Перемены - это к лучшему

В школе полно неприятностей. Замечания по поводу случайных опозданий, придирки к внешнему виду, отказы учителей, дурные мысли, косые взгляды и внеплановые контрольные по истории. Фрэнк просто ненавидел этот предмет. А когда все известные тебе беды падают прямо на тебя, как снег на голову, то ты реально начинаешь подумывать о вечном погребении в собственной постели. Айеро быстро шел по школьным коридорам и матерился себе под нос. Закончилась злосчастная история, и со звонком парень вылетел из кабинета, оставляя всех своих приятелей в недоумении. Ноги немного тряслись из-за переживаний по поводу контрольной, ведь всё-таки ему нужна четверка за эту четверть. А закрыть три тройки подряд не так уж и легко. Парень матерился и шел быстрее, точно словами раздувал огонь своего воздушного шара — головы, – которая вот-вот лопнет из-за мыслей и вопросов. Фрэнк добежал в другое крыло, где у него должна быть химия, но прошел кабинет, даже не взглянув на распахнутую дверь. Ему нужно на первый этаж. Точнее с чего-то вдруг понадобилось. Он не мог это объяснить. А вот грустные непонятного зеленого оттенка глаза, что врезались в память, могли. И объясняли очень доходчиво вкупе с разбитым носом и поджатыми губами. Фрэнк чувствовал, что поступил неправильно. Но не мог же он перед сорока парами глаз сесть за парту с тем самым Пикассо! Что бы тогда сказали его друзья? Уж точно не «какой ты добрый, Фрэнк», «правильно сделал», «настоящий мужчина!». Давайте по честному: кто вообще захочет сесть рядом с Пикассо? Фрэнк знал только часть истории. Он не знал парня в лицо потому, что его не было тогда в школе. А из всей заварушки в тот день ему стало известно лишь об извращенце, нарисовавшем некоторых ребят из школы голыми. Никто и не был против, кроме богатеньких недотрог и толстяков. Художника, конечно, сначала потрепали и даже отобрали альбом, но большинство его просто высмеяли. Но почему именно Пикассо – Фрэнк абсолютно не знал. Да и не интересовался никогда. Какое ему дело до какого-то психа? Он представлял его тощим, закрытым в себе, очень обидчивым и ранимым подростком, который к тому же и стихи пишет. А оказалось, что всем известным в школе неудачником был полноватый мальчик из параллельного класса. Поэтому, все также видя перед собой его виновато опущенную голову, ноги сами несли Фрэнка на первый этаж, где он уже четвертую перемену старался выглядеть Джерарда. В коридоре толкучка — все спешат в столовую. Кому-то удается выбраться на задний двор школы, чтобы пообедать, а кто-то так и остается посреди коридора с ланчем в руках. Айеро вглядывался в каждого, кто остался рядом со шкафчиками или был вытеснен толпой в главный холл. Спустя несколько минут (2 минуты и 45 секунд — Фрэнк всегда считает, когда не может успокоиться) прямо перед ним проплывает полная фигура. Ее обладатель, как и всегда, с сумкой через плечо и в мешковатой затертой рубашке. Джерард, потирая нос поверх компресса, приваливается к шкафчику и быстро открывает его. Парень наблюдает за тем, как тот перекладывает учебники, поднимает с пола те, что уронил, и снова заправляет длинные пряди за уши. Он вспоминает про смятый испорченный рисунок, когда замечает подмышкой Джерарда альбом. — Эй, — без обращения окликает Фрэнк, не ожидая, что тот сразу повернется. Джерард с секунду пялится на него, а потом быстро отводит глаза и закрывает шкафчик. — Ты меня увидел, я знаю, — они встали рядом. Просто стоят, чувствуя себя неуютно. — Ты что-то хотел? — наконец поворачивается Джерард, смотря прямо и твердо. — Да нет, я так… — Фрэнк пожимает плечами. Он и правда не знает зачем искал парня, а потом подошёл к нему. Попросить прощения? Но он ничего не сделал. Просто убедиться, что все в порядке? Но ему же не привыкать… Оба чувствовали, что пауза затянулась. Джерард крепко сжимал альбом и лямку сумки, поглядывая на парня, точно погрузившегося в свои мысли. Он вздохнул, разворачиваясь. — Я пойду пожалуй, — тихонько проговорил он сквозь сползшие на лицо волосы. — Нет, погоди, — Айеро выбрасывает вперёд руку, но не касается парня, лишь останавливает его, — я просто хотел узнать… Все нормально? Уэй удивлённо выгибает бровь. — Ты точно меня хотел спросить? В его глазах недоверие. Люди так двуличны. — Да, я просто, — Фрэнк не может. Господи, да он ни в чем не виноват! Так должно было быть, так правильно. Но в груди полыхает огонь и он выдает свое коронное оправдание, — я не мог вчера поступить по-другому. — Да, конечно.

