Переболеть

В последний раз Ди чувствовал себя так неловко, когда отец дал понять, что он знает про взлом родительского контроля. Ну, то есть про То Самое Видео С Кошкой тоже. Такси сигналило, значит, отец вполне мог какое-то время стоять у трейлера и слушать. Ди лихорадочно перебирал в уме, не сказанул ли он чего, из-за чего ему опять придется восстанавливать хрупкую подростковую гордость. Так, что бы отец ни сказал и ни спросил, Ди к гитарам не прикасался, ему плевать, ему нахер все это не сдалось. В сущности, так и было, но хрен теперь кому что докажешь. И тем не менее, равнодушно-надменный вид Ди кончился в тот момент, когда он открыл отцу. Ди стиснул покрепче пакет с пиццей и вспомнил, что он так и не успел переодеться в свою одежду. Ай, она ж мокрая… «Пиздец», — подумал Ди о ситуации в целом. Хотелось промотать время до того момента, когда неловкость отступит. Все-таки есть у папы особая черта: он не любитель откровенных разговоров. С ним особо не поговоришь по душам, но он охотно забудет неприятный момент, если не будешь нарываться. Ди не считал это качество плохим или хорошим. Он считал его удобным. По голосу было бесполезно пытаться понять, злится ли отец за необходимость переться куда-то в полдвенадцатого, волновался ли он или что. Ди не хотелось выяснять. Дядя Чес взял на себя труд объяснить, что за пакет в руках у Ди и почему на нем мешковатая футболка. Спасибо ему за это. Ди пробила мелкая дрожь, похожая на озноб, но он списал ее на свежий ночной воздух. После дождя было довольно прохладно. — Идем, — наконец позвал отец. Очевидно, дружелюбно. Хотя кто знает. Ди шагнул в холод сырой ночи. Тут смотри под ноги, или плюхнешься в говнину. Ди, когда шел сюда, чуть не плюхнулся. Что ж, у дяди Чеса он прекрасно согрелся. Отлично провел время. Даже на какой-то момент почувствовал, что ему реально по силам что угодно. Встав на твердый участок почвы, не размытый дождем, Ди обернулся на трейлер. Дядя Чес все еще стоял там, провожая. — Спасибо, дядь Чес, — искренне поблагодарил он и поспешил мимо отца к такси, а то чертов таксист опять разбибикался, почему у них такие идиотские гудки? От них дико болит башка, будто дрелью сверлят. Отец, к великой досаде Ди, решил сесть с ним на заднее сидение. «Говорить что ли хочет? Блин, нет, хотя бы не в такси!» Нет, обошлось… Таксист начал гундеть о дополнительной плате за ожидание. Ди отвернулся к окну, опершись локтем о дверь. Судя по тому, как таксист заткнулся и перестал вызывать у Ди мигрень, отец дал ему достаточно денег. В машине работала печка, так что Ди понадеялся, что вскоре согреется. Хрен бы там. Озноб не отпускал Ди. За окном мелькали ночные городские пейзажи, которые приводили в неизбежный восторг его младшего брата, но у Ди они обычно не вызывали особых чувств. Хотя нет, сейчас вызывали. Тошноту. В машине пахло. Запах, тот самый специфический запах машины, который заставляет твой мозг думать, что тебя хотят отравить. И диссонанс движущейся за окном картинки и неподвижного тела. Одним словом, неловкость от присутствия отца в своем личном пространстве отошла на второй план. Ди уже было откровенно плевать, считают ли его королевой драмы, подростком в фазе «Меня никто не понимает, сбегу из дома, чтоб хотя бы поебались с поисками», вот реально. Ему хотелось удержать еду в желудке. Все. Зе энд. Фин. Когда такси остановилось у их дома, Ди понял, что все. Приехали. Буквально и фигурально. *** У Ди слабый вестибулярный аппарат, его просто укачало. Такое случается. Нечего было есть сомнительную пиццу. Глэм говорил про осторожность в еде, дети не слушались. Все эти вещи твердил про себя Глэм, отстегивая вдруг заевший ремень, почти вырвав его корнем. — Папаша, Вы не дергайте так, просто надав… — нервно заговорил таксист, но его перебили. — Благодарю покорно, я разберусь, — оскалился в улыбке Глэм. С щелчком ремень отстегнулся. Выходя из машины, Глэм хлопнул дверью чуть сильнее нужного, игнорируя «пакет забыли!» от таксиста. Оказавшись рядом с Ди, он ловко подхватил одной рукой хвост из светлых волос сына, а другую положил ему на спину. Стоило ему дотронуться до спины Ди, как под его рукой она будто окаменела. Дискомфорт от прикосновений