Переболеть

Прогноз погоды обещал новую бурю. Когда Глэм вышел за пределы кладбища, белоснежные небеса уже приобрели мрачный свинцовый оттенок. Ветра не было: воздух был густ и тяжел, будто бы не желал попадать в легкие. Кладбищенский холод ушел, оставив лишь духоту и тяжесть. Будто бы нечто темное и зловещее покинуло это место вместе с Глэмом, уцепившись когтем за край его багрового пальто. Оно незримо оставалось с ним, когда Глэм обогнул кладбище и остановился перед храмом. Он был здесь очень-очень давно, приходил сюда еще с матерью, когда был совсем маленьким. Это место всегда внушало ему трепет и чувство, что где-то высоко-высоко, выше храмовых сводов, обитает строгий, но справедливый Творец, который пусть и спрашивает с тебя сурово, но делает это ради твоего же собственного блага: ради твоей безопасности и твоего благополучия. По вполне понятным причинам ему пришлось разочароваться в этих догмах. И вот, стоя здесь, перед посеревшим от времени строением с тускло-красной черепицей, Глэм ощутил нечто странное, пугающее, тягучее, ноющее… и тревожное. Прямо как после неудавшегося разговора с Ди. Ди… Как он там? Карман оттягивал телефон, где в переписке висело обещание Чеса присмотреть за Ди и просьба не париться. Глэм надеялся, что Чес не соврал и действительно присматривает за этим импульсивным больным ребенком, который точно навредит своему здоровью этой своей глупой детской выходкой. На плечах тяжелым грузом висела тревога. «Это низкое давление из-за влажности на меня так действует», — сказал Глэм самому себе и поднял взгляд на храм. На самом деле, Глэм был здесь уже после своего побега. Это было одно из тех воспоминаний, которое он особенно старательно прятал в глубинах собственной памяти. Внутри Глэма что-то настойчиво кричало, что он не желает срывать покров с этого воспоминания. Духота на улице стала давить все сильнее. Сердце заколотилось громче и сильнее. Глэм на несколько секунд зажмурил глаза, чтобы справиться с недомоганием. Не может же такого быть, чтобы на него так действовало это место. Это лишь воспоминание, свершившийся факт из прошлого, детали которого Глэм просто не желал вспоминать. По коже побежали мурашки, а плечи передернуло. Нечто темное, что покинуло кладбище вместе с ним, наконец материализовалось за спиною Глэма. Он открыл глаза и развернулся. Над ним вновь возвышалась зловещая фигура отца. Он прищурил холодные водянистые глаза, и его лицо скривилось в столь узнаваемом презрении, которое Глэм невольно пронес в своей памяти сквозь все эти годы. — В чем дело, Себастьян? — спросил Густав холодно. — Трусишь перед собственными воспоминаниями? Встать перед несущимся мотоциклом тебе не так страшно, как признавать горькую правду? «Погребенному быть погребенным, — мысленно ответил Глэм. Его брови на миг сошлись на переносице. — Для плода моего воображения ты слишком навязчив». Густав усмехнулся себе в усы и двинулся к Глэму. Против воли тот сделал шаг назад, едва не споткнулся о каменный порог храма, но устоял на ногах. Его горло сжало спазмом, когда зловещие мертвенно холодные пальцы сомкнулись на нем цепкой хваткой. — Не лги хотя бы самому себе, — процедил Густав сквозь сжатые зубы. Глэм почти физически ощутил зловоние, похожее на трупное. Он вновь зажмурил глаза… А через несколько секунд все исчезло. Глэм жадно вдохнул воздух и ощупал собственную шею, убеждаясь, что все это ему привиделось. Это не руки отца на его шее, это всего лишь духота перед грозой… Просто духота. «Если я сойду с ума сейчас, это будет весьма и весьма прискорбно», — подумал он и поправил чокер. Еще раз глубоко вдохнув и выдохнув, а после проверил телефон. Надо же… Он здесь уже несколько часов… На экране все еще красовалось СМС от Чеса: «малые под присмотром. ты как?» Глэм отошел подальше от храма и вбил в телефон: «Мне нужно еще кое-куда сходить. Я оставил Ди лекарства в таблетнице у него в комнате. Проследи, чтобы он все выпил. Я переж…» Он стер начало последней фразы и нажал «Отправить». Еще несколько глубоких вздохов, и можно идти… Ему предстояло посетить еще несколько мест из своего прошлого. *** Прогулка Глэма несколько затянулась. Вернись он домой раньше, хотя бы немного раньше, он бы избавил Викторию от стольких переживаний… Случайно оброненное Хэви «не задохнется, наверное» о Ди разом выбило из ее легких воздух. Она решительно зашагала наверх, пока в ее голове