«Все вы так говорите»

Они снова стоят друг напротив друга, смотрят в глаза, не моргая. Уэю становится тошно. Он видит, что Фрэнк хочет добавить что-то ещё, но не решается. Он просто стоит, постукивая пальцами по бедру и видимо размышляет над тем как сбежать. Парень устал от лживых любезностей. — Я пойду, — тихо произносит он, развернувшись, — пока. — Пока, Пикассо, — Джерард поворачивается, замечая рядом с уже улыбающимся Фрэнком двух его друзей и почему-то даже не удивляется. Спасибо, что хоть попрощался. Джерард откладывает учебники и бежит на кухню. Задевает по пути дверь, взлохмачивает спутанные волосы ещё больше, но бежит, бежит и улыбается. — Джерард, зови Майки к столу, — просит миссис Уэй, улыбаясь от уха до уха. — Ма-а-айки! — кричит он на весь дом, остановившись посреди коридора. Он готов поклясться, что слышал чертыхание брата. Парень забегает в кухню, усаживается на свое место. Перед ним уже стоит полная тарелка пасты с вялеными томатами. Этот аромат так очаровывает! Майки, уставший и хмурый, тоже появляется на кухне, садясь напротив брата, который вертит головой в разные стороны, следя за руками бабушки. Вот она ставит на стол то хлеб, то салат, и тут же выхватывает тарелку из-под носа парня, засыпая горячую пасту сыром и зеленью. Старший Уэй жадно облизывается. — Как я рада, что вы кушаете! Джерард кивает, накручивая на вилку длинную макаронину. Он ест, улыбаясь и поглядывая на родных из-под полуприкрытых век. — Отень фкуфно! — восклицает он, улыбаясь уже рекордно долгое время. Майки с Хеленой тайком переглядываются, радуясь отличному аппетиту старшего. Женщина с любовью глядит на парня, читающего какой-то журнал и уплетающего обед за обе щеки. Она рада, что все стало как прежде. А Майки, хоть и радовался подобным переменам, все же с недоверием поглядывал на брата. Что-то явно случилось. Вот с чего бы вдруг самый упрямый Уэй вдруг поменял свое решение? Мысли тут же разлетелись, когда Джерард громко, с хлюпаньем всосал длинные макароны. Его губы были в оливковом масле и розмарине. Его щеки залил румянец и он извинился, прикрыв рот. Все трое тихонько засмеялись, а Майки удовлетворённо вздохнул. Ладно, с поведением брата он разберётся позже, сейчас главное, что он ест и, вроде как, счастлив. — Тего не ефь? — удивляется Джерард, макая в соус кусочек хлеба. — Да ем я, боже, — хихикает младший, принимаясь накручивать пасту на вилку. — Я вижу, ты тоже ешь. — Мгм, — мычит, вновь опуская глаза в текст. Он ест медленнее обычного, но с таким же аппетитом. Джерард не знает что так повлияло на него. Но в какой-то момент он просто сдался?.. Наверное так, ведь ему незачем худеть — дразнить и унижать не перестанут. А значит нужно измениться внутри, а не снаружи. Ему все ещё неудобно в своем теле, он терпеть не может свою неуклюжесть, но говорят же, что все можно принять? Пусть не до конца, но все же. Он замечает свой темный силуэт в чистой тарелке и думает, что ему незачем стараться. Его родные любят его просто так. Значит и в мире найдется хоть один, кто полюбит его таким. — Я проверила ваши сочинения, — миссис Тодд, отложив учебник английского, встала из-за стола, — и могу сказать, что вы молодцы. Таких хороших работ я давно не читала. Но у меня есть пара замечаний. Класс оживился. Пока их учительница английского раздавала всем сочинения с оценками не меньше «А» и «В», Джерард услышал разговоры над ухом. Билл опять обсуждал что-то с другом, сидящем перед ним. Парень сонно потирает глаза, оглядываясь вокруг. Миссис Тодд почти дошла до его ряда, а он не написал за весь урок ни одного слова! Его глаза беспокойно заметались по кабинету в поисках того, кто мог бы ему помочь. Взгляд упал на конспект соседа, которому явно было все равно на свои вещи. Ручка в тонких пальцах парня просто летала над листом. Он писал все, что мог разглядеть боковым зрением. Писал и переживал, потому что шаги были слышны совсем рядом. Но перед ним опускается листок с его сочинением. Оценка «С» и приписки на полях неразборчивым почерком. Уэй в изумлении