Перемены - это к лучшему

Хотя б во сне давай увидимся с тобой. Пусть хоть во сне твой голос зазвучит…

— Майки, знаешь, Бог велел делиться, — недовольный голос слышится откуда-то сбоку. — А? — Майк вертит головой в поисках источника звука, но тот уже устраивается поудобнее рядом с ним, ставя свой ланчбокс на стол. Глаза Стива прищурены, отчего Уэю немного не по себе, но проследив за взглядом друга, он понимает на что тот так пристально смотрит: — Ты хочешь торт? — Ну… — Да забирай, я его все равно уже есть не могу. Майк двигает контейнер со сладостью подальше от себя, сморщившись смотря на довольную улыбку друга и столовскую пластиковую ложку в его руке. Он падает головой на свои руки, слушая тихое чавканье над ухом. Тихое и аппетитное чавканье. Лойд благодарно мычит, запихивая в рот последнюю ложку от кусочка, прикрывая глаза. Он удовлетворённо поглаживает живот и вытирает губы, испачканные в шоколаде, но не спешит улыбаться — Майки совсем скис. Поэтому он устраивается на своих руках также, как и он, виноватым взглядом смотря на него. Тот поворачивает голову, почувствов внимание к себе. — Ты чего? — спрашивает Майк. — Я так быстро его съел, что и не подумал, что ты мог не попробовать, — он и правда с виной смотрит на него, дёргая плечами, — так что если хочешь, ты можешь съесть мой пудинг. Уэй посмеивается со своего друга: вот вроде неугомонный, такой энергичный, но намного приземлённей его. С вялой улыбкой он выпрямляется, все ещё опираясь на стол предплечьями. — Не, Стив, все нормально, — качает он головой, — меня уже тошнит от сладкого, если честно. — Ты чё! — восклицает он, вмиг выпрямляясь за ним, натягиваясь как струна. Майк же сравнивает его чаще с пружиной в механизме разных прыгающих игрушек, которую стоит дёрнуть за язычок, и тут же начнется потеха. Хотя сейчас ему вообще не до смеха. — Как такое возможно? — Ты когда-нибудь доедал за кем-нибудь днерожденный торт целых три дня? — со всей серьёзностью спрашивает он. — А мне вот пришлось. Он поворачивает голову в другую сторону, сразу же глазами цепляясь за сгорбленную спину через несколько столов, укрытую спортивной толстовской с капюшоном. И Лойд тоже ее замечает, догадываясь в чем дело. — Неужели он снова ничего не ест? — А то, — хмыкает Майки, поворачиваясь обратно к другу, — еле уговорили кусочек съесть! И ведь упирается, молчит. Если бы мы не жили без родителей, я бы подумал, что мама снова промыла ему мозги и заставила сесть на диету. — Вообще догадок нет? — беспокойно спрашивает парень, пригладив пушистые светлые волосы. — Увы и ах, — разводит руками Уэй, опуская взгляд на контейнер с ещё двумя разными кусочками сладкого. В голове у него черти что творится: переживает за брата, мучает себя вопросами, — но в итоге никак не подаёт виду, продолжая хмуро посматривать в сторону старшего. Он понятия не имеет, что нашло на Джерарда, ведь тот даже поговорить с ним отказывается, что не похоже на доверчивого братца, а в свой день рождения, когда он обычно скачет по дому с улыбкой во все тридцать два, ходил как в воду опущенный. Хорошо, что он занимается спортом, но ведь он к тому же совсем ничего не ест. Как его не тошнит? — Майки, — тормошит его за плечо Лойд, — Джерард ушел, видел? — Наверное в мастерскую, неважно, — отмахивается он, все равно бросая взгляд в сторону качающихся дверей столовой. — Проследив за ним, мы так ничего и не узнаем или узнаем что-нибудь не то… — Да, я как вспомню, что мы накопали на Энди! — Боже, — наконец смеётся Уэй, — не напоминай! Оба парня заливаются смехом, пряча лица в ладонях. В столовой привычный шум, посуда гремит на школьной кухне, а ученики сбрасывают остатки обедов в мусор. Все своим чередом, только торт на столе не даёт покоя. — Как думаешь, наш Ди согласится съесть кремово-ягодный торт? — скривившись, спрашивает