на ощупь именно такой… — Глубокий вдох через нос и медленный выдох, — спокойно и особенно певуче распорядился Глэм, будто не обращая внимания на напрягшуюся спину. — Это пройдет. — Папаш, укачало сына? Имбирного чаю ему сделайте! — сочувственно посоветовал таксист, вынося пакет незадачливому семейству. …пной имбирный чай!.. …что в него добавляют… …весел и здоров! Глэм понятия не имел почему, но упоминание имбирного чая вызвало какое-то дискомфортное ощущение в животе. Ди под его руками шумно сопел носом, а его тело била крупная дрожь. При этом он потихоньку пытался тряхнуть плечом, чтобы сбросить папину руку. — В… Все, пап, пусти, нормально все… Глэм не слушал особо. Его ладонь со спины Ди перепорхнула на его лоб. Влажный, теплее допустимого. Еще несколько секунд ладонь оставалась на месте, но потом Ди вывернулся ужом из отцовских рук. — Я, э-э, в дом, — неловко кашлянул Ди и зашагал по выложенной тропинке в сторону дома, трясясь от холода и обнимая себя руками. Глэм посмотрел ему вслед. Неприятные чувство внутри усилилось. Стало быть, у Ди температура… Небольшая, да, но есть. После одного вечера под дождем? Как же так получилось? Не может быть такого, чтобы Чес не позаботился о его ребенке. Из всех мест, как и ожидал Глэм, Ди пришел к Чесу. Так уж повелось, что уже второе поколение заваливается к нему домой из-под дождя. Глэм чуть сдавил в руках пакет, переданный таксистом. *** — Блин, чувак, только не помри тут! Жопушки воробушков, чувак, не надо!.. Голос Чеса доносился как сквозь плотную толщу воды. Себастьян чувствовал себя отвратительно. Впрочем, отвратительно — это было мягко сказано: во-первых, его мучила мигрень, во-вторых, невовремя свалившая его болезнь сыпанула в глаза щедрую горсть песка, просыпав немного в нос и в приоткрытый рот, задев горло. Теперь оно невероятно першило. Губы высохли и покрылись коркой. Уши как ватой заложило. Стоило Себастьяну обратить внимание на последний факт, как мозг моментально выстроил цепочку: больные уши — удар по идеальному слуху — отец убьет тебя. Себастьян подорвался на кровати, столкнувшись лоб в лоб с Чесом. В голове загудело так, будто его стукнули лбом о тарелки на барабанной установке. — Осторожней, марсианин! — охнул Чес, схватившись за лоб. — Хера ты скачешь! А секунду лежал как мертвый, я подумал, ты кони двинул! Лоб горел и гудел, а мигрень и вовсе пошла крещендо. Несколько секунд Себастьян соображал, почему он вообще проснулся в обществе Чеса. Тут перед глазами замелькали события прошедшего вечера: разломанный макет и пластинка в мусорке, отец на пороге, в его руках дневник, а за его спиной жмется Лидия. Кажется, с синяком от пощечины на скуле… В ушах зазвенели вопли отца, у которого больше нет власти над ним… Глэмом. Он ведь больше не Себастьян. Он отрекся от этого имени. Глэм стиснул край покрывала и глухо откашлялся в кулак. В висок ему ткнулась холодная керамика кружки с отколотым краем, в которой плескалась мутная жидкость. Жидкость шипела. — А… Что это? — слегка растерянно спросил Глэм, взявшись за кружку четырьмя пальцами и перевел взгляд с нее на Чеснока. — Ацетилсалициловая кислота, — объявил Чес так, будто это была амброзия. В случае, когда у тебя на лбу можно жарить яичницу, это практически одно и то же. — А-аспирин? — переспросил Глэм, которому содержимое кружки показалось подозрительным как минимум. И слова Чеса его не переубедили. — Да, точно, все время забываю второе название! Такое сложное! — хлопнул себя по колену Чес, откровенно прикалываясь. — Пей, че смотришь? Нам с тобой сваливать надо. — Почему? Куда сваливать? — недоумевающе спросил Глэм, опустив кружку. Он только сейчас заметил на Чесе куртку. Спал Чеснок в том же, в чем и по улицам ходил, и в чем в пыли валялся, но куртку он точно снимал. Глэм, конечно, уважал свободы друга, но не считал его привычки гигиеничными. Ему самому было дико неприятно из-за того, что официальную рубашку пришлось использовать в качестве пижамы. А еще из-за жара она пропиталась потом. Глэму очень хотелось помыться или хотя бы почистить зубы. Но что-то ему подсказывало, не получится. Не в ближайшее время. Им куда-то надо собираться… Неприятное чувство тревоги сжало его