Переболеть

— Ну пап, ты же обещал чай и шоколадку! — заныл Хэви вполголоса. Говорить громче не позволяла сильная мигрень. — Я помню, Хэви, — отозвался Глэм спокойно. — Но сперва температура. — А почему ты просто лоб пощупать не можешь? — спросил Хэви без особой надежды. — Ты же видишь, что я не вру! — Вижу, и в школу ты не пойдешь, — легко ответил Глэм, подмечая про себя, что у Хэви даже сил особо нет, чтобы порадоваться этой новости. Плохой знак. — Но мне нужно знать твою температуру точно. Глэм хотел было добавить, что Ди, вообще-то, вытерпел измерение спокойно, но, учитывая события вчерашнего дня, не стал. Вопреки вчерашним пугалкам о ректальных термометрах, Глэм взял вполне себе обычный электронный градусник, который оставил на кухне, когда доставал таблетки для Ди. Когда Хэви умостился на стуле, ворча и кривясь, Глэм бережно придержал сына за подбородок, чтобы установить прибор. Хэви напрягся, когда папины пальцы сомкнулись на его челюсти. Нет, он не боялся прикосновений, вовсе нет, но конкретно такой жест ему не понравился. Тут Глэму вспомнилось, с каким ужасом на него смотрел Ди. В пальцах ощущалась горячая, чуть влажная кожа, а перед глазами вместо слегка недовольных зеленых глаз застыли испуганные голубые. «Ты гордишься, Себастьян? — спросил голос Густава где-то со стороны. — Это ты хочешь видеть в глазах своих детей?» Глэма будто током шибануло. Он почти тут же выпустил лицо Хэви из пальцев, стараясь не выдать своего смущения. Хэви, кажется, ничего не заметил. — Вот так, прижми градусник языком и сиди смирно, пока он не пискнет, — велел Глэм и с легкой укоризной добавил: — И не надо делать такое лицо. Это просто градусник. Хэви тяжко-тяжко вздохнул. Глэм внимательно посмотрел на сына и пригладил его лохматые и непослушные темно-рыжие волосы. Странное у него было чувство, будто все, что он говорит и что он делает, усугубит и без того скверную ситуацию. Как будто он управляет не собственным телом, а как будто он еле ворочает тяжелый штурвал неповоротливого судна, которое несется в тумане прямо на скалы… Верных членов экипажа больше нет. Остался лишь Густав — старый штурман, который сидит на бочке и презрительно наблюдает за Глэмом и его тщетными попытками взять верный курс. Хэви слабо отстранился от папиного прикосновения и испустил еще один страдальческий вздох. Не нравится. Глэм медленно убрал руку. Он что-то сделал не так? Двадцать минут назад Хэви сам лез к нему обниматься, а теперь даже от руки отстраняется. «Мог бы и сам догадаться почему, сынок», — ехидно ухмыльнулся предатель-штурман. «Кажется, у меня разыгралось воображение», — сказал самому себе Глэм, чтобы отогнать прочь все мрачные мысли. Тревожное чувство, однако, неприятно заворочалось где-то внутри. Возможно, он просто себя накручивает. Просто все навалилось: все эти ссоры, все эти детские болезни, его недосып, постоянная предгрозовая духота, все эти волнения… все эти странные сны и воспоминания. Это все очень нездорово! Конечно, разумеется, Хэви просто весь покрыт синяками и ссадинами, вот и вся разгадка. А не то, что он себе напридумывал. Глэм напомнил Хэви про ожидание в три минуты и отошел к кухонному окну. «Какое облегчение, не правда ли? Ты не виноват, Себастьян. Это ведь главное», — продолжал бить набатом по барабанным перепонкам ненавистный саркастичный голос. Игнорировать. Его надо игнорировать, и все будет хорошо. Все под контролем. Ничего смертельного не происходит. Тяжелый корабль идет своим курсом. Так почему же мерзкий голос в голове никак не замолчит? Сейчас Глэм надеялся, что ему удастся помириться с Викторией как можно скорее. Он как никогда нуждался в ее простодушном «не парься». Ее слова помогали верить, что все действительно в порядке. Она — его попутный ветер. Глэм непременно извинится. При первой же возможности. В конечном счете, это же так просто — взять и помириться! Так просто… Глэм