распахивает рот, возмущённо смотря в спину учительницы. — Тайлер, — начинает она, вернувшись на свое место, — попробуй писать без подсказок Интернета. Молли, много грамматических ошибок, но вот сам текст написан хорошо. Джерард, — парень сталкивается с ее строгим взглядом, который всегда заставляет его напрячься. Он опускает глаза на свою работу, а потом снова поднимает их на серьезную женщину, — знаешь, тема сочинения, конечно, была свободная, но… Но твой текст слишком глубокий. Ты пишешь хорошо, но нагромаждаешь предложения лишними оборотами, и у тебя много… тоски. — Но все это правда! — возражает он, вновь приковывая к себе взгляды. — Вы же сами учили писать правду. — Да, но не такую. Какую «не такую»?! Правда бывает только одна, и знают об этом все! И если уж просят правды, то они должны быть готовы принять ее любой. Нельзя выдавать ту ложь, которую они хотят услышать, за правду. Джерард разочаровано вздохнул, понимая, что ничего не сможет с этим поделать. Теперь ему нужно исправлять ещё и тройку по английскому. Звон за секунду наполняет всю школу. Ученики поднимаются с мест, игнорируя слова учителей и расползаются по коридорам. Уэй тоже выходит из кабинета, комкая свое сочинение. У него никогда не было таланта писателя, но слова миссис Тодд его явно задели. Он старался не думать о неудачах, спускаясь на первый этаж. Сейчас ему следовало бы просто вытряхнуть мысли из головы и вспомнить домашние теоремы, ведь мистер Оллинс грозился спросить его на уроке. Поэтому, открывая свой шкафчик, Джерард оставляет в нем учебники за прошедшие уроки, меняя их на одну толстую тяжёлую книгу по геометрии. Замок на двери давно сломан, потому чтобы закрыть его, парню приходится подпереть дверь плечом. — Эй, — раздается над ухом. Уэй поворачивает голову, догадываясь кого он там увидит. Но рядом с ним всего лишь две обнимающиеся девчонки. В ушах слышен стук сердца. Он думал, что увидит Фрэнка рядом, который будет также стоять и задумчиво глядеть на его растрёпанные волосы. Ему даже хотелось увидеть его. Хотя с чего бы ему этого хотеть? Айеро такой же, как и все. И поступит с ним также, вспомнив, что мальчик перед ним «тот самый Пикассо». Покачав головой, будто и правда вытряхивая из себя ненужные мысли, он поправляет на плече сумку и направляется к кабинету. — Мистер Уэй! — вот теперь точно зовут его. Позади себя он замечает учителя ИЗО, проталкивающегося меж учеников. — Постойте, мистер Уэй! Так его называл только мистер Хилл. Мужчина лет тридцати восьми, высокий и спортивный, с высветленными волосами, которые всегда были собраны в маленький пучок у шеи, и всегда в испачканных краской вещах. Джерарда удивляло, что он не модель или фотограф. Обычно художники менее общительные да и выглядят более, чем обычно. А у его учителя каждый день на голове появлялся новый берет. — Здравствуйте, мистер Хилл, — поздоровался он, делая шаг навстречу. — Здравствуй, Джерард, — мужчина наконец поровнялся с ним, но отодвинулся с прохода к стене, — я все утро тебя ищу. — Оу, я не знал, — виновато пожимает плечами парень. — Нет-нет, все хорошо, главное, что до конца дня ещё два урока, а не один. — Какой-то новый конкурс? — Джерарду казалось это одной из главных причин их разговора. Мистер Хилл беседовал с ним только когда осматривал его работы, либо просто просил поучаствовать в очередном конкурсе, дабы показать духовный уровень школы. Позерство, но он и не был против. — На этот раз нет, — с улыбкой он покачал головой, — я бы хотел попросить тебя поработать. Учитель начал копаться в папке в руках, а парень немного нахмурился. Теперь без компресса ему было легче сделать это. Поработать. Интересно над чем. Опять помочь с оформлением выставки рисунков или фотографий? — Вот, тебе это пригодится, — мужчина протягивает ему простой листик А4, на котором изображено что-то непонятное. — Эм-м, — парень вертит его во всех направлениях, пытаясь догадаться на что это похоже. — Знаю, мистер Уэй, нарисовано из рук вон плохо, — понимающе кивает он, — но я бы не успел перерисовать.