проносились жуткие мысли и воспоминания. Вот она несется с маленьким Хэви навстречу карете скорой помощи, вот мчится по трассе, не помня, где ее кровь, а где кровь ее брата… Черт побери, не сейчас, нельзя отдаться этому воспоминанию прямо сейчас, нет… Она схватилась за дверную ручку, готовая выломать дверь при надобности, но этого не потребовалось: дверь была приоткрыта. Виктория оказалась внутри и резко остановилась, сжав дверную ручку. Ди неподвижно лежал на боку, смежив темные веки и тяжело дыша во сне. Его руки и лицо покрывали синяки и ссадины, а из его носа на подушку натекло большое кровавое пятно. Дверная ручка в руке Виктории хрустнула и осталась в ее руке. «Блядь, ебаный же в рот!» Отбросив ее на стол, Виктория кинулась к сыну. Только бы добудиться! — Ди! — Она рывком усадила сына на кровати и с силой тряхнула, забыв, что так вообще-то делать не стоит. — Бля, только этого не хватало… Эй, эй-эй, мелкий, ты чего мне тут? Ну-ка, не спи, не спи!.. Она несильно похлопала Ди по щекам, мысленно взывая ко всем существующим богам, лишь бы только Ди очнулся. Наконец Ди разлепил глаза, но, судя по его блуждающему взгляду, он понятия не имел, где находился и почему ему так старательно терли большим пальцем щеку. Викторию медленно начинала охватывать паника. Перед ее глазами кровь на лице сына сменялась кровью другого близкого человека, снова унося ее в тот самый день, когда… Нет-нет, только не снова! — Кто вообще тебя так?.. — бормотала Виктория, стирая большими пальцами кровь со щеки и губ Ди и размазывая ее еще сильнее. — Еб твою ж, ты зачем вообще в школу-то поперся, дурила малолетний, не смей мне тут кони двинуть! Виктория осознала, что пока она паникует, сына она не спасает, а скорее наоборот. Пришлось экстренно взять себя в руки и оглядеться. На кровати валялась растребушенная Ди пачка антисептических салфеток, одной из которых он пытался заткнуть нос, а на тумбе стояли полупустой стакан воды и нетронутая таблетница. Ди бросил салфетки открытыми, поэтому они почти все высохли, но это ничего. Виктория выплеснула воду на салфетку, пролив часть на себя, и смыла остатки крови сперва с лица сына, потом со своих рук. — Мам, — пробормотал Ди невнятно. Кровь перестала течь из его носа, уже плюс. — Что вообще?.. — Тихо, — шикнула Виктория и обхватила ладонями горячее лицо Ди. — Тошнит, голова кружится? Били в голову? — Не сотряс, мам, небольшая температура, — слабо мотнул головой Ди и зашипел. Ага, как же, небольшая. Виктории даже не пришлось лоб трогать, чтобы понять, что температура явно перевалила за сорок: Ди едва мог внятно разговаривать. — Ладно, все это потом. Лежи спокойно, — твердо велела она, уложила Ди на чистую подушку, скинув запачканную на пол, и нашарила телефон в кармане брюк. — Сейчас скорую вызову тебе. При слове «скорая» Ди вышел из своего анабиоза и снова сел на кровати, хоть это и далось ему с большим трудом. — Какая еще скорая? — возмутился он сипло и сдвинул брови. — Ты чего, не вызывай никого… Не стоило ему ничего говорить… — Ты сдохнуть решил?! — рявкнула Виктория, чьи эмоции накалились до предела и теперь рвались наружу как пар из носика перегретого чайника. Она даже не осознавала, что своим громким криком делает Ди только хуже. — Как это «не вызывай никого»?! Ты вообще понимаешь, что это не шутки?! Люди от такого реально умирают, ты будешь ждать, пока ты в реанимации окажешься?! Я звоню в скорую немедленно. Ди свалился на подушку с тихим полушипением-полустоном и зажмурился. От дикой мигрени у него на лбу выступил пот. Кажется, он потерял остатки воли к спорам… Сквозь ярость Викторию больно кольнула совесть. Не стоило ей, наверное, так кричать рядом с температурящим ребенком… Мысленно досчитав до десяти, как учил Глэм, она выдохнула и положила руку на плечо сыну. — Слушай, — со вздохом обратилась к нему Виктория уже вполголоса. — Ты… В общем, ты у меня парень умный, сам понимаешь, что это нужно. Я, конечно, сама всех этих медиков недолюбливаю, но дело свое они знают. Так что это… Морально готовься. Ди выглядел так равнодушно и опустошенно, будто был готов согласиться уже даже на визит Папы Римского. — Делай как знаешь, — прошелестел Ди и слабо пошевелил кистью руки, мол, мне уже на все насрать. Это равнодушие Виктории не нравилось: слишком быстро он прекратил спорить, а значит, все совсем плохо. Она решительно набрала номер. «Глэм, как