парень. — Ещё бы, — хихикает Стив, закрывая контейнер друга. Они выходят из столовой, обсуждая комиксы и новые видеоигры, даже не зная куда делся Джерард. Как раз старшего Уэя искать-то и не нужно. Где ещё быть запуганому, плохо чувсвующему себя мальчику, как не в туалете? Он опирается ладонями на раковину, которую сжимает своими бледными пальцами. Вода стекает по его лицу, по подбородку и мало по малу впитывается в ворот футболки. С его рук тоже стекала вода, но теперь они лишь трясутся от холода. Да его самого трясет, как только он попытается проглотить кусочек злакового батончика — его тошнит уже дня два. Джерард отходит от раковины, обессиленно прислоняясь к кафельной стене. Дышать тяжело, а соображать ещё труднее. Его рассеянный взгляд бегает по своему телу в зеркале, и он недовольно, с отвращением смотрит на свои бока и живот, руки и щеки. Ноги ощущаются ватными и еле держат хозяина вертикально; он думает о том, что посидеть было бы неплохо, вот только грязная плитка туалета малоприятна. Его питание нарушено, а нервы растрепаны. Только третий день в школе после каникул, а он чувствует себя вымотаным. Наверное надо снова есть, чтобы хоть как-то заряжаться энергией, но вместо еды в рот он кладет эту чёртову жвачку для похудения, выкидывая в мусорное ведро рядом уже пятый блистер. Взгляд расфокусированный. Голова тяжёлая. Ему хочется домой, упасть в свою кровать и жалеть себя сутки напролет, чтобы его обнимали и любили, чтобы говорили, что он хороший. Это же так просто: сказать, что человек хороший, что он правда намного лучше того, чем его представляют. Почему же тогда никто не говорит ему этого? Хелена с Майки просто устали — они слишком много нервов извели на то, чтобы помочь ему принять себя, но так ничего и не добились; маме с папой не до него, и Фрэнку, видимо, тоже. Он опять смотрит в зеркало. Грустное пухлое лицо, бледная кожа, покрытая мурашками под рукавами толстовки. Как ему противен этот парень напротив! Его тошнит больше от самого себя, чем от нерегулярного питания! И этот огонь, что вспыхивает в нем от ненависти к своему телу, помогает ему оторваться от стены, встать прямо и твердо. Отряхнувшись, привычным дерганым жестом вешает на плечо сумку и выходит, даже не посмотрев на себя. Ему нужно отвлечься перед уроком, собрать все мысли в кучу и запереть в каком-нибудь сундуке, чтобы утопить на дне океана. Майки он ничего не расскажет, бабушку беспокоить не будет. Он надеется, что единственный оставшийся близкий ему человек сможет хоть как-то порадовать его, поэтому он направляется в кабинет астрономии. До урока ещё много времени, но у Фрэнка следующей именно астрономия, а значит он должен быть там. Джерарду так хочется найти его. Он останавливается перед раскрытой дверью и неуверенно заглядывает в кабинет. На последних партах вся шумная компания головорезов в сборе; поодаль от них хихикают девушки, а на первых партах с учебниками в руках застыли ботаники. И нигде нет макушки с черными ухоженными волосами. — Эй, Пикассо, чё тут забыл? — кидает один из парней, заметив его макушку, выглядывающую из-за двери. Уэй смотрит на него, но не шевелится. Ему не страшно, не обидно, ему просто хочется увидеть Айеро и дела до других нет. — Больной художник, ты оглох? — с насмешкой спрашивает девчонка на первой парте. Она оценивающим взглядом окидывает его, что-то шепча под нос. Джерард выходит из-за двери, вставая на проходе в кабинет. Теперь большинство смотрят на него, но приятных карих глаз среди них он так и не видит. Может Фрэнк приболел? Или просто где-то в школе? Нет, он бы написал ему хотя и не писал уже два дня. В него летят бумажки и шуточки, но он также стоит на месте, пытаясь высмотреть парня. Его наконец выталкивают из кабинета, хлопая дверью под аккомпанемент звонка.