«Плохо? Да это слабо сказано! Это рисовал третьеклассник?»

— Это образец работы, — продолжал мистер Хилл, — которую нужно сделать до конца занятий. — Что? — Не беспокойтесь, с геометрии я вас отпрошу, а на ИЗО спокойно будете заканчивать. — Мужчина развернулся, увлекая подростка за собой. — Вам нужно будет расписать логотип выступающих музыкантов сегодня… И, да, просили сделать это выразительно. Ох, а ещё нужно украсить зал и сцену– — Каких музыкантов? — у него будто кусочки паззла есть, но они совершенно от разных картинок! — Вы забыли, что сегодня Весенний бал?

«Господи боже. Бал.»

Джерард прикусил губу, принимаясь рассматривать наброски и хаотично начирканые линии. Вот в углу вроде бант… или это часы? — Вижу Вы не собирались идти на него, — с улыбкой произносить учитель, замечая панику парня. — Я… нет, не то, что бы– — Ладно, Джерард, это не мое дело. — Они дошли до шкафчика Уэя и мужчина остановился. Взглянув на часы, он поправил на себе рубашку и прижал к груди папку. — Пожалуйста, я прошу тебя, закончи оформление зала до конца уроков. Я оставил тебе много работы, я знаю, но сейчас у нас совещание. Я очень надеюсь, что ты справишься. — Конечно, сэр, — утвердительно закивал Джерард, слыша звонок. — Спасибо большое, — по расслабленному выдоху было видно, как учитель был благодарен ему, — пойду отпрошу тебя с уроков. Ступай в спортивный зал. Каблуки его ботинок быстро застучали по кафелю. В этом звуке Джерард хотел раствориться. Как он согласился на это не имеет смысла, ведь он спокойно может пропустить ненавистную геометрию и заняться любимым делом. Пусть не так, как хотелось бы, но грех упускать такую возможность. Шкафчик с писком открылся, позволяя парню забрать дополнительную коробку краски и инструменты. Если кто-то зовёт художника, значит дела и правда не очень. — Вот черт, — первое, что произносит Джерард, войдя в спортивный зал. Над выстроенной сценой, что расположилась у левой стены, весит какая-то тряпка с надписями; на трибунах валяются как строительные, так и музыкальные инструменты. Для многих художников привычен беспорядок во время работы, но то, что сейчас в зале, можно назвать только бардаком. Уэй прошел чуть дальше, все ещё смотря на сцену и прикидывая как быстро ему нужно работать, чтобы успеть. Наверное это и есть цена его прогула. — Что, все так плохо? Джерард подпрыгивает от неожиданности, моментально оборачиваясь. От испуга взгляд резче, и он видит в дальнем конце зала Фрэнка, сидящего на стремянке. Парень, обречённо вздохнув, слезает на пол и шагает к Уэю, всё ещё не отошедшему от испуга. — Эй, — так, как умеет только он, приветствует своего помощника Айеро. Он легко поднимает руку, опять чуть маша ей. Джерард теряется. Все снова в порядке, все так, будто они простые подростки без штампов. Но когда он смотрит на парня с расслабленной дружелюбной улыбкой и чуть растрепаными волосами, внутри что-то неприятно тянет, словно предупреждая и останавливая Джерарда. Он больше не хочет ответить улыбкой и не хочет почувствовать тепло рук. — Так что-о-о, — Фрэнк, как и в первый раз, перекатывается с пяток на носки, привстает. Его взгляд бегает по сцене, — ты считаешь, что плохо? И вот ему снова нечего сказать. Такое ощущение, что у низенького парня есть невидимые клещи, которыми он выстаскиает слова из Уэя. Одернув край рубашки, он чуть наклоняет голову. — Ну… Я бы не сказал…

«Не сказал бы, но очень хотел.»