ты это вообще допустил?» *** Глэм стоял напротив собственного дома и не мог сдвинуться с места. Скорая помощь. У его ворот. Но как же так? Чес сказал, что присматривает за детьми, разве нет? Разве Глэм не так его понял? В темном небе над головой загремел гром. Вот-вот разразится буря. Надо бы двигаться в сторону дома, но Глэм не шевелился. Он молча наблюдал со стороны за тем, как двое медиков покидают дом, садятся в машину и уезжают прочь, а после перевел взгляд на входную дверь. Виктория стояла в дверях, оперевшись плечом о дверной косяк, и смотрела прямо на него. По ее взгляду было ясно, что Глэма ожидает серьезный разговор. Едва ощутимый ветер коснулся светлых волос Глэма. По его спине побежали мурашки. Хах, дежавю. — Порой мне интересно, ты всегда выбираешь дождливые вечера для того, чтобы разочаровать свою семью? — издевательски осведомился голос Густава в его голове. Глэму начало казаться, что его левое плечо сжали стальные тиски пальцев Густава, а вовсе не боль от старого перелома из той самой аварии, которая свела их с Вики. Вики… Она очень злится. «Во-первых, дождь еще не начался. А во-вторых, это не имеет ничего общего с нашим расставанием», — тряхнул головой Глэм и решительно зашагал вперед, навстречу Виктории. Без лишних слов та пропустила его в дом и заперла за ним дверь. Несколько томительных минут, что Глэм разувался и вешал пальто на вешалку, они молчали. Глэм первым решился прервать затянувшееся молчание: — Как Ди? — негромко спросил он и повернулся к Виктории. Она в свою очередь повернулась к нему. Зеленые глаза — убийственно прекрасные зеленые глаза — метали злые молнии. Глэм понимал, что она раздумывает, говорить ли ему или нет. Он понимал ее, но все же желал получить ответ на свой вопрос. — Приходит в себя после анальгина с димедролом, — наконец ответила Виктория и сложила руки на груди. — Знаешь, у меня тут к тебе… — она глубоко вдохнула и поводила челюстью из стороны в сторону, совсем как это делал Ди, когда подбирал слова и боролся со злостью, — достаточно вопросов. И один из них — почему я не должна тебе хорошенько въебать? — Насилие — это не совсем хороший способ поддержать разговор, — ответил Глэм, а сам сделал в уме пометку больше никогда не прислушиваться к советам Чеса. Спасибо ему большое за то, КАК он присмотрел за детьми. — Я понимаю, ты зли… — О, я охуеть как злюсь! — безжалостно перебила его Виктория и двинулась на Глэма. Он даже не отступил. — Почему я прихожу с работы и выясняю, что Ди съебался к чертям в сраную школу, — она толкнула Глэма в грудь, — встрял там в драку с какими-то утырками, — толкнула еще сильнее, — и лежит с огромной температурой, хотя должен был!.. Находиться!.. Под! Твоим! Присмотром?! Каждое ее слово сопровождалось крепким толчком. Последний вышел особенно сильным: Виктория буквально припечатала Глэма к стене. Затылком он ощутимо стукнулся об стену, но это его сейчас волновало меньше всего. — Ди ввязался в драку? С кем? — КАКАЯ РАЗНИЦА?! — рявкнула Виктория. — Ладно драка! Я ввязывалась в драки чуть ли не с яслей, но ты… — Она остановилась, чтобы перевести дух и хоть сколько-нибудь четко сформулировать свою сумбурную мысль. — Ты где вообще был?! Сбагрил Ди в школу, а сам ушел гулять с этим петухом зеленым или что?! Решил устроить себе выходной?! На детей тебе вообще срать?! Если срать, блять, то так и скажи!!! Че, охуенный папа, отец года. «Это не так! Это несправедливо!» — вырвался откуда-то изнутри противный тонкий голосок подсознания. — Вики, Вики, — остановил ее Глэм, положил ей руки на плечи и заглянул в ее глаза. — Ты правда думаешь, что мне плевать на детей? Его спокойный, несколько печальный вопрос сбил Викторию с толку. Она сбросила руки Глэма со своих плеч и молча отвернулась, тяжело навалившись на тумбу у ключницы. — Мы с ним просто поговорили, — снова заговорил Глэм, сделав шаг к Виктории. — И я посоветовал ему пойти поспать. Я не виноват, что он, вместо того чтобы меня послушать, схватил сумку и рванул прочь. Ну что же я, по-твоему, должен был сделать? Выбежать за ним и затащить обратно? — Хотя бы! — огрызнулась Виктория и зыркнула на него. — Глэм, вместо того чтобы пойти за ним, ты уперся хер знает куда просто… гулять! Вот где ты был?! Глэм промолчал. Вики хорошая, по-своему добрая, но она просто не поймет… — Стыдно признаться? — сердито спросила Виктория. — Я попросил Чеса приглядеть