настолько, чтобы позволить юноше говорить чуть свободнее. — Кто же ты?       Выражение лица Даби разглаживается. Он стискивает зубы, слова звучат немногим отчетливее скрежета: — Что ты н-несешь, блять? — Я знаю кто ты, — склоняясь ближе, смеется Чисаки. Он готовится активировать причуду в случае необходимости. — Тодороки.       Скроенный по частям юноша замирает. Его глаза застывают в ужасе, приоткрываются губы. Чисаки внутренне поздравляет себя с вызовом столь очевидного потрясения у члена Лиги, пальцы крепче смыкаются на горле Даби, смыкаются до тех пор, пока он не начинает дергаться, сражаясь за каждый вдох, ладонями впиваясь в предплечья Чисаки. Боже, как же приятно поставить маленького умника на место. Чисаки трется о пах Даби, рыча от возбуждения; его глаза подергиваются дымкой кокаина и асфиксии. Даби все еще пытается удерживать на нем взгляд, упрямое маленькое создание. Глаза Старателя ярко сияют исподлобья. Чисаки ждет, пока гладкие участки лица Даби покраснеют, прежде чем ослабить хватку, позволяя вдохнуть так необходимый воздух. Пока он отвлечен, Чисаки хватает оба запястья, заводит их над его головой и держит одной рукой. С помощью своей причуды он перекидывает пол через его запястья, зажимая другой рукой подбородок и впиваясь ногтями в покрывающую челюсть мягкую кожу. — Как ты меня назвал? — хрипит Даби. От предыдущей атаки по-прежнему дерет горло. — Что, думал, это навсегда останется в тайне? — тяжело сглатывая, сипит Чисаки. Он усмехается и склоняет голову в сторону. Мгновение спустя, когда Даби еще более раздражен, Чисаки начнет по-настоящему. — Так, в чем же было дело? Сбежал или тебя вышвырнули за то, что ты такой жалкий неудачник?       Даби мрачнеет и пытается вырваться из хватки Чисаки, крутя торсом в попытке его сбросить. Босс Якудзы не двигается, вместо этого освобождая челюсть Даби, чтобы нанести тяжелый удар ему в живот, выбивая из легких воздух. Юноша рвано выдыхает, пытается сжаться, но вес Чисаки на бедрах и переброшенный через запястья пол его останавливают. С губ срывается отвратительное бульканье. Чисаки не может с собой справиться: звук так сладок и мил для его злонамеренных ушей, что он сжимает ладонь в кулак и разбивает его о лицо под собой. — Расскажи мне, — выдыхает Чисаки, практически отвлекаясь на собственное перевозбуждение, — расскажи мне, какой ты неудачник. Расскажи мне о своем провале, Тодороки.       Даби кашляет, с присвистом и яростью хрипя от удара. Чисаки дает ему немного времени выпрямиться, поймать дыхание и заговорить, но снова сжимает кулак в угрозе. — Н-не Тодороки. — Больше? — в голосе Чисаки открыто читается предупреждение.       Он нажимает двумя пальцами на горло Даби, продавливает его кадык, достаточно сильно, чтобы заставить задыхаться. — Больше, — хрипло подтверждает Даби.       Чисаки ухмыляется и отклоняется назад, наотмашь ударяя по лицу омерзительного юноши. Он задерживается на стежках, царапает ногтями металл, швы. Даби дрожаще выдыхает и опускает взгляд на играющие с его кожей пальцы. — Хорошо. Теперь, “Даби”, Тодороки, кем бы ты ни был — ты всего лишь пешка, которой не повезло. Боюсь, кратковременный альянс между нашими организациями должен подойти к концу. Мне нужно дать понять Шигараки, что я больше не потерплю его игр. Надеюсь, твой последний час был приятным. Это не доставляет мне никакого удовольствия. — Лжец, — квакает Даби.       Чисаки улыбается. — Ты умнее, чем кажешься.       Он тянется к столу и берет нож, лежащий рядом с несколькими крупинками кокаина. Клинок вспыхивает в тусклом свете. Осознавая свое положение, Даби вырывается с новой силой. — Я бы сказал, что мне жаль, — продолжает Чисаки, вонзая кончик ножа Даби в бок. Юноша втягивает воздух и закрывает глаза, пытаясь вырвать из ловушки руки. — Но это всего лишь бизнес.

