Переболеть

Ди защелкнул замок ванной и нервно провел рукой по прядям светлых волос. Он что, только что наехал на отца? Это пиздец. Натуральный, как йогурт со злаками. На подгибающихся от ломоты ногах Ди подошел к зеркалу и заглянул в него. Хах, ну и вид: волосы выбились из хвоста и встали дыбом так, будто шибануло током; мешки под глазами такие, что хоть глаза не подкрашивай, а вот красноту на фоне восковой бледности замазать надо к черту тоналкой-единицей, засыпать пудрой и ходить как Пьеро. А еще эта футболка… Ди вдруг стало адски неуютно в подаренной дядей Чесноком футболке, она теперь казалась слишком большой, слишком неудобной, слишком… компрометирующей, от нее захотелось избавиться как можно скорее, возможно вместе с кожей. Вообще-то Ди хотелось все свое ноющее тело бросить в ванной, в корзине для грязного белья, а самому оказаться как можно дальше отсюда. Он, путаясь в черной ткани, стянул ее и со злостью запихал в корзину. Ди поймал себя на мысли, что его всего трясет. Ебучий грипп, ебучий дождь, ебучий иммунитет. В душ. Срочно. Быстрый душ помог Ди немного прийти в себя и обдумать варианты дальнейших действий. Рано или поздно ему придется выйти из ванной и столкнуться с отцом. Может, зря Ди на него так психанул? Он вроде ничего не сказал такого, просто предложил поговорить… Не в лучший момент, подобрав неудачные слова, но… Похоже, сейчас был один из тех ужасно неприятных моментов, когда Ди был вынужден признать, что наверное он отреагировал чересчур бурно. Хоть Ди и не мочил голову, озноб лишь усилился. Который сейчас час? Должно быть, первый урок уже идет. Математика, ну и хрен с ней. Он пропустил контрольную — колоссальную возможность финансового обогащения. Да и хрен бы с этим. Сейчас в животе у него завязался тугой узел — ощущение, знакомое многим по тем самым минутам, когда ты ничего не можешь сделать для решения проблемы, лишь ждать, пока представится случай. А там уже, как в игровых QTE: вовремя тыкай на кнопки, лови подходящий момент, действуй максимально по ситуации. Ди стянул с сушилки свою одежду, уже выстиранную и развешенную сохнуть на ночь. Черная майка, уже его собственная, любимые джинсы, привычная белая рубашка. Чокер остался в спальне. Одежда для постельного режима не совсем подходящая, а во время болезни старшие настоятельно советовали Ди поспать, чего он никогда не делал и не планировал, еще не хватало так бездарно тратить время, когда у него своих планов было по горло: почитать наконец «Высший замысел» или пересмотреть документалки о Нолане. Но сейчас Ди даже думать не мог о том, чтобы заняться чем-то подобным. В голове перекладывались на разные лады интонации-жесты-мимика-хуимика, толкнуть дверь и выйти наконец, блять! Глэм за дверью был внезапен, как скример в конце видео. Ди к такому привык, но все равно было как-то не по себе. Он замер и несколько настороженно уставился на отца исподлобья. Блин, какое у папы иногда пугающее выражение лица… Оно же реально не выражает ни-че-го. А всего несколько дней назад оно искажалось от гнева, глаза в полутьме кабинета метали молнии. Что у него вообще на уме? С каждой секундой все страшнее вглядываться ему в глаза, Ди даже показалось, будто голубая радужка начала пульсировать. Во рту у Ди пересохло. Вдруг что-то дернулось к его лицу, Ди тут же отшатнулся. Раскрытая ладонь замерла на уровне его глаз. — Таблетки, — сказал Глэм нараспев, демонстрируя два фрагмента блистера. Ди моргнул. Он посмотрел на ладонь, потом на таблетки, поймав себя на том, что сердце колотится в груди как сумасшедшее. Выдохнув, он ухватил сразу обе и выдавил их себе на ладонь. Без колебаний он закинул их в рот и принял из рук отца стакан, который даже сразу не заметил. — Угу, спа… — То, что я услышал от тебя, было достаточно грубо, — перебил Глэм как-то особенно ласково. Ди поднял глаза и заметил, как уголок широкой улыбки отца дергается от тика. Не сильно, но достаточно, чтобы заметить. На секунду Ди растерялся, не зная, как реагировать. Такого раньше не было. Буркнуть что-то в знак извинения или... Или что?! — Я… — начал было Ди, но его перебили вновь. — Ты, должно быть, осуждаешь мой к тебе подход, — заговорил Глэм, подняв светлую бровь. Улыбка не исчезла, но сделалась какой-то снисходительной. — Однако я