за ним, Вики, — честно признался Глэм. — Почему за вверенным ТЕБЕ ребенком должен присматривать Чес? — снова начала повышать голос Виктория. — Это Чес их отец? Чес у тебя палочка-выручалочка, решатель всех твоих проблем?! — Нет, но… — Так какого черта, Глэм?! — Виктория развернулась к нему и схватила его за плечи. — У тебя все виноваты в итоге! Ди, Чес… Может, мы с Хэви тоже виноваты?! — А ты считаешь, что это адекватный поступок — убегать из дома с жаром просто потому, что я слегка повысил голос? — неожиданно серьезно спросил Глэм. Виктория сдавила его плечи сильнее. — Я его не бил, не оскорблял, а просто напомнил ему, что он слегка-слегка забывается. Или мне вовсе нельзя заниматься его воспитанием из-за того, что у него слишком тонкая душевная организация? Почему ты его так защищаешь, что даже не хочешь прислушаться к здравому смыслу? — Да потому что я не хочу больше терять близких из-за чужой ебучей гордости! — проорала ему в лицо Виктория. Повисла гнетущая тишина. Глэм смотрел на Вики и не мог сказать ни слова. Они разбередили печальные воспоминания друг друга. Она спрятала глаза и смотрела куда-то вниз, крепко сдавив его плечи в своих руках. Глэм не обращал внимания на застарелую боль в плече, он старался поскорее подобрать правильные слова, но ему так ничего и не пришло на ум. В какой-то момент Виктория убрала руки с его плеч и направилась вверх по лестнице, ошеломленная собственной внезапной вспышкой. — Вики!.. — опомнился Глэм. Он хотел последовать за ней, но Вики остановилась на ступенях. — Забудь, — буркнула она. — Все, я уже поняла, ты тут один в белом пальто. Забудь то, что я сейчас сказала, и не заговаривай со мной об этом. Нет, блядь, просто вообще не заговаривай со мной, а то руки чешутся тебе втащить. Глэм остался на том же самом месте, несмотря на то что ему больше всего на свете хотелось последовать за ней. А вместо этого пришлось молча провожать ее взглядом по лестнице, чувствуя, как еще одна часть его мира рушится, теряется, уходит прочь. Может, он слишком тяжело воспринимает ситуацию, а может… *** Удар получился таким внезапным, что Глэм потерял равновесие и упал на асфальт, оцарапав руки. В таком состоянии опрокинуть его было проще простого. Во-первых, он исхудал за время изматывающей болезни. Во-вторых, он никак не ожидал, что Чес действительно ему втащит. Глэм прижал ладонь к челюсти и со смесью удивления и ярости посмотрел на него. Над правой бровью у Чеса красовался глубокий порез от стекла. Оставил его, разумеется, не Глэм. — Ну спасибо тебе, — прошипел Глэм. Его злость от удара не утихла, а лишь разгорелась с новой силой. Чес обвел его пустым взглядом, потирая ноющий кулак. Капля крови затерялась в густой брови. — Я предупреждал тебя, — глухо буркнул Чес и сунул руку в карман за сигаретами. — Это не твое дело, ты не смеешь в это лезть. Если словами до тебя не дошло, что твое мнение о моей матери мне в хуй не впилось, значит буду объяснять так. Доходчиво? Глэма распирала ярость не столько за себя или за пострадавшую гордость, сколько за Чеса. Он с трудом поднялся на ноги. Земля под ним заходила ходуном, а Чес в глазах начал двоиться. — И ты будешь ее оправдывать? — крикнул Глэм. — Ты считаешь, это адекватный поступок — кидаться в собственного сына бутылкой?! — Она не целилась в меня. — Но попала! — возразил Глэм. — И это не первое, что она тебе сделала. Я не могу поверить, да как ты вообще можешь придумывать ей оправдания?! У тебя хоть немного гордости есть?! Хочешь, чтобы она убила тебя?! Ты этого добиваешься?! Как ты можешь жить с человеком, который избивает тебя?! Чес подошел к нему вплотную и выдохнул ему в лицо едкий дым. Глэм закашлялся. — О… Ты у нас теперь эксперт по решению семейных проблем? — спросил Чес с усмешкой и зажал сигарету в зубах. — А если я тебе еще раз въебу? Останешься со мной жить? — Как ты вообще можешь сравнивать это и побои твоей жутк!.. Глэм не договорил. Чес от души врезал ему еще раз, но уже в солнечное сплетение. Глэм согнулся пополам и шумно втянул воздух. Чес подошел к нему и ухватил за грязный ворот некогда белоснежной рубашки и дернул на себя. — Я не хочу больше терять близких мне людей, — процедил он сквозь зубы. — Может, сейчас ты и слушать меня не станешь. Просто прими как данность: мне есть за что любить свою мать. Наверняка и тебе твою есть за что, но… Когда-нибудь ты поймешь, о чем я говорю. И