— Фу-ух, — Айеро шумно выдыхает, вновь напрягая парня, — а я уж думал, что даже с оформлением справиться не могу. Фрэнк идёт к сцене, забираясь на нее. Там он кажется чуть выше, чему, видимо, и улыбается, подойдя к ее краю. — Тебя попросил мистер Хилл? — Джерард кротко кивает. — М-м, понятно. — Боишься, что я все испорчу? — тут же отвечает он, всё ещё сжимая сумку вспотевшей ладонью. — Что? — Ну как же? Я же Пикассо. Фрэнк явно в ступоре. Он не ожидал такой смелости от парня, который заикался и неуверенно жал руки. Джерард так и стоял посреди зала, прямо напротив него, и Фрэнк понимал, какой мальчик странный. Но он не ответил, лишь повернулся к гитаре на сцене и стал сверлить в ней дырку глазами. Уэй расценил это как положительный ответ, потому, разочаровано оставив сумку на одной из скамеек, сразу двинулся за стремянкой, пытаясь дотолкать ее до сцены. — Давай помогу, — парень уже отложил гитару, как Джерард решительно замотал головой: — Крутым парням не нужна помощь. Это забавно слышать от подростка-неудачника, пытающегося дотащить тяжёлую лестницу. Фрэнку не нужны лишние разговоры и расспросы друзей, если те увидят как он помогает Пикассо. Да и если тот сказал, что помощь не требуется, тогда и не стоит пытаться. Поэтому, быстро вернувшись на место и усевшись с гитарой в руках, он наблюдал захватывающую битву крутого парня с лестницей. Джерард даже не удивлен. Наконец установив ее рядом со сценой так, чтобы можно было достать до той самой длинной тряпки с бантами, парень вернулся к скамейкам. Ему надо достать кисти и краски, надо набрать воды и найти дощечку, чтобы все это поставить на верхушке стремянки. Он не любил высоту — вдруг конструкция его не выдержит? Но времени на страхи нет, и он уверено забирается на самый верх. Крепко держась за подпорку для ленты, он разворачивает план своей работы и пытается разобраться в рисунках. Что за название такое «Убийцы вампиров»? — Я знаю, я плохо рисую, — подаёт голос Фрэнк, внимательно следящий за парнем наверху. Джерард опускает голову и видит, как он смеётся, — но ты же художник. Наверное разберёшься. — Ага, как же, — бурчит он в ответ, принимаясь разводить черную краску. Он не знает что на него нашло, но когда с ним говорят о его творчестве, он становится колючим и закрытым для всех. Даже с Майки он говорит о своих рисунках только тогда, когда захочет слушать брата. А сейчас он не хочет слушать. И видеть тоже. — Эй, тебе сняли эту штуку? — Джерард раздражённо выдыхает, опять отрываясь от работы. Фрэнк указывает на свой нос и он сразу понимает его. — Да, — он разгибается обратно, берет в руку кисть, — сегодня утром. — Круто! — А тебе какое дело? — боже, вот это тон! Да он не был таким грубым с тех пор, как был сильно обижен на бабушку. — Так я же тебя спас, — непринужденно пожимает плечами и опускает голову. Он больше не смотрит в странно-зеленого цвета глаза — только на гитарные струны. — Я не просил тебя. Айеро привычно дёргает струны, настраивая свою гитару. Хмурится, когда слышит неверный звук, и снова натягивает их. Исподлобья парень поглядывает на Уэя, неуверенно стоящего на стремянке. Он мягко улыбается, видя, как трясутся его коленки. — Знаешь, тебе не идёт дерзость. — Фрэнк решает, что имеет право сказать это. Да, он нахал, раз считает, что незнакомый парень может сказать такое другому. Он снова улыбается, видя удивление Джерарда. — Ты бесспорно крутой парень, но даже им иногда нужна помощь. — Джерард откладывает кисть и, вцепившись в металл обеими руками, возмущённо смотрит на Фрэнка. А он чувствует его взгляд макушкой. — И я уже объяснял, почему не сел с тобой, поэтому повторять не буду. Ты не плохой, я же сразу понял это, когда увидел тебя. Просто они тебя таким выставили, вот и все. Джерарду кажется, что он потерял дар речи. С чего это Фрэнк так распинается перед ним? И почему он указывает ему, как Джи лучше? И разве мог он разглядеть в нем хорошее? Какие же люди удивительные существа. Удивительно двуличные, лживые, непонятные и сложные. Таких «удивительно» целый миллион, если не больше. Оперевшись на колено, он выдает: — А разве ты — не они? — Про таких, как я, говорят «свой среди чужих, чужой среди своих». — Он перестает бессмысленно