всего лишь стараюсь говорить с тобой на равных, и что самое главное, быть с тобой честным. Но порой я забываю о том, насколько ты незрелый драматичный подросток. Ты считаешь себя таким взрослым, таким умным, мне и самому хочется в это верить, но потом ты устраиваешь истерики из-за простой критики или из-за того, что не получается обмануть меня. Это так умилительно по-детски… Сперва Ди будто снова оказался под холодным душем. Или в кабинете отца со злополучным «Гибсоном» в руках. Затем пальцы стиснули стекло стакана, а уши вспыхнули с новой силой, и если бы не толстый слой тонального крема, замазавший даже веснушки, щеки бы запылали не менее ярко. Заготовленные фразы все еще стучали в голове, но Ди чувствовал, что просто не может их теперь произнести. Накатила волна жгучего чувства, такого ощущения, будто знаешь, что с тобой повели себя несправедливо, но ты так зол, что не понимаешь где и не понимаешь почему. Все, что у тебя стучит в голове, — «Это несправедливо!!!» Мигрень в голове оглушительно вспыхнула, больно ударив по глазам. Рука Ди, свободная от стакана, резко зарылась в волосы, сжала их, заново перетянутые резинкой. — Ничего я не устраиваю никакие истерики, — сквозь крепко стиснутые зубы прошипел Ди. — Где ты, блин, ваще истерики услышал? — Прямо сейчас ты само спокойствие, да, — саркастически усмехнулся Глэм, сложив руки на груди. — Ну не знаю, может если б ты не расписывал мне в красках, какое я дерьмо, я бы наверное реагировал нормально?! — раздраженно предположил Ди, чья голова пульсировала от боли все сильнее и сильнее. — Я не пытался тебя оскорбить, я просто говорю, что ты ведешь себя как незрелый подросток, — нахмурил брови Глэм. Его голос больно бил по барабанным перепонкам Ди. — ДА, блин, я веду себя как подросток, потому что я И ЕСТЬ подросток, чего ты от меня хочешь, можешь объяснить?! Интересно еще каким ТЫ был в моем возрасте! — выдал Ди сквозь ослепительную боль. Все вокруг него пульсировало дикими вспышками, ноги дрожали так, будто он стоял босыми ногами в снегу под воем ветра. Он не заметил, как вздрогнул отец. В следующую секунду Глэм совладал с собой, взялся за дверной косяк ванной и навис над Ди. Ди ощутил, что вокруг резко похолодало. Вдруг Глэм сжал его щеки цепкими пальцами и заставил смотреть прямо в глаза. — Я хочу, чтобы ты помнил, — вкрадчиво заговорил Глэм, — что в твоем возрасте я не имел и малой части того, что есть у тебя. Подумай об этом на досуге. Ди сделалось жутко. Немногое могло заставить его испытывать такие чувства. Но прямо сейчас он по-настоящему боялся. Не из-за цепких пальцев, которые даже не причиняли боли, не из-за слов, нет. Из-за взгляда. Должно быть, его страх отразился в его глазах, поскольку Глэм выпустил его в ту же секунду так резко, будто обжегся. — О-ой, кажется, я немного погорячился, — дрогнувшим «нараспевом» заметил Глэм, чьи глаза забегали и теперь смотрели на что угодно, кроме сына. Он буквально выдрал стакан из рук Ди, пролив остаток воды на пол и даже не заметив этого. — Извини, что-то накатило… Поспал бы ты, болен как-никак! От внезапной смены настроения отца Ди стало еще страшнее. Не сводя с него взгляда, Ди добрался до угла и поспешил уйти скорее. *** Несколько секунд Глэм стоял неподвижно, а после медленно опустил взгляд на стакан в своих руках. Он оторвал руку от гладкой стеклянной поверхности и поднял ее на уровень глаз, чтобы увидеть, как мелко-мелко дрожат пальцы. Да что на него нашло?.. Глэм переложил стакан в другую руку, а ту сжал и медленно разжал ее обратно, чтобы обрести над пальцами утерянный контроль, когда услышал, как хлопнула входная дверь. Что-то внутри у Глэма оборвалось, ухнуло, полетело вниз. Он, все еще сжимая в одной руке стакан, поспешил в прихожую и выглянул в окно: с наспех накинутой через плечо школьной сумкой, надевая на ходу куртку, по влажной от вчерашнего дождя дорожке спешил прочь от дома Ди, то и дело хмуро оглядываясь на входную дверь. На миг его взгляд зацепился за окно. С секунду Глэм и Ди смотрели друг на друга. Брови Ди были вздернуты, а глаза широко распахнуты. Это не то выражение, с каким дети смотрят на надежных родителей. Стакан медленно встал на подоконник, едва не опрокинувшись от неловкого движения. Глэм отвернулся от окна. В ушах шумело, а