***

      “Слишком сыро и холодно для всего этого дерьма”, — думает Даби, бредя по одному из грязных переулков, которыми так изобилует Токио. Каждая следующая улочка выглядит в точности как предыдущая: мешки мусора, баки с помоями, неоновые вывески над головой освещают лужи грязи и еще черт-знает-чего на асфальте, не высыхающие никогда. Насколько ему известно, нынешнее убежище Лиги расположено в противоположной части города. Голова кружится слишком сильно, чтобы редкие отличительные черты района обрели смысл. Даби нажимает на рваную рану в боку сильнее и громко шипит от боли. Ничего не поделать: чтобы остаться в сознании, нужно остановить дальнейшую потерю крови. Блять, так можно и умереть. Вероятно, усмехается он сам себе, в этот раз удача ему не улыбнется.       Телефон разбит и бесполезен — одна из множества обыденных случайностей драки, из которой ему только что удалось сбежать. Ладони расцарапаны, запястья сыры от сочащейся лимфы, жестоко вырванные из оков, бок кровоточит — но Даби жив. Он сбежал, а Чисаки гребанный Кай лежит в отключке на полу своего офиса. К черту проклятых Заповедей и к черту их больного на голову босса за то, что пырнул его в живот. Злодеи должны держаться вместе, разве не так? Даби облокачивается на стену переулка и простодушно усмехается. Разумеется, это не так, “каждый сам за себя” — более подходящее выражение. Зрение начинает расплываться и терять фокус. Даби вдыхает полной грудью, пытаясь найти равновесие. Несмотря на длину клинка, парень приложил более чем достаточно усилий, чтобы рана была глубокой. Кровь просачивается сквозь пальцы. Капли разбиваются о гладь грязных луж. Черт с ним, по крайней мере, он все еще под кайфом. Если выживет, придется убедить Шигараки взять штурмом логово Заповедей и вызволить кокаин из плена.       Чтобы оттолкнуться от стены требуется гораздо больше усилий, чем обычно. Маленькая победа длится недолго: всего два шага в сторону, и Даби с болезненным мычанием падает на колени. Он кренится вперед, упирается в асфальт свободной рукой, прежде чем лицо шлепается о грязный бетон; его затуманенный мозг пытается сообразить нечто похожее на план. Должен быть способ выбраться из этой неразберихи, не может же он позвать на помощь какого-нибудь долбанного Героя. Даже если бы позвал, они, наверное, не стали бы ему помогать: оставили бы гнить, также, как делали это всегда. Герои так или иначе или иначе подвели каждого из членов лиги — кроме Тоги, вероятно: она вполне может быть просто в край долбанутой — особенно их с Шигараки. Они разделяют судьбу отчаянно нуждавшихся в помощи детей, оставленных без внимания теми, кого прославили как спасителей. Даби хмурится и сгибает локоть, чтобы перевернуться, лечь на спину и зажечь причуду. По крайней мере, так он сможет согреться. Видно скользящее меж стен переулка ночное небо больного коричневого цвета, испачканное, наверное, светом городских огней и выбросами, далекое от красивого. “Нет звезд”, — замечает Даби. Что бы ни говорили придурки о том, что их можно увидеть из сточной канавы, оказалось неправдой.       Ладонь вокруг раны начинает обмякать. Даби не чувствует кончиков пальцев и не уверен, сколько еще сможет держать на месте ладонь. Если отпустить, то кровь вытечет из него еще быстрее, и- дерьмо, его утягивает в шок, не так ли? Стиснув зубы, Даби пытается сфокусироваться на паршивом месиве неба. Не совсем так ему хотелось уйти из жизни: лежа в бассейне собственной крови среди помоев и грязи этого города. Он пытается толкнуть себя вверх, но тело сковано изнеможением, а конечности не слушаются. Что ж, блять. Даби ложится обратно и крепко зажмуривает глаза в раздражении. Это не правильно, он не хочет здесь умирать. Не сейчас, когда он все еще там, играет в героя номер один.       