выглянул в окно. За стеклом висел плотный туман. Ступи в него — потеряешься с концами, уведешь свой корабль прямиком на мель. Как же хорошо, что все дома. Хорошо, что сегодня точно никто никуда не сбежит. Глэм такого больше не допустит. Он рассеянно вгляделся в сизую пустоту и взялся за подоконник. Хэви говорил, ночью была буря с громом и молниями. Странно, Глэм спал так крепко, что совсем не слышал ни бури, ни грома. Как будто и не было ничего. Разве что, кроме болезненных воспоминаний, оставшихся горьким налетом на пересохших губах. Будто бы мало ему было проблем в настоящем, так и прошлое решило вернуться и напомнить о себе. Много-много лет уже прошло, а воспоминание о той встрече с матерью, как оказалось, все еще способно задеть. «Пора бы уже отпустить, — твердо сказал себе Глэм. — Не будь между нами того разговора, как бы сложилась моя жизнь? Мне стоит быть благодарным за то, что все сложилось именно так. Да, жестоко. Но доходчиво». «Забавно, как по-разному ощущаются две стороны одной медали…» — издевался ненавистный голос. «От Ди никто не отрекался, — просто сказал себе и голосу в своей голове Глэм. — У него нет причин чувствовать себя как я когда-то. Прошлое в прошлом, а то, что происходит сейчас, не имеет к этому никакого отношения. Разве я не люблю мою семью?» Глэм опустил глаза на подоконник. На кактусе Хэви, украшенном игрушечными глазами, проклюнулся бутон. Глэм позволил себе небольшую улыбку. Нечего переживать. Конечно, и в его маленьком раю не без неприятностей: пусть у них с Вики и случаются размолвки, пусть дети и бывают непоседливы, пусть их слова и поступки порой ранят его. Это жизнь. Она такая. И он еще не потерял над ней контроль. Он крепче возьмется за штурвал и выведет ее в нужное русло. «Это просто грипп вмешался в нашу жизнь, — сказал себе Глэм. — Дети поправятся, все будет как прежде». — Пап, градусник пикнул, — раздался сиплый голос Хэви. — Пап? — Да-да… — моргнул Глэм, возвращаясь в реальность. Он снова заговорил привычным певучим «нараспевом»: — Ну что ж, сейчас узнаем, сколько раз в день кому-то предстоит терпеть уколы. — Уколы?! — содрогнулся Хэви и чуть не выронил термометр. Благо Глэм не позволил прибору упасть. Как оказалось, температура была всего тридцать семь с половиной. Глэм искренне понадеялся, что она не поднимется. — Температура есть, но невысокая, так что нисколько, — с легкой укоризненной полуулыбкой заверил Глэм свое перепуганное дитя. — Я заварю тебе сбор. Это будет полезнее чая. Но, разумеется, если ты предпочтешь таблетку или укол… — Пап! — возмутился Хэви, обижаясь, что папа его так бессовестно пугает. — Значит, сбор, — мило улыбнулся Глэм и отвернулся к шкафчикам. В одном из шкафчиков, над плитой, стройным рядом выстроились картонные коробочки. Что-то Глэм покупал при случае, что-то ему дарили. Когда Виктория спрашивала, зачем ему столько, Глэм всегда отвечал: для уюта. Коробочек было много, но все в идеальном порядке, рассортированные чуть ли не по оттенкам вкуса. Глэму нравился порядок даже в таких вещах. Эх, почему же в жизни не может быть так же просто? Он быстро нашел неплохой вариант: липа, шалфей, душица. Очень помогает при гриппе. Шоколадка нашлась в соседнем шкафчике. В свое время особым развлечением Ди и Хэви были ночные набеги на этот шкафчик, за которые они расплачивались больными животами и родительским порицанием. Конечно, Глэм не раз наказывал мальчишек за такое, но их упрямство, изобретательность и командная работа невольно вызывали уважение. Ди потерял интерес к «сладкому шкафчику» пару лет назад. Хэви еще канючил у родителей какую-нибудь сладость, но без разрешения ничего не трогал. Признаться честно, иногда Глэм скучал по их маленьким набегам. Ну, зато животы болеть перестали. Много времени на отвар не потребовалось. Вскоре Глэм опустился за стол с горячим кофе в кружке с пуделями и с отваром в кружке с серебряным