«Ничего, я найду его позже»

Но и на следующей перемене и даже через урок он его не находит. Джерард, вообще не понимая что случилось, плетется к своему шкафчику. Уроки закончились, а домой он уже не хочет. И не пойдет — сначала отнесет Айеро письмо, что сейчас лежит в широком кармане его пальто. Наверняка повода для беспокойства нет, и он сам себя так накрутил, но для старшего парня это так странно, по крайней мере как может судить Джерард, мало его знающий, а Фрэнк так просто ничего не делает и… — Эй, Джи. — Круговорот мыслей, который утягивал Уэя, резко останавливается, от чего слегка ведёт в сторону. Будто в ванну наконец погрузили пробку, и горячая вода перестала утекать от его дрожащих ног. Этот голос стал настолько знаком, что он бы узнал его в темноте, присмерти, хоть под водой. Нельзя ни с чем спутать его ласковое «эй». Обернувшись с румяными щеками, он улыбается расслабленно, видя, что перед ним стоит тот самый крутой парень и приветливо качает приподнятой рукой. И тоже улыбается. — Я тебя весь день ищу, — вырывается у Джерарда. — Правда? — Фрэнк удивлен, даже можно сказать польщён; не получив ответа он посмеивается, показывая острые верхние зубы. Щеки у художника краснеют гуще. — Ты не отвечал на письма… — неловко замечает Уэй, — ты их получил? — О да, прости, конечно я их получил… Надо было хотя бы написать тебе, что я живой. Они вдвоем выпускают смешки, опустив головы в пол. Черные вансы немного пыльные, а тряпочные кроссовки и вовсе немного порваны и в пятнышках краски. Уэй думает о том, что неплохо было бы нарисовать ещё один «глупый рисунок», где Фрэнк в полный рост вместе с этими кедами. И думает о том, что нужно продолжить разговор, но даже не пытается открыть рта — обычно Айеро делает всё за него, ведь чудом догадывается о его намерение. Джи поднимает голову, но парень также стоит перед ним, словно задумавшись. — Так… Где ты был? — почти шепотом спрашивает Уэй, привлекая тем самым рассеянного Фрэнка. Тому явно требуется поднапрячься, чтобы вспомнить о чем шел разговор. — А, в школе... где же ещё... — он, резко дёрнув плечами, переносит вес на одну ногу, продолжая неловко стоять рядом с художником. Чуть хмыкнув, он разочаровано мотает головой, и с виной заглядывает в глаза напротив. — Черт, Джерард, с днём рождения. Прости, что не поздравил– — Нет-нет, все нормально, — улыбается парень, — спасибо, что помнишь. — Ну, я бы так не сказал... — Правда, уже неважно, все нормально, — пусть и тоскливо, но он улыбается, что не даёт старшему сказать и слова. И эта улыбка, выражающая некое доверие, просто обескуражевает своей красотой и правильностью. Но как, черт возьми, можно улыбаться в самые отвратительные дни? Кто бы этому научил Фрэнка. — М, что подарили? — интересуется он не из вежливости. — О, много чего, — улыбчивый, скромный, такой стеснительный, но очень ловкий, раз не вылезает из головы Айеро уже приличное количество дней. Черт бы его побрал со своей милой привычкой заправлять пряди за уши. — Но родители деньгами, как по традиции прям. — А разве плохо? Купишь себе то, что хотел. — Да, не плохо, тем более мало кто угадывает с подарками, — он в согласии кивает головой, но затем осторожно поднимает ее, продолжая, — просто они делают это всегда. Я не жалуюсь, но они даже не помнят, какой торт я больше всего люблю… Не только диета может стать причиной голода. Джерарду стыдно за то, что в свои теперь семнадцать он всё ещё ребенок. И обижается как ребенок. Но видеть своих родителей в лучшем случае три раза в год и понимать, что им и дела до этого нет, а кроме двоих родных человек никто по-настоящему тебя не любит, тяжело. Они даже приезжают в разное время, чтобы лишний раз не пересекаться, и это вновь заставляет его поверить, что причиной развода стал именно он. А Майки наивно полагает, что в торте дело… — Ладно, ничего, — отмахивается Джерард, — все не так плохо, особенно если нашу прогулку засчитать как подарок. — Прогулку? — Ты же не забыл? — вспохватывается он, — прогулка по кладбищу, помнишь? Ты… обещал показать мне твои любимые надгробья… Парень прикусывает губу, пока Айеро яро матерится про себя. Как же ему сегодня везёт, что ни в сказке сказать, ни пером описать! — Я просто хотел использовать это для рисунков… — с надеждой добавляет Уэй, прижимая висящее на руке пальто ближе к себе. В глазах Фрэнка снова вина. Такая большая и непонятная, льющаяся через край, чтобы утопленный в ней юноша мог почувствовать, как ему жаль. Но в карих глазах это сложно высмотреть, а в зелёных, немного блестящих — знакомая тревога. — Джерард, я не смогу, — довольно четко и громко произносит старший, хотя в горле будто застряли все письма художника, что режут своими краями, — я должен сегодня быть дома. Чужие руки не тянутся к нему. Даже стыдливый взгляд отдан часам на стене. Внутри что-то клокочет, больно ударяет в лёгкие. Джерарду много стоит подать голос прямо сейчас: — Н-ничего, — руки терзают подол кофты, — я п-понимаю, — враньё. — Я до последнего не знал, — и это тоже ложь во благо. — Д-да, ладно. В воздухе с пылью повисают недосказанные фразы. Фрэнк, не прощаясь, уходит в другую сторону, скрываясь за дверью школьной лестницы. Джерард вытряхивает из капюшона толстовки слюнявые бумажки и записки. Он оглядывается на дверь лестниц. Может не стоит искать то, что не хочет быть найденым? Тихое «эй», брошенное Джерардом, тоже повисает в воздухе. Он выходит из школы, спрятав нос в ворот пальто, а Фрэнк стоит на лестнице за дверями, обхватив голову, стараясь сделать вид, что не слышал жалобного «эй». Жаль, что мы не можем знать о мыслях человека. Многие не согласятся, что, вероятно, оправдано, ведь меньше знаешь — крепче спишь. Но иногда, когда жизнь приводит тебя в тупик, это может помочь. Одно нужное слово как динамит сносит громадную стену перед тобой, тем самым прокладывая новый путь. Лёжа на кровати, он чувствует себя на дощечке в океане. Его качает на волнах, пахнет солью и мокрым деревом. Не важен день и время суток — он мёрзнет с самого утра. И эта атмосфера ему надоела, хочется встать на дощечку и орать до хрипа на того, кто решил над ним поиздеваться. Только кто это будет: он или мальчик с глазами цвета окисленной бронзы? Наверное он впервые за всю жизнь жалеет, что не умеет хорошо рисовать. Так хотелось бы, что бы на бумаге появились очертания мягких щек и пушистых, чуть волнистых прядей у шеи, чтобы с листа на него был направлен мягкий взгляд, а не две жирные чернильные кляксы. На полу у кровати, касаясь его свисающей ноги, лежит гитара. Он смотрит на нее, мысленно перебирая струны и слыша правильный звук. Он не поэт и даже немного не писатель, чтобы суметь передать в словах все то, что давно просится наружу. Но и музыкой не описать его эмоций. Фрэнк копается в себе весь день, вместо того, чтобы быть в школе и сейчас делать домашку. Он не часто прогуливал уроки, но, встав сегодня с кровати обнаружив на столе маленькую стопку писем, он понял, что больше не может так. Молчание — грех для него. И он врёт всем, врёт даже Джерарду, лишь бы сохранить тайное тайным, противореча самому себе. Да, молчание — грех, но один раз он уже пострадал от этого правила. Он убивает рифмы в голове и встаёт. Тело гудит, а по затекшей ноге бегают «ёжики», слегка щекоча. Переступает гитару, кидает все исписанные листы в шкаф. В руке — одно из писем Пикассо, в другой уже — гитара. — Фрэнки, не шуми ближайшие два часа, у меня совещание! — долетает до него с первого этажа. — Ладно, мам! — недовольно кричит он в ответ и вновь падает на кровать.