Даби погружается в собственные страдания и кровопотерю настолько глубоко, что не слышит мягкой поступи приближающихся к нему шагов. Не раньше, чем знакомый голос заставляет его распахнуть глаза и попытаться сфокусироваться на стоящем у ног человеке. — Ну и дерьмо. Впутался в небольшую неприятность, Тойя?       Ох блять. Даби громко стонет. Остался всего один человек, по-прежнему зовущий его этим дерьмовым именем. Должно быть, смерть уже настала. Это, должно быть, Ад. Или Рай. Вероятно, Ад. — Что ты здесь, блять, делаешь, Птичьи Мозги? — Как всегда сама вежливость, — Ястреб усмехается ему, перекатывая голову на бок. Он показательно приподнимает пластиковый пакет, который нес. — К твоему сведению, я ходил за продуктами. Моя квартира в конце этой дороги, придурок. Что здесь делаешь ты? — О, знаешь, просто прилег отдохнуть, — саркастично откликается Даби. — В сточной канаве? По-настоящему нетерпеливо, чувак. — Пошел ты нахуй.       С их последней встречи — мимолетного обмена взглядами посреди битвы — прошло несколько месяцев. Перед этим счет шел на годы. Казалось, Ястреб был удивлен, когда заметил его сквозь дым и пламя, пусть этот взгляд и продлился лишь мгновение, прежде чем знакомая ухмылка скользнула через лицо и тепло засияло в глазах. Взгляд удивил Даби достаточно, чтобы с этого момента любой ценой постараться избежать Ястреба. Он напоминал ему о давно ушедших днях, возбуждал непривычный комфорт и смущение насчет загрубевшей лиловой кожи, обвивающей тело. Даби теперь злодей, он больше не жалкий ребенок, которого помнит Ястреб, не слабый, не мальчишка, позволяющей Папочке ежедневно выбивать из него все дерьмо. О нем больше не нужно заботиться, ему не нужен никто. Даби стискивает зубы — если смотреть под таким углом, похоже, Ястреб по-прежнему волнуется о нем, не так ли?       Ястреб опускает взгляд вниз на месиво у Даби на боку и приподнимает бровь. Судя по тому как заплетается его язык и по болезненной бледности лоскутов нетронутой огнем кожи, очевидно, что он ранен. Ястреб поджимает губы и, склоняясь ниже, жестом указывает на его живот. — Убери руку, мне необходимо осмотреть рану. Предположительно, в больницу ты ехать не хочешь? — Никаких больниц, — Даби встряхивает головой, пытаясь сморгнуть застилающий сознание туман. — Моя рука держит все вместе. Если убрать давление- — Надо было оставить нож внутри. Ты мог сильнее себе навредить, идиот, — ворчит Ястреб, закатывая глаза. Он роняет пакет с продуктами и сбрасывает свой джемпер. — Дай приложу чистую ткань, твоей руки недостаточно.       Даби с неохотой кивает. Пальцы расслабляются на животе. Ястреб тянется вперед и убирает его руку, чтобы быстро задрать рваную футболку и накрыть сырую рану джемпером. Похоже, она до сих пор кровоточит, но не так сильно, как ожидалось. Он крепко прижимает ткань к оголенной коже и поднимает взгляд на лицо Даби, когда тот шипит от боли. — Тряпка. Держи руку на куртке, ладно? — поджав губы, командует Ястреб. Даби устало улыбается, но под этой улыбкой его зубы плотно сжаты. — Держи тут, хорошо, Тойя? — Ты ведешь себя ужасно м-мило, Птичьи Мозги. Учитывая, что я-, — он квакает, содрогаясь от боли. Учитывая, что я сбежал, стал злодеем, убил кучу людей — хотел договорить Даби, но он не смог заставить себя произнести это вслух. Подняв руку, Даби изо всех сил впивается в джемпер. — Эт’ странно. Ястреб усмехается и встряхивает головой. — Идиот. Двигаться можешь? — Нет. — Видимо, придется тебя нести, — вздыхает он, вставая, подхватывая с земли пакет с продуктами и вешая его себе на локоть. Когда Ястреб наклоняется, Даби пускает в его направлении вялую струю пламени, моментально потушенную взмахом крыла. — Я пытаюсь тебе помочь, придурок. Расслабься.       