орлом и красной надписью «Slayer». Хэви с нехарактерным для больного аппетитом поедал шоколадку. Хоть он и обещал оставить Ди половину, шоколадки делалось все меньше, меньше, меньше… Глэм не стал его останавливать. Пусть ест, раз состояние позволяет. Для него всегда было секретом то, как Хэви откуда-то черпает энергию. Даже в болезнь. Даже после драки. Глэм окинул Хэви внимательным взглядом: куда ни глянь, везде синяки и ссадины. Ну как же он так? Не хочется даже думать о том, как досталось Ди… Глэм бережно убрал рыжую прядку с лица Хэви, осматривая ссадины на его лице. Хэви недовольно вздохнул, оторвавшись от шоколадки, и прикрыл один глаз, когда папа мягко провел большим пальцем рядом со ссадиной. — Хорошо обработано: воспаления почти нет, заживает как надо… Ди обработал? — поинтересовался Глэм и сам не заметил, как слегка надавил на больную щеку. Хэви ойкнул, вывернулся из папиных рук и ухватился за теплую кружку. Глэм напомнил себе быть осторожнее с прикосновениями. — Угу, Ди обработал, — отозвался Хэви и с хлюпающим звуком втянул отвар. — Бе-е, без сахара? Ну вот… — А сам Ди? — не отставал Глэм, на миг прикрыв глаза от неприятного звука. Ругать Хэви он не стал, ибо не ко времени. — И разве за вами не должен был приглядывать дядя Чес? — Ну, он приглядел, — пожал плечами Хэви и сделал еще глоток, но уже не сюпая. — Отвез до дома, компресс мне сделал, даже убедил Ди выпить лекарства и отправиться в постель. — Убедил Ди? — скептически переспросил Глэм. В ответ он получил кивок от Хэви. Глэма слегка кольнуло какое-то не очень приятное чувство. Он точно не мог сказать какое, да и думать об этом не хотел. Отмахнулся от этого чувства, как от назойливой мухи. Ну не отцовская же ревность, ей-богу. — Ну, а раз так, я бы хотел услышать о драке, в которую вы с Ди ухитрились ввязаться, — попросил Глэм. Важно было понять, не придется ли ему иметь дело с администрацией школы. Опять. — Да там такое дело… — замялся Хэви, и Глэм прищурился, понимая, что придется однозначно. — Мы… драться-то особо и не хотели… Но пришлось. Пап, прежде чем ты рассердишься, знай, я четверку за «Вересковый мед» получил! Хэви украдкой посмотрел на папу. Будет ли ругаться? Глэм, конечно, не одобрял драки (хотя бы потому, что дети в них вечно оставались побитыми, да и потому что драка — это лучший способ нажить себе проблемы), но кивком головы велел продолжать. Даже по поводу четверки ничего не спросил. Хотя сей факт он принял к сведению. — В общем, я Мажору в глаз дал, — признался Хэви с лицом кающегося грешника пред лицом священника. Нет, за свой поступок ему не было стыдно. Просто не хотелось, чтоб папа ругал. Особенно сейчас. — Прошу прощения, кому? — переспросил Глэм. Его бровь вновь скакнула вверх. Привычка Хэви говорить об одноклассниках или школьных знакомых исключительно при помощи прозвищ всегда сбивала Глэма с толку. Казалось, Хэви вообще не помнит, как его одноклассников зовут. — Ну Мажору! — вскинул руки Хэви, будто это должно было что-то прояснить. Он айкнул от собственного возгласа, отозвавшегося болью в голове. — Ух-х… Есть у нас такой в школе один еб… — Он поперхнулся ругательством, — нехороший такой человек, он про маму знаешь что сказал?! Глэм слегка вздрогнул от негромкого «ай» Хэви, но тут же взял себя в руки. Он предпочел сделать вид, что не слышал матерную оговорку и позволил Хэви пересказать оскорбление Мажора. Реакция Хэви ему была понятна, но все же он счел отцовским долгом высказаться: — Это похвально, что ты так заботишься о маминой чести, — заговорил он спокойно и серьезно. — Но я такой подход крайне осуждаю. — Потому что драться плохо? — сварливо переспросил возмущенный Хэви. — Нет, потому что ты не умеешь ни выбирать противника, ни драться, — честно ответил Глэм. — К тому же, да, насилие — это не выход. Мудрый человек думает, прежде чем атаковать, а не действует в лоб. — В глаз, — поправил