вот тогда тебе придется выбирать между своей ебучей гордостью и близкими. Ну, а пока, если что-то не нравится, можешь валить. *** В полнейшем смятении Глэм направился к себе в кабинет. В ушах гудело. Он закрыл за собой дверь, прошел к столу и запустил ноутбук, рассеянно оглядевшись. От долгой ходьбы ныли ноги, а из-за раннего подъема навалилась усталость. В ящике стола он нашел резинку и стянул ею волосы. Он неосторожно затянул ею хвост, и резинка лопнула, слегка щелкнув по пальцам. Все так же рассеянно Глэм нашарил другую, закинув испорченную в мусорную корзину. На столе за ноутбуком он вслепую нащупал чехол с очками и кое-как надел их, внезапно осознавая, что у него подрагивают руки. Ну замечательно. Ноутбук все не загружался и не загружался, так что Глэм откинулся на спинку кресла и уставился в потолок, размышляя о прошедшем дне. Все те пятнадцать с лишним лет, что они с Вики были родителями, ему казалось, что он идеальный отец для своих детей. Был ли он понимающим? Конечно. Уважал ли он своих детей? Разумеется. Растил ли он их без побоев и оскорблений? Естественно. Но случившееся… Это был полный провал. Никуда не привели попытки разобраться в себе, лишь рассорили его еще и с Вики, не говоря уже о Ди. Надо было утром и правда отловить его и затащить обратно домой, как советовала Виктория. Не нужно было пустых самокопаний. С самого начала было ясно, что он вовсе не похож на отца. Наоборот, он был слишком мягок. — Теперь ты понимаешь? — прозвучал в голове ненавистный голос. — Понимаешь, что дети рано или поздно становятся старше и втаптывают в грязь все, что ты для них сделал? Ты вкладываешь в них все свои ресурсы, какими бы они ни были, а в ответ получаешь только черную неблагодарность. Они лгут. Они убегают. Рад, что ты это наконец понял и встал на верный путь. Глэм невольно содрогнулся от неожиданности. Теперь голос отца звучит в его голове по любому поводу, а больной разум рисует его во всех углах, даже там, где Глэм изо всех сил искал уединения и покоя. — Это не то же самое, — возразил Глэм вслух и уткнулся взглядом в экран. — С тобой я не имею ничего общего. И никогда не буду. И со всеми прочими из вашей семейки. — Конечно, сынок. Ты ведь совсем другой. — Да, другой, — твердо сказал Глэм и попытался сосредоточиться на своей работе, которую он должен был сделать за день. Длинные пальцы застучали по клавиатуре и вбили пароль: дни рождения жены и детей. Он правда пытался погрузиться в работу с головой, но едва ли мог отвлечься от навязчивых эмоций. Он потратил день впустую, бродя по городу и ища в себе сходства с отцом, которых никогда и не было. Если бы не тупые советы Чеса, ничего этого бы не случилось. И Ди сидел бы дома. Наказанный, естественно, за свою глупую выходку, из-за которой в итоге понервничали оба родителя. — Себастьян, как это типично — винить всех, кроме себя, — насмешливо выплюнул Густав. Глэм оторвал глаза от дисплея ноутбука. Отец все еще мерещился ему в углу кабинета, в мрачной полутьме. — Ты нанялся быть моей совестью? — осведомился Глэм вполголоса, невольно думая, как бы глупо смотрятся со стороны его разговоры с пустотой. — Я не сделал ничего плохого или неправильного, чтобы обвинять себя. Больше со мной это не работает. — Ты уверен? — прищурился Густав и растворился в воздухе. Глэм потер виски и застучал пальцами по клавиатуре, то и дело стирая написанное. Воспаленные от недосыпа глаза болели. Мысли утекали прочь. В голове пульсировала мигрень. Может, он и сам заболевает? Нет-нет, сейчас не время… Только не сейчас. Не сейчас. Он не хотел этого. Всего этого… *** «Чес, идиотина тупая, в тебе нет ни капли самоуважения!» — мысленно твердил Глэм, шагая по пустым улицам под проливным дождем. Он шел уже очень-очень долго, обнимая себя руками и не разбирая дороги. Дождь хлестал по листьям редких куцых парковых деревьев. Позади бурлила и пенилась маленькая речушка, возомнив себя большой бурной рекой. Даже для здорового человека такая длинная прогулка под дождем была тяжелым испытанием, что говорить о едва живом Глэме. Воспаленные глаза казались невыносимо сухими, даже моргать было больно. Ломота в конечностях за две недели болезни так и не прошла. Температура то падала, то поднималась. Иногда доходило до галлюцинаций, уж Чес прочувствовал это за их совместное проживание… Ах да, они же поссорились. Из-за этой алкоголички, его матери. Приняла