Вы: «Ещё раз извини меня, Джи. Может сходим на кладбище завтра?»

Но сообщение остаётся не отправлено, а голова парня продолжает кружиться. Он достает наушники и забывается на ближайшие два часа под сборник Depeche Mode и песни ветра за окном. — Джерард, ну что происходит? — повышает голос Майки. — Все нормально, с чего ты взял? — сердится обувающийся в коридоре парень. — Я не пущу тебя на улицу! Ты точно заболеешь! — Я должен тренироваться! И мне вообще надо идти! — Да куда тебя несёт! Тренируйся дома, идиот, неужели так сложно? — шипит младший Уэй, закрывая дверь на щеколду. Джерард с пылающими щеками и сжатыми кулаками грозно смотрит на брата. Он даже не в спортивном костюме, ему просто нужно купить ещё этих жвачек, но об этом он мог бы спокойно умолчать, уйдя якобы бегать. Но встревоженный Майки вдруг возомнил себя старшим в отсутствие бабушки и теперь допытывает его. — Ну и ладно! — кидает он, моментально взлетая по лестнице. Он запирается в комнате, оседая на пол под дверью. Он знает, почему Фрэнк не пошел с ним. И знает, как это исправить. На коленях стоя у стола, он открывает нижний ящик, где раньше хранил все сладости, и неуверенно смотрит на коробочку в самом углу. Стакан воды и две таблетки для похудения — отныне это вся его пища. Рассерженный, потерянный, Уэй забирается под одеяло. Кто ж его таким полюбит? Поэтому все, что остаётся, это терпеть тошноту и жалеть себя, не зная что делать с целой кипой рисунков, на которых изображен парень, так неправильно привязавший к себе художника. Как спастись от самого себя?

Давай увидимся с тобой — я очень жду — хотя б во сне! А то я не стерплю, в ночь выбегу без шапки, без пальто… Увидимся давай с тобой, а то… А то тебя сильней я полюблю.