Хэви и опустил голову. Глэм мог поклясться, что заметил озорной блеск в непострадавшем глазе и плохо сдерживаемую улыбку. Ну и как прикажете воспитывать этого ребенка? — Я такой подход не одобряю, — еще раз напомнил Глэм. — И что же, вы с Ди оба ввязались в драку с этим… Мажором? — Не-ет! — нетерпеливо мотнул головой Хэви и быстро понял, что так тоже лучше не делать: голова тут же заныла от боли. — Меня Князь… его брат отловил и хотел головой в унитаз макнуть. А потом Ди пришел такой, заступиться хотел, ну… ну и в общем нам обоим досталось… Закончив свой короткий, но драматичный рассказ, Хэви коснулся кончиками пальцев фингала под глазом и тихонько зашипел. Пальцы Глэма едва заметно напряглись, но он ничего не сделал. — А что же учителя? — спросил Глэм и сделал глоток подостывшего кофе из кружки. Он помнил, какие учителя в школе его мальчишек, и что-то ему подсказывало, что все-таки правда придется снова наведаться в школу. Как оказалось, он попал в точку. Хэви вспыхнул от ярости и с жаром заговорил: — Да им вообще все равно было! — заявил Хэви. — Нас Галина Хуе… — Хэви. — Завуч, — быстро исправился Хэви и заговорил на эмоциях: — Завуч нас с Ди поймала, отволокла к себе в кабинет и орать начала! Мы с Ди сидим, все болит, а она как будто вообще не видит! Ди там вообще чуть дубу не дал! А она орет, орет, орет, орет… Докладной там нам грозилась, ругалась, что мы неблагополучные, а мы вообще-то ничего плохого не сделали! Хэви возмущенно выдохнул и потер больную голову. Эмоциональная вспышка отняла у него последние силы. Глэм абсолютно точно убедился в том, что руководство школы отчаянно нуждается в его повторном воспитательном визите. С тщательной и глубокой проработкой всех спорных моментов. Но это потом, когда дети поправятся. — Уж лучше б Ди ей правда сказал то, что думал, — сбивчиво пробурчал Хэви. — Я понял, почему он так, но… ну… ну лучше бы, вот правда, сказал как есть. — Вот как? И что же Ди сказал? — спросил Глэм, не сводя взгляда с сына. Его интуиция настоятельно твердила, что здесь лучше остановиться. Хэви тоже ощутил, что разговор зашел не туда, а потому все свое внимание уделил кружке отвара. — Хэви? — спросил Глэм, когда пауза затянулась. — Ди не стал с ней спорить, — наконец ответил Хэви, не сводя глаз с мутной жидкости в кружке. — Он с ней просто согласился, а мне сказал, что со взрослыми спорить бесполезно. Какое-то время на кухне было тихо. Глэм сделал глоток из кружки с кофе. Гадость вышла, а не кофе. — Тебя это огорчает? — вдруг спросил Глэм. — То, что он решил не спорить и не впутывать вас обоих в еще бо́льшие неприятности? Хэви поджал губы и кивнул. Его, похоже, даже после объяснения Ди, это малость задевало. И то, что папа его не поддерживал, тоже. — Мы не «неблагополучные», — заявил он твердо. — Я бы с таким даже понарошку не согласился. Потому что это не так! Если обижают то, что тебе дорого, надо до конца стоять на своем. Пусть даже накажут или поколотят. Я лучше с синяками буду ходить, чем вот так, как оплеванный. Глэм какое-то время внимательно смотрел на сына. Наконец он негромко усмехнулся и сделал еще глоток кофе. — Надо же, неудивительно, что за «Вересковый мед» ты получил хорошую оценку, — сказал он с легкой улыбкой. Хэви нахмурил брови и недоуменно заморгал. — В см… В смысле? — спросил он, не понимая, как заучивание наизусть мелодичной баллады вообще связано со всем случившимся. Глэм отставил кружку. — Ты весьма благороден, — ответил ему Глэм. — У тебя твердые моральные убеждения, это прекрасно, хоть и не слишком практично. Честь превыше всего, мой юный пикт? Хэви моментально нахмурился и уткнулся носом в кружку с отваром. — В чем дело? — спросил Глэм, склонив голову. Хэви сделал несколько глотков горького отвара и хмуро посмотрел на папу. Брови сдвинулись, а здоровый глаз смотрел с возмущением и обидой. — Я не как пикты, — твердо сказал Хэви. — Я