по пьяни Чеса за его отца, ну и метнула в «бывшего мужа» бутылкой. Не целилась она, как же! Глэм с силой пнул железную пробку от бутылки носком грязной туфли. Она заскакала по асфальту и утонула в пузырящейся от дождя грязной луже. Он презирал пьянство и ненавидел тех, кто напивается до свинского состояния. Не мог смириться. Не хотел. Не понимал, как можно. Он столько раз видел, как пьяный отец издевался над матерью. Как она там, интересно? Срывает ли отец злость на них с Лидией? Лидия-то выкрутится, она всегда как-то ухитрялась выкручиваться. А мама… Глэм сглотнул ком в горле. Мама не могла постоять за себя, но кидалась защищать его. Безрассудство какое! Только бы с ней все было в порядке… Все же Чес был отчасти прав: ему было за что пусть не любить, но ценить собственную маму. Это не умаляло ее прочих недостатков, но он вовсе не ненавидел ее. Только она не вырвется. Не сможет. Печаль сменилась бессильной злостью. Глэм еле выволок Чеса из трейлера, где и высказал все, что наболело. Получил за это. Больно. Поссорился с Чесом и опрометчиво решил уйти. Поступок был не более чем импульсивной глупостью, но, чтобы мыслить рационально, Глэм был слишком разочарован, слишком зол, а его сознание было слишком спутанным. И вот теперь он, так отчаянно боровшийся за свободу, задыхается от последствий своей борьбы. Легкие разрывались на части от запаха мокрой земли и асфальта. Еще несколько шагов, и он достиг границы парка. Разве ж это парк? Так, незастроенная полоска зелени. Какое счастье, что дошел до его границ. Глэм бессильно рухнул на мокрую скамейку и подставил лицо упругим тугим струям. Он провел горячей рукой по лицу, смахивая влагу. Ушибленная челюсть болезненно заныла. Щека малость опухла. Зато гудящие ноги чуть не свело от облегчения. Мокрая рубашка — некогда белоснежная, а теперь желтовато-серая — облепила тело. Холодный ветер, первый вестник грядущей осени, пробирал знобящего Глэма до самых костей, но несмотря на все это ему хотелось лишь одного — закрыть глаза и уснуть крепко-крепко. Чтобы приснилось беззаботное раннее детство, где он, пусть и ненадолго, но побудет всеми любимым юным наследником, которому все пророчат счастливое будущее. Он снова станет маминым дорогим Себби Швагенвагенсом. Почувствует, будто у него есть любящая семья. Его уже начало клонить вбок, на мокрое дерево, как чуткий слух, пусть и притупленный болезнью, уловил звонкий голосок: — Мама, дяде плохо? Он разлепил воспаленные глаза, чтобы увидеть спешащих мимо него маму и пухлого белобрысого мальчишку лет пяти на вид. Его водянистые, чуть навыкате глаза смотрели на Глэма с искренним беспокойством. Мать крепче сжала руку сына и вздернула острый нос. — Генрих, милый, пойдем быстрее, тут не на что смотреть, — ответила женщина со звонким беспокойством, одарив обернувшегося Глэма, нет, Себастьяна презрительным взглядом. Правильно, мальчик. Не обращай внимания на недостойных. Слушайся маму и папу. Может, не будешь валяться на парковых скамейках и страдать от собственных глупостей… Себастьян с трудом поднялся со скамьи, глядя вслед ребенку. Глупо витать в облаках. Глупо мечтать о жизни, которой у тебя не было. Пора вернуться в реальность, полную сожалений. Почему он не придержал язык за зубами? Почему он вообще обидел Чеса — единственного человека, который был по-настоящему добр к нему? Он должен вернуться и извиниться. Понять бы, где он… Улицы были чертовски знакомыми. Глэм ориентировался в городе исключительно по макету, не более. Кусочки пластмассы, картона, металла, резины, все это казалось очаровательным игрушечным миром, но все его миры рано или поздно оказывались уничтоженными. И все же, что это за место, такое знакомое ему? Глэм поднял глаза и осознал, что прямо сейчас он стоит на улице Шолд, где прожил всю свою жизнь. По правую руку консерватория, в которую он завтра должен был пойти, а чуть ближе… Это был его дом. Вне всяких сомнений: красные стены, козырек с резным каркасом, закругленные окна с белой рамой… Там горел свет, кто-то был дома. Сердце забилось в груди, а в животе от ужаса все сжалось в тугой комок. Нет шансов, что его не заметили. Сейчас кто-нибудь выйдет и… «А что, если… пустят?» — робко предположил прежний Себастьян с отчаянной надеждой. Глэм же слабую тень колебаний растоптал с искренним негодованием: «Вернуться туда?! После всего, что они сделали?! Неужели все