внутренности ледяной хваткой, когда Чес почесал в затылке, подбирая слова. Вот, сейчас его выгонят. А идти Глэму было некуда… — Ну, как бы маманя-то у меня гостеприимная и все дела, но если она узнает, что я поселил тебя у себя на хате, она мне… — он задумался над подходящей метафорой, — глаз на жопу натянет и моргать заставит. Глэм тихо вздохнул. Да, он причиняет неудобства Чесу, ну это же очевидно! Дурень-дурень-дурень!!! Лекарство встало поперек горла и попросилось наружу. Глэм задышал, чтобы унять тошноту. — Хэй… — окликнул Чес и сжал его плечо. — Ты не переживай, приятель, я тебя в твоей ситуации не оставлю! Нам всего-то и надо, что не попадаться маме на глаза, пока она… бдит. Можно было поклясться, что Чес потянулся к шее, чтобы щелкнуть себя по горлу, но не смог себя заставить даже жестом оскорбить мать. Любит ее, несмотря ни на что любит… Глэм не понимал, как так можно, откуда он вообще берет всю эту любовь. Его эмоции абсолютно точно противоречат его поступкам. Чеснок хлопнул Глэма по плечу. — Выпей лекарство, — посоветовал он. — Вода не грязная, я сам резервуар наполнял. Глэм еще раз посмотрел в кружку. Ну, Чеснок его не отравит, это факт, это аксиома, он знал это, а потому залпом осушил кружку. Сморщился. Гадость! — Ну, небось не меды распиваем, — усмехнулся Чес и забрал кружку. — Ну, топаем! Свежий воздух полезен для здоровья не меньше здорового сна! *** Гулять с Чесноком днем было непривычно. Гулять нездоровым — тем более. Вообще в принципе болеть у Швагенвагенсов было самоубийственным актом. Скажем так, очень бюджетная психушка в сеттинге аристократического поместья — это то, как Себастьян воспринимал издевательства над больным собой. Если он и преувеличивал, то весьма и весьма незначительно. Трясясь как суслик на холоде, Глэм вскрыл внешний тайник и переоделся в свой уличный аутфит в виде джинсовой жилетки, свободной рубашки и «бунтарских» штанов, которые он умудрился сохранить в пристойном состоянии. Бунтарскими они назывались, потому что их легко можно было надеть и свалить в них на гулянки с Чесом. Чес не подсматривал, он стоял на стреме спиной к тупику, где переодевался Глэм. — Давно хотел спросить… — заговорил Чес и топнул на голубя, потому что больше некого было отгонять. — А ты че… из этих? — Из кого — из этих? — со вздохом спросил Глэм, сворачивая рубашку трясущимися руками. Не так-то просто сделать что-то с ознобом, когда твои руки ходят ходуном. Чес, не поворачиваясь, поднял руку и чиркнул по ней ребром ладони. Тут до Глэма дошло, о чем говорит Чес. Волна жаркого возмущения вспыхнула в груди, мигом поднялась к щекам. Чес… думает, что Глэм это все сам делает. Сам! Губы Глэма свело судорогой, их уголки разошлись в стороны в жуткой улыбке, а и без того большие глаза навыкате распахнулись до предела. — Не-ет~ — подрагивающим вкрадчивым голосом нараспев сказал Глэм, закатывая рукава и обнажая запястье. — Чес. Посмотри сюда. Судя по лицу Чеса, жуткий вид лыбящегося Глэма с нервным тиком, красными щеками на фоне воскового лица, медленно разматывающего бинты на поврежденном запястье… скажем так, производил должное впечатление. Глэм почти с садомазохистским наслаждением обнажил запястье, покрытое ранами и синяками, и показал его Чесу. — Хера месиво, — прошептал Чес на выдохе. — Хочешь знать, режусь ли я? — спросил Глэм, делая шаг вперед. — Нет. Нет, я никогда не стал бы. Тогда почему у меня бинты на руках? Почему я прячу запястья за длинными рукавами? — Чел, чел, я тебя услы- — Потому что каждая из десятков, сотен, тысяч полосок на моей коже — это наказание отца, — перебил его Глэм спокойно, медленно приближаясь все ближе и ближе к Чесу. — Линейка. Вж-жик. Вот за фальшивый ре-мажор. Вж-жик. Вот за каплю соуса на рукаве. Вж-жик. Вот за вопрос о доминирующих тональностях. Вж-жик. Вот за дерзкий взгляд. Вж-жик. Вот за вибрато. Вж-жик. Вот за лопнувшую струну. Но все в порядке, Чес. Все в порядке до тех пор, пока их нанес не я. Не правда ли? — Чувак, ебать тебя колбасит! — отшатнулся Чес. Из-под его ног выпорхнул голубь. — Не? Правда? Ли? — ткнул ему в лицо свою руку Глэм. Тут же Чес схватил его за плечи и вжал в стену. У Глэма клацнули зубы от удара, на секунду в