бы никогда не допустил, чтобы Ди погиб за какой-то тупой мед или… что-то такое. Нет вообще ни одной идеи, за которую кто-то из твоих близких должен мучиться. Да, Ди придурок, вечно обзывается и поучает, но… это мой придурок, НАШ придурок! — Хэви, смысл баллады вовсе не… Хэви…. Хэви сердито шмыгнул носом и быстрым резким движением вытер уголок глаза. Это не сильно помогло: в глазах уже собрались слезы, сдерживать которые Хэви был не в состоянии. Он с упрямством пытался стереть дурацкую соленую влагу и не показывать папе слезы, но потерпел полное и бесповоротное фиаско. — Не смотри, пап, — всхлипнул Хэви, все еще пытаясь не реветь. — Иди сюда. — Глэм придвинул стул ближе и бережно, чтобы не потревожить многочисленные синяки, он приобнял Хэви и пригладил вздрагивающую спину. — П-пап… — Все хорошо, — шепнул Глэм, мягко покачивая Хэви. — Тише, тише… Надо же, я думал, что все мои милые плаксы уже выросли. — Ч-чего… дра… дразнишься? — пробурчал Хэви сквозь слезы. Он вцепился в папину майку обеими руками. — Я не хотел, чтобы у Ди были проблемы, не хотел!.. — Тш-ш… — шепнул Глэм. Он все еще гладил дрожащую спину. — Ну что ты такое говоришь? Конечно же ты не хо… Глэм замолчал на полуслове. До него наконец дошла вся ирония происходящего. Штурвал больно ударил по рукам и завертелся, разворачивая случившееся под новым углом, о котором Глэм даже не задумывался. Его как будто окатило ледяной водой. — …не хотел, — закончил Глэм и чуточку крепче обнял Хэви, ощутив, как странный холодок ползет по спине. — Не надо так расстраиваться. Все будет хорошо… *** Глэм тихонько прикрыл дверь в комнату Хэви. Измотанному слезами ребенку, к тому же напичканному лекарствами, сейчас лучше поспать, так он считал. Глэм прихватил поудобнее все те грязные вещи, что он собрал в комнате сына, и направился вниз по лестнице, в ванную. Совесть подсказывала, что надо бы зайти к Ди, но… Лучше не сейчас. Надо вещи выстирать. И на завтрак ничего не готово. А уж сколько работы Глэм должен был выполнить за вчерашний день! Откровенный разговор — это дело важное, нельзя так просто заявиться и действовать в лоб, он же сам этому учит Хэви. Да и вообще… «Почему я вырастил такого труса?» — презрительно бросил Густав из пустоты, отчего Глэм чудом не споткнулся на последних ступенях лестницы. «Недолго ты меня растил, отец». Глэм дернул головой, отгоняя наваждение, крепче перехватил грязные вещи и продолжил свой путь в ванную. Ему не нужно было смотреть на руки, чтобы понять: подрагивают. Неужели он… боится? Глэм вошел в ванную, где начал разбирать грязные вещи. Среди обилия черных маек и футболок, различать которые мог только стирающий и гладящий их Глэм, он обнаружил еще одну. Растянутую, все еще пахнущую дешевыми шариками от моли, явно мужскую. Глэм вытащил ее на свет и расправил. Как наяву он слышал бодрый голос: «Та-дам! Походишь пока в этом. Ты свою одежду все равно до предела изговнякал, так что наслаждайся. Эта ткань во! Не линяет даже если стирать в лаве. Твои дети еще носить будут!» Футболка Чеса. Глэм печально улыбнулся, ведь мог узнать ее где угодно. Она была их маленьким символом мира, и вот судьба принесла ее сюда, на дно бельевой корзины, куда ее с остервенением затолкал Ди. Хах, «твои дети еще носить будут», да? Он вспомнил, как стоял у трейлера Чеса и вслушивался в голоса… — Да брось, дядя Чес, ну отстой выходит, — пробормотал Ди за стеной трейлера. Глэм знал, что это неискренние слова. Он понимал, что его урок запомнился Ди более чем хорошо. Не сами три минуты. То, что за них было вынесено. — Да кто тебе сказал? — хохотнул Чес. — Смотри, как малышка Габриэль тебя любит! Давай, эту струнку дерни. Тык сюда, сюда, потом сюда. «Зря стараешься, Чес. Ди это не интересно и не нужно, иначе он бы не сдался, — с горечью думал Глэм, все еще прислушиваясь. — Я знаю своего сына лучше тебя, для меня это очевидно». Ди ведь не нужна