разговоры про свободу были впустую?! — яростно подумал он. На какой-то миг в уставшем теле откуда-то появились новые силы. — Дешево же продается твоя свобода! Убирайся отсюда! Беги! Так быстро, как только можешь!!!» Пока силы не покинули его вновь, он развернулся и бросился по дождю прочь от дома, прочь от этого места, коря себя за минутную слабость. А еще Чеса винил! Сам не лучше! Собственное предательство воспринималось как кощунство, как грязная неблагодарность Чесу за все, что он сделал для него, дурака такого слабовольного. Глэм мчался со всех ног, петляя по углам, мчался, пока не выбился из сил. Легкие полыхали изнутри, Глэм закашлялся, задыхаясь, и проглотил ужасно горькую слюну. В боку адски кололо, так что он даже не сразу разогнулся. Дождь кончился. Он оказался за банком с крышей в виде цоколя, за супермаркетом-свертком и за высоткой-гильзой. Перед ним высился храм. За ним еще шли здания, но макет обрывался здесь. Вот он, край маленького мира. Последнее место богатого района, еще не пропитанное дурными воспоминаниями. Повинуясь внезапному порыву, Себастьян ступил под своды, лишь ненадолго оставив Глэма за его пределами… Это было слишком личное. Даже для собственного альтер-эго. А внутри храм все такой же, каким его запомнил Себастьян: все так же высоки его своды, все так же мрачны сюжеты витражей в окнах, а за атриумом протянулись стройным рядом вдоль белых стен темные деревянные скамьи. Храм был практически пуст. За исключением одного-единственного человека, склонившегося над алтарем в молитве. Губы Себастьяна тронула слабая печальная улыбка. Черное строгое платье, изумрудная косынка, из-под которой выбиваются волнистые пряди светлых волос… Он двинулся вперед, веря, что не ошибается. — Здравствуй, мама, — прошептал он. Женщина вздрогнула и резко обернулась. И в самом деле, Инге Швагенвагенс… Себастьян обратил внимание на лиловое пятнышко синяка, что предательски выглянуло на скуле из-под косынки. Все как он и опасался. Ее глаза заскользили по лицу Себастьяна. Должно быть, он выглядит ужасно: грязный и мокрый после своей прогулки, глаза красные, под глазами черные синяки, что уж говорить о лице цвета восковой маски и спутанных растрепанных волосах. Хорош сын, напугал собственную мать. Она прижала ладонь к искусанным губам и спрятала взгляд. Ее светлые ресницы затрепетали. — Мама, это же я… Себастьян протянул руку, чтобы коснуться хрупкого плеча, но… — У меня нет сына, — тихо, но твердо сказала она, не глядя на Себастьяна. — Мой сын умер. Рука Себастьяна замерла в воздухе. Пальцы дрогнули. Уголки губ врезались в щеки, исказив его лицо мучительной гримасой. — Не стыдно тебе лгать в храме? — спросил он с горькой улыбкой. Хлоп! От удара по припухшей щеке Себастьян слегка пошатнулся и на несколько мгновений смежил веки от боли. — Не смей… — прошептала Инге дрожащим голосом. — Не смей обвинять… меня… нас… Неблагодарный мальчишка. У тебя было… У тебя же все было! Отец дал тебе все, чего не имел он сам! А ты вот как ему отплатил? Внутри Себастьяна что-то больно сжалось. Он спрятал взгляд и прижал к пылающей щеке ладонь. — Посмотри на себя! — яростно зазвенел дрожащий голос Инге. — Во что ты превратился?! Ты же… ты же едва на ногах стоишь! И все это твоя вина, тебе ясно?! Все было бы хорошо, если бы ты просто слушался отца, он ведь не желал тебе дурного! Или ему вовсе нельзя заниматься твоим воспитанием из-за того, что у тебя слишком тонкая душевная организация?! По ее щекам бежали слезы, а голос срывался на крик. Как хорошо, что храм был пуст. Себастьян не хотел, чтобы кто-то это видел или слышал. — Мама… — Себастьян отнял от щеки ладонь и коснулся маминой руки. — Не смей!.. — вскрикнула Инге, отдернув руку. — Так называть… Не… не смей говорить нам, что мы плохие родители!!! — Я не… — Ты, глупый несчастный ребенок, не понимаешь, как незрело ты себя повел! Да посмотри же на себя!.. Даже не раскаиваешься!.. Тебе совсем никого не жаль… — Тебя мне жаль, — тихо сказал Себастьян, печально улыбнувшись. Его голова пульсировала от боли, но это не шло ни в какое сравнение с болью внутри. Он поднял глаза к храмовым сводам, а то глаза начало противно щипать. — Правда, мама. Тебе от этого легче? Инге яростно вытерла глаза и сунула руку в свою сумочку. В руку Себастьяну ткнулась хрустящая бумажка. — Забери свои грязные деньги. Нашей семье ничего от тебя не нужно. Забирай