перед глазами все еще стояло шокированное лицо Ди. Этот разговор не должен был закончиться таким образом, почему все пошло именно так, почему он здесь, почему не выскочит следом, почему ноги примерзли к полу, почему ему казалось, что он только сделает все хуже? Пальцы нырнули в густые светлые волосы и пригладили их, прижимая вплотную к черепу. Эту привычку Ди перенял у него, а Глэм перенял ее у… «Я извинился, — твердо сказал себе Глэм. — Я ведь извинился, к чему вся эта драма? Кто-то просто ведет себя как избалованный ребенок, а ЕЩЕ КОЕ-КТО ему потакает». Глэм ощупал карманы. Мобильный как всегда лежал в кармане штанов, но Глэм почему-то начал поиск с верхнего нагрудного кармана. Ища в контактах нужный номер, он промахнулся мимо нужной буквы, тихо фыркнул на самого себя. Дисплей звякнул о парный пирсинг на хряще. Глэм прикрыл глаза, вслушиваясь в гудки. Наконец с той стороны послышались какие-то посторонние шумы: у Чеса была идиотская привычка сперва отвечать на звонок, а потом только отвлекаться от текущих дел. — Дружище, — явно с улыбкой отозвался Чес. — Как жена, как дети? Ты так быстро улетел вчера, что мы толком-то и поболтать не успе… — О чем вы говорили с Ди? — напрямую спросил Глэм, не желая растрачивать время. — Мы-то? Да ни о чем таком… — отозвался Чес. — Как он, кстати? Глэм сам не заметил, как сдавил телефон так, что костяшки побелели. Чес, дорогой петух зеленый, не издеваешься ли ты часом? — Он сильно болен. И в таком состоянии он сбежал от меня в школу. Какое совпадение, что это произошло после ваших поздних посиделок… — сказал Глэм, свободным большим пальцем придавив уголок губ, чтобы щека не дергалась от тика. Чес на том конце провода выдохнул, очевидно, сигаретный дым. Молчание показалось Глэму вечностью. — Оу, — наконец сказал Чес со вздохом. — «Оу»? — переспросил Глэм так, будто не расслышал. — Как прикажешь толковать это твое «оу»? — Я, честно сказать, даже не знаю, кого мне жальче: Ди или… — Чес прервался на затяжку. — …или беднягу Себастьяна. Глэм вздрогнул как от пощечины. Кадык заходил вверх-вниз от судорожного глотка. Тема юности была запрещенным приемом, и Чес это знал. Размышлял ли Глэм о прошлом? О, не единожды. И все же он не был готов говорить об этом. Не сейчас. Не в таком контексте. — Это другое, — твердым низким голосом, лишенным всякой манерности, заявил Глэм, зашагав от подоконника к лестнице. — Не смей сравнивать. — Глэм… — Разве я посмел бы ударить своего сына? Разве я не прикладывал все усилия к тому, чтобы он рос в здоровой атмосфере? Хоть раз за пятнадцать лет, я сделал хоть что-то, что причинит ему вред? Что ты наговорил Ди? — От низкого сиплого голос вновь скакнул на обычный высокий. — Чес. Что. Ты. Наговорил. Ди? Чес в трубке молчал, и у Глэма появилось неудержимое желание швырнуть телефон об стену, воображая, что это Чес. Или раздавить рукой. Он выпустил из своей хватки балясину в виде черепа на лестнице, вернулся к окну, оттуда прошел к шкафу. В зеркале справа от шкафа красовалось его отражение. О, Глэм и правда выглядел жутко. Даже по его собственным меркам. Выглядел прямо как… — Глэм, — послышался спокойный голос Чеса из трубки. — Успокойся и послушай меня… — Я спокоен и я в последний раз спраши… — Ди сказал, что не сбегал из дома, — перебил Чес. — Мы поговорили об этом, и он мне сам так сказал. Он скорее волновался из-за того, что ты надумаешь лишнего… Словом, насколько я понял, боялся того, что у вас и случилось. Глэм замолчал. Он болезненно прикрыл глаза, ощутив внезапную чертову усталость от всего. Нездоровое равнодушие вдруг накатило тяжелой волной. Все вернулось к тому, с чего началось много лет назад. Он больше не метался по прихожей. Какой был смысл что-то делать, если в зеркале на стене все равно отражался, отражается и будет отражаться Швагенвагенс? Сменились только зеркала, ничего более. — Я не знаю, что творится в твоей голове, там сами Фрейд с Юнгом ногу сломят, — нарушил тишину Чес, вновь затягиваясь. — Но, похоже, ты не похоронил его до конца. — Ты оправдываешь меня или винишь? — усмехнулся Глэм ну очень невесело. — Я-то? — хохотнул в ответ Чес. — Не, не, ни то, ни другое. А ты себя? Глэм не мог ответить на этот вопрос. Вместо этого он задал свой: — Что я должен делать? — устало спросил