Ястреб поднимает его на руки. Даби шипит от боли. Крылья укутывают его тело по сторонам. Тупая птица, вечно пытается ему помочь, присмотреть за ним, спасти его. Так было со времен старшей школы, но Даби больше не хочет этого — он должен быть самодостаточен, черт возьми! К тому же, если он остаться с Ястребом слишком надолго, в итоге можно сделать что-нибудь глупое, например, поцеловать тупого ублюдка, потому что так сильно по нему скучал, но тогда придется иметь дело с возвращением старых, непрошенных эмоций, а Даби настолько не в настроении для такого дерьма. Он в ярости смотрит вверх, на героя, и пытается с ним бороться, но каждая попытка выходит, попросту, жалкой. — Мне не нужна твоя гребаная помощь, курица ты переросток, опусти меня на землю.       Конечно, идиот его игнорирует и направляется в конец переулка, шагая несколько быстрее обычного. Если бы Даби действительно не хотел его помощи, он мог бы просто поджечь его, он должен поджечь его прямо сейчас, но Даби так устал. Все остатки сил уходят на то, чтобы держать руку прижатой к укрывшему рваную рану джемперу. — Собираешься рассказать мне, кто тебя пырнул? — спрашивает Ястреб, слишком радосто, по мнению Даби. — Нет, — надувается он, хмурясь. — Собираешься сдать меня копам?       Ястреб расплывается в тупой самодовольной ухмылке, которую Даби всегда находил раздражающей. Однако, во многом к его удивлению, герой качает головой. — Не. — Почему нет, дубина? — спрашивает Даби в растерянности. Периферийное зрение начинает замыливаться, становится тяжело фокусироваться. — А, не знаю, — Ястреб выворачивает губы в усмешке. — Потому что ты мой друг, наверно.       Даби щурится, хмурясь. — Я больше не твой гребаный друг, птичник. — Тогда считай это расплатой за всю ту травку, которую я стащил из твоего шкафчика в старшей школе. — Я блять знал, что это был ты, засранец.       Даби заметно дрожит. Тонкая подкладка его пальто, очевидно, никак не помогает побороть холод. Ястреб прижимает его ближе к себе, так, чтобы, не беспокоя слишком сильно, как можно плотнее обернуть вокруг него крылья. Поза довольно неловкая. Даби тяжелый и долговязый, но Ястреб не отпускает его, не сейчас, когда друг нуждается в помощи. Голова Даби заваливается назад. Он болтается на грани потери сознания. Хмурясь, Ястреб начинает набирать темп. Страх закрадывается в грудь. Нужно убедиться, что Даби не отключится, иначе больше он может не проснуться. — У меня нет другой куртки, — информирует Ястреб. Даби не реагирует. Не похоже, что он вообще его слышит. — Буду двигаться навстречу ветру, пока не доберемся до моего дома. Уже недалеко, так что не вздумай откинуться на мне, Тойя. — Не зови меня так, — откликается Даби. Он не в себе. Его голова скатывается на плечо. Пьянеет интонация слов. Даби оборачивает свои холодные пальцы вокруг запястья Ястреба и нажимает на его пульс. На лице появляется едва заметная улыбка, словно в равномерном биении сильного сердца Даби находит комфорт. — М-м-м. Д-думал, будет одиноко. Не т’к уж плохо, что ты здесь.       Ястреб наклоняется ближе к Даби, прислушиваясь к его мягким хрипам. — Ты потерял много крови, чувак. Не говори дерьма, о котором пожалеешь утром.       Дрожа, Даби выдыхает. Его пальцы обмякают, повисшие на запястье Ястреба. — З’ткнись, птичьи мозги.