свои сто долларов и убирайся. И знай, вот на это ты нас и променял. А теперь оставь меня в покое! Инге поспешила прочь, вытирая слезы и не в силах их остановить. Себастьян остался у алтаря один, совершенно один. Он проглотил ком в горле и автоматически кивнул. Купюра исчезла в его кармане. Долго-долго он стоял, не в силах пошевелиться. Наконец, завидев священника, он поспешил выйти на улицу. Перед ним раскинулось огромное голубое небо. Такое яркое, что глаза еще сильнее щиплет. Солнце щекотало воспаленные губы, и Себастьян, нет, Глэм, широко улыбнулся ему, отчего потрескавшиеся губы закровоточили. Это из-за яркой синевы неба слезы побежали по щекам, это из-за свежего воздуха глухим рыданиям стало так тесно в груди. *** — Глэм, да где ж тебя носит?! — охнул Чес и за руку затащил Глэма в трейлер. — Бля, чувак, я уже натурально думал, ты топиться пошел! Где тебя носило вообще? Он схватил Глэма за плечи и внимательно оглядел его. — Ежкин-картошкин! — присвистнул Чес. — Выглядишь так, будто тебя гопнули. Туфли не отжали? Глэм вытащил из кармана сто баксов и протянул Чесу. — Ты отжал?! Капец, я тебя испортил! — восхищенно ответил Чес. — Че ты мне даешь, твое же! — Возьми пожалуйста. В счет проживания… И издержки за проблемы. Чес явно не понимал, о чем он говорит. А поняв, сунул купюру обратно Глэму, хлопнул его по спине и повел за собой в ванную. — Вода теплая, остыла, пока я тебя тут ждал, ты не обессудь. На деньгу твою мы тебе нагребем лекарств, может купим курицу и сделаем с нее тебе бульон горячий. Ты пробовал мой бульон? М-м-м-м, это взорвет твой мозг, ты переосмыслишь все бульоны, что ел раньше! Кухня будет свободна какое-то время… Там в общем маман чудить пошла и… Вляпалась там… В общем, полежит немного в диспансере. А мы с тобой, два вольных волка, будем дальше жить, етить-колотить. Хе! Хэй, ты чего?.. Глэм вытер непрошеную слезинку с уголка глаза и развернулся к Чесу. — Прости меня, — негромко сказал он и сглотнул. — Я был не прав. Я признаю все это, да и вообще… Хватит всех вокруг винить. Я сам не подарок. Чес какое-то время смотрел на него с таким выражением лица, будто догадался, с кем встретился его друг. Потом случилось то, чего Глэм никак не ожидал: Чес развел руки, приглашая в объятия. — Иди сюда. Иди-иди, я знаю, что говорю. — Чес, я не думаю, я же мокрый, грязный, да и вообще это как-то… Чес не сдвинулся с места. Глэм не слишком уверенно приблизился и почти тут же оказался в крепком плену объятий. Теплые руки Чеса пригладили его спину. — Ты, Глэм, конечно, иногда ведешь себя как редкостная мудила, — честно заговорил Чес. — Но все же ты через себя переступаешь, как бы ни было неприятно. Респект тебе, дружище. Странно, но в дружеских объятиях Глэм вдруг ощутил то самое чувство детской беззаботности и веры в то, что в будущем все обязательно будет хорошо. Он был в безопасности. Он был дома. — Кстати, уно моменто, мискузи! — воскликнул Чес, отпустил Глэма и нырнул в комнату. Он вернулся с огромной черной футболкой. — Та-дам! Походишь пока в этом. Ты свою одежду все равно до предела изговнякал, так что наслаждайся. Эта ткань во! Не линяет даже если стирать в лаве. Твои дети еще носить будут! А теперь топай мыться. Глэм взял в руки футболку и с благодарностью кивнул. Может, этот мир и не разрушится. *** Глэм проснулся от негромкого стука. Он снял очки, успевшие врезаться ему в щеку, и промокнул отчего-то влажные глаза. На часах было семь двенадцать. Ничего себе… Все это время он спал? Тихий стук в кабинет повторился, и Глэм вышел из-за стола, чтобы поскорее открыть дверь. На пороге его кабинета стоял Хэви. Выглядел он очень нездорово, да еще и синяк под глазом красовался после вчерашнего. Он выглядел ну очень виновато и не мог найти в себе силы признать очевидное. Только грустно-грустно смотрел на папу. Глэм вздохнул. — Иди сюда, — достаточно мягко сказал он и приобнял Хэви. — Ни к чему стыдиться плохого самочувствия. Как насчет сладкого горячего чая? — С шоколадкой? — спросил Хэви, уткнувшись папе лицом в живот. Папа не разрешал злоупотреблять сладким, но раз уж на него накатила сентиментальность, может, он не откажет? — Оставь Ди половину, — со вздохом согласился Глэм, чувствуя, что ему сегодня очень-очень многое предстоит исправить: позаботиться о двух больных детях, извиниться перед Викторией, поблагодарить Чеса, ну и самое главное — помириться с Ди.