перебирать струны и встаёт, смотря прямо на него. — Ты чудной, но навряд ли извращенец. От смеха чуть подпрыгивают плечи. Айеро тихонько хихикает, усаживаясь на краю сцены. Он сгорблен, открыт и так неправилен. И Джерард не знает что ему делать с этим. — Так что, как насчёт надписи? — через минуту успокоившись, интересуется Фрэнк, вновь поднимая глаза на художника, застывшего и растерянного. — А? — Надпись, — повторяет он, — какой ты ее сделаешь? — О… Ну, — он чешет затылок, пачкая щеки черной краской, — я ее черной покрашу?.. У тебя здесь нарисованы банты, но, думаю, что это будет… не к месту. Парень внизу улыбается, видя перед собой того самого неуклюжего стеснительного парня, которого вел под руку до мед.кабинета. Ему удобнее разговаривать с ним, пусть он и будет иногда жёстким, чем с запуганным, вечно ни за что виноватым Пикассо. — Мгм, значит все и правда было плохо, — задорно замечает Фрэнк. — Наверное, — и даже снизу виден лёгкий румянец на пухлых щеках и кроткая улыбка. Фрэнк решает не мешать Уэю больше и усаживается под стремянкой на сцене, скрестив ноги. На коленях гитара, которую он тщательно чистит. Потом он принимается за другую, раскладывает медиаторы. Он просто закончил бы подготовку к репетиции и залез в интернет, если бы на лоб, а потом и на щеки, макушку и плечи не упало бы несколько капель краски. — Эй, ты чего там? — возмущённо восклицает он, прикрывая глаза рукой, когда задирает голову. В щёлочку меж пальцев он видит Джерарда, с улыбкой выливающего на ткань бордовую краску. — Надпись же черная! — А я художник, я так вижу! — отвечает весело и уверено, со смехом продолжая капать краской. Фрэнк смеётся, ретируясь со своего места на табурет. — Вот и все, — объявляет Джерард, завязывая на краю сцены шёлковую ленту, — даже немного раньше закончил. Фрэнк стоит за ним почти в центре зала и глазам своим не верит. Буквально за полтора часа этот парень создал чудо! Название их группы выглядит потрясно с кровавыми пятнами, что есть и на сцене и на ее бортах. Ленты придают изящности и настроения. То, что нужно. — Вау, — наконец-то выдыхает он, — а мистер Хилл был прав, когда говорил, что с этим справится только лучший. Джерард не оборачивается. Не надо Айеро видеть его румянец. Но Фрэнк сам подходит к нему, трогая за плечо. — Спасибо большое, — перед парнем выставленная ладонь и он, ей богу, не понимает, почему он поднята, а не протянута для рукопожатия. Поэтому он неловко прикусывает губу и, стараясь делать все незаметнее, вытирает о штаны вспотевшие ладони. Фрэнк удивленно выгибает бровь и улыбается. Какой же всё-таки он странный. Понимая, что без помощи Джерард не догадается, он шутливо просит его, потряхивая всё ещё поднятой рукой: — Дай пять, крутой парень! И Уэй даёт. Правда сразу притягивает обратно руку, уцепляясь ей за лямку сумки, но улыбается. — Буду рад увидеть тебя в зрителях, — бросает Фрэнк, двинув плечом лишь бы отвлечь себя. — Ты играешь? — Конечно! А с чего бы мне быть тут? — и пока Фрэнк пропускает смешок, до Джерарда доходит простая истина: он ушел из команды, потому что стал музыкантом. И вот теперь он здесь, в спортивном зале, но вместе с гитарой, и готовится к вечернему концерту. Скорее всего дебютному. Губы сложены маленькой «о», брови сведены. Оба смотрят друг на друга, ничего не говоря. Да и нечего. — Ладно, я пойду, — Джерарда беспокоит, что он в последнее время все чаще начинает разговор первым. — Ага, увидимся, — кивает Фрэнк. Уэй спешит покинуть спортивный зал, потому что рядом с этим парнем ему комфортно. Это так глупо: надеяться, что Фрэнк не такой, как все. Но он опять берется за свое, даже вспоминает его руки. Чуть тормозит в коридоре, встав перед доской почета. Вся бейсбольная команда и Фрэнк. Из-за этой дурацкой ошибки в фамилии под фотографией парня, он так и назвал его про себя. Повелся на общественное слово. Ему хочется что-то сделать. Ощущение, что жизнь начнет меняться, только для этого нужно ее подтолкнуть, не покидает его. Он стоит перед доской почета и всматривается в черты лица улыбающегося с фото Фрэнка, чувствуя, как горят руки. Но в итоге лишь мотает головой и спешит на первый этаж. Джерард выходит из школы ещё более запутавшимся.