глазах помутилось. Бинты упали на землю. — Блядь, ебаный свет, Глэм! — рявкнул Чес, сдвинув брови к переносице. — Я извиняюсь, что завел эту тему, окей?! Мне жаль, что это случилось, этого не должно было с тобой произойти, этого ни с кем не должно было произойти, это ужасно, это кошмар, это пиз-дец! Чес выдохнул, но плеч Глэма так и не отпустил. Глэм чувствовал себя так, когда сорвался со связанных простыней и упал вниз спиной с двух метров. Спина приняла на себя больший удар, но затылком он все равно стукнулся. Дыхания не хватало, голова ныла, но эта боль потихоньку развеивала пелену перед глазами. Чес держал его очень крепко и смотрел прямо в его глаза без отвращения, без жалости, но с искренней и неподдельной скорбью, как на Глэма не смотрел еще никто. — Где ты сейчас? — вдруг спросил Чес. — Оглянись и скажи мне. Глэм оглянулся. В переулке между двумя домами за коробочкой банка с цоколем от лампочки. Между обломком флакона и кропотливо сложенной картонкой. Словом, между кусками хлама. — Ты на свободе, — прошептал Чес и положил ладонь на пылающую щеку Глэма. — Он не придет за тобой. Ты больше не позволишь ему ударить тебя и причинить тебе боль. Никому больше. Начиная с этого момента. — Ты гипнотизируешь меня? — так же шепотом спросил Глэм. Чес поплыл в его глазах. Нижняя губа дрогнула. Пальцы Чеса обожгло соленой каплей. Глэм тут же кашлянул и отстранил от себя Чеса, украдкой промокнув глаза. — Ты ничего не видел, — пробормотал он сдавленно. — И никому ниче не расскажешь. — Ага, с крыш капает, — невозмутимо покивал Чес. — Хватай гитару. Мы кое-куда сейчас сходим с тобой. Пошли, пошли, пошли! Глэм, шмыгнув носом, взял футляр с гитарой и накинул его на плечо. Его все еще шатало, но в целом он был в норме. Вслед за Чесом он отправился куда-то, сам не зная куда. Наконец они остановились у маленького магазинчика на углу. — Со мной пойдешь или тут подождешь? — предложил Чес. — А, ладно, стой тут, воздухом дыши, а то вид у тебя нездоровый. Он скрылся в магазинчике, а Глэм осмотрел себя в отражении в стекле витрины. На него смотрел он же сам, с темными кругами под глазами, растрепанный, неумытый, одним словом, чума. Потерянный мальчишка с острова Неверленд. Тут он осознал, что бинты он так и не намотал обратно. Да и к черту их… «Что же, — с улыбкой подумал Глэм. — Я на свободе. И мне никто больше не сделает больно». Из магазина вывалился Чес, сжимая в руках пластиковую бутылку с жидкостью медового цвета. — Во! — гордо сообщил он. — Это, мой дорогой друг, покупной имбирный чай! Бог знает, что в него добавляют, но после него тебя так вштырит, что будешь весел и здоров! Давай, открывай, я в нее еще не наслюнил. — «Не напускал слюней», это во-первых, а во-вторых… Фу. Фу! — фыркнул Глэм, вскрыл до щелчка пластиковую пробку и хлебнул чаю. Холодная жидкость плеснула в горло так резко, что Глэм закашлялся. Пить с горла было так непривычно, но так… так… — Ну ка-а-а-ак? — спросил Чес, ожидая вердикта друга. — Мне полегчало, — заверил Глэм с улыбкой. — Мне полегчало… *** — Полегчало мне, говорю же, — ворчливо заметил Ди, морщась на чашку с чаем. Он уже переоделся в свою привычную одежду после душа, куда его чуть ли не затолкала встревоженная мама. Она уже успела отчитать сына за то, что шляется под дождем с неработающими телефонами. Хилый же, без иммунитета, еще посреди ночи, ну е-мое, украдут же и продадут на органы, может даже один здоровый найдут! — А я грю пей, че, батя зря делал? — придвинула к нему чашку Виктория. — Только попробуй разболеться, я тебе всю спину горчичниками уклею, в нос вылью литр чесночного сока, а для профилактики… — Ма-а-а-а-а-а-ам… — обреченно протянул Ди, чувствуя, что переть против матери — это все равно что переть против бронированного адского поезда. Как в Alice Madness Returns. Только вместо Кукольника им правят мамины благие намерения. И папин чай. Глэм слушал весь их разговор, прислонившись спиной к стене за дверью кухни, сложив руки на груди и слегка наклонив голову. Он понимал, что сын скорее всего уже разболелся, что не могло его не расстраивать. А еще он понимал, что в ближайшие дни между ними определенно случится разговор. Жаль, что при таких обстоятельствах…