он. — Поверить не могу, что спрашиваю совета, но тем не менее. Это… неправильно, когда больные дети сбегают от родителей в школу. Глэм понимал, как это глупо прозвучало, но рядом с Чесом он всегда чувствовал себя неуверенным в себе подростком. Даром что минуло больше двадцати лет, они выросли… А может, только Чес и вырос. — Честно? — спросил Чес. — Да. — Честно-честно? — Чес. — Отстань от Ди с разговорами по душам, — от души посоветовал Чес. — Чем разбираться в вас, пойди и разберись для начала в себе. Ладно, чувак, жизнеспасительные советы на этом заканчиваю. Дальше уже дело за тобой. Разобраться в себе… Еще какое-то время после сброса вызова, Глэм стоял все там же, привалившись к стене, и думал. Думал, с какого момента все пошло не так. Что же ему надо сделать, чтобы первый шаг был пускай и маленький, но хотя бы в нужную сторону? Он вновь заглянул в зеркало, и мысль пришла как-то сама собой. *** Высокие тополя мрачно перешептывались от легкого ветра. В облачную погоду висящее над головой белоснежное небо по-своему прекрасно. Разъяснится не скоро, вероятно уже ночью будет новый дождь — уж очень низко парят черные вороны над могильными крестами. — Вдоль тропинки и направо, — буркнул мрачный сторож. — Первый гость после похорон, надо же… — Благодарю, — вежливо улыбнулся Глэм, готовый последовать по пути, указанному сторожем. — Прошло не слишком много времени. Наверное, кто-нибудь точно придет. — Кто он вам? — спросил сторож. — Небось, дальний родственник, к которому опоздали на похороны? — Нет, — без видимых усилий ответил Глэм. Его светлых волос коснулся легкий ветер. Ступая по тропинке навстречу прикосновениям ветра, он двинулся вперед. Наконец среди прочих Глэм заметил нужное надгробие. На могильном камне было выгравировано: «Мы все следуем одинаковым путем и придем к одинаковому итогу». Глэм встал напротив могилы и долго-долго вглядывался в белые строки, в сероватую фотографию, в черный камень. — Читай внимательно, сынок, — прозвучал издевательский голос Густава. Он стоял у собственной могилы так, будто опирался о перила, ожидая сына с экзамена в консерватории. — Читай и помни. — Разве ты не отрекся от меня? — спокойно спросил Глэм. Так спокойно, будто каждый день говорил с покойными родственниками. Густав усмехнулся и, наступая на сырую землю, но не оставляя следов, прошелся по собственной могиле и встал рядом с Глэмом. — До такой степени, насколько хотел, — ответил Густав. — Как и ты, Себастьян, «отрекся» от меня. И все же ты здесь. А мой голос звучит в твоей голове. Глэм запахнул пальто сильнее: пробирало холодом. Не хватало еще, чтобы он сам простыл. — Расскажи мне, Себастьян, про семью, которую ты выбрал, — продолжал глумиться Густав. — Расскажи, как твой сын боится тебя даже без линейки. О, Себастьян, ты унаследовал нечто большее, чем коробку хлама. Ты до сих пор прячешь следы, которыми поначалу ты так бахвалился перед своим никчемным другом-бомжом? Глэм молча одернул рукав пальто, чему Густав невольно усмехнулся. — Можешь прятать. Как бы ты ни отрицал этого, не все свое наследство ты сможешь выбросить в мусорник на обочине, — заверил он, снисходительно прищурившись. — Как бы ты ни звал себя, как бы ни открещивался, ты был, есть и останешься Швагенвагенсом. Это останется с тобой, ты передашь это своим отпрыскам, а они — своим. Мне не нужна линейка, чтобы сделать тебе больно. И тебе тоже она не нужна. И ты это знаешь. — Вероятно, в чем-то ты прав, — спокойно ответил Глэм и запустил руки в карманы пальто. — Во мне действительно есть та часть тебя, от которой я бы с радостью избавился. Может, я и не избавлюсь. Но я по крайней мере приложу усилия. Глэм повернул голову в сторону отца. Тот лишь скривил губы в усмешке. — Попытайся, — презрительно улыбнулся Густав и растворился в воздухе, как и положено плоду воображения. Глэм знал, что он не исчезнет так легко. Он не в сыром воздухе, даже не в шести футах вниз под землю. Он где-то гораздо ближе. Но теперь Глэм по крайней мере знал, где его искать. *** Глэм возвращался, когда уже стемнело. Ему надо было слишком многое обдумать, слишком много мест посетить. Завернув за угол, он надеялся увидеть в окнах свет. Однако перед домом он увидел еще кое-что, что заставило его застыть на месте: карету скорой помощи.