музыка, чтобы выживать в жестоком холодном мире, где удачный концерт или щедрый прохожий во время игры на улице решают, будешь ли ты сыт сегодня вечером или уснешь под урчание живота. Глэм был действительно счастлив тому, что Ди не нужно проходить через все эти трудности. «Не потакай, Чес. Это лишнее». — Да не получится, ну! Даже эту… Так говоришь, будто у меня что-то выйдет… — отозвался Ди негромко и даже как-то устало, но улыбка уже явственно проскальзывала в его голосе. И этого призрака улыбки было достаточно, чтобы у Глэма зародилась маленькая тень сомнения. «Может, все-таки, хоть немного ему это небезразлично?» *** Остановившись на грязной кочке Ди посмотрел на Чеса. Очень серьезно он произнес: — Спасибо, дядя Чес. Что-то внутри Глэма неприятно кольнуло. Когда-то давно он и сам выражал Чесу всю свою благодарность. За кров. За еду. За маломальские удобства. За одежду. За заботу. Благодарность за то, что помог начать жить по-настоящему… Глэм бережно уложил футболку в стиральную машину, к остальным вещам, и выпрямился, заглянув в зеркало. В голове остался звенеть все тот же вопрос, от которого он отбивался как мог все эти полтора дня: — Может, твой сын тоже хотел бы начать новую жизнь? — спросил за него Густав, неупокоенный призрак сомнений. Густав смотрел на него из широкого зеркала: такие чужие, но в то же время до боли знакомые голубые глаза, обычно прищуренные от презрения, смотрели снисходительно, точно не взрослый человек стоял перед ним, а запутавшийся юнец. Глэм помнил этот взгляд. Это было нечто давным-давно утраченное. Он уже не знал, додумывает ли он это или помешался окончательно. Густав продолжал: — Понимаю, Себастьян. Это нелегко принять. Ты ведь так ради них старался. Строил свою… семейную лодку. Ты неплохо начал, надо отдать тебе должное. Себастьян, мы все обещали себе, что будем лучше, чем наши отцы. И к чему мы в итоге приходим? Приходится быть жестче, чтобы дети слушались. Это ведь для их же блага. Мир не будет так снисходителен, как мы. — Не нужно сравнивать, — устало попросил Глэм и отвернулся. — Есть вещи, которые я тебе простить не могу. Ни один адекватный человек не может и не станет. Не нужно больше поломанных судеб. — И нет ничего, за что бы ты был благодарен? — усмехнулся Густав. Глэм долго молчал. Наконец, не поворачиваясь, он заговорил вновь: — Ты был другим. У тебя не было этих ужасных усов, и ты улыбался, когда мы с Лидией разыгрывали сценки на Рождество, — заговорил Глэм, не тратя силы на улыбку. — А еще ты как-то раз взял меня с собой на охоту. Мне было пятнадцать, я так волновался, не мог заснуть, я надеялся убить самого большого кабана. Чтобы ты гордился мною. Мы долго бродили по лесу, и в какой-то момент я услышал шорох в кустах, которого ты, кажется, даже не замечал, но не придал этому значения. Огромный кабан выскочил из-за кустов и бросился на меня. Я даже не подумал о том, чтобы убежать. Ты говорил, как непросто убить кабана, называл их лесными демонами… Но прогремел выстрел, и туша упала прямо к моим ногам. Я и понять не успел, что случилось. А ты посмотрел на меня и бросил: «Ну и бездарный же из тебя охотник». И отвернулся. С тех пор охота мне разонравилась. Глэм усмехнулся и развернулся к зеркалу. — Кто знает, может, я был недостаточно серьезен, считал охоту веселой игрой, и тем самым оскорбил тебя. Может, тебе не хотелось, чтобы я позорил тебя. Может, было нежелательно, чтобы твой прямой наследник оказался на рогах у кабана. А может, просто может быть, ты искренне за меня испугался. Я не знаю. И никогда не узнаю. Но за это я благодарен, — сказал он. — А твой сын будет тебе благодарен? — спросил Густав. Глэм не успел ответить. За дверью послышались негромкие шаги. Ручка со скрипом повернулась, и в ванную заглянул Ди. Боже, как он выглядел… Что-то больно екнуло внутри у Глэма, когда он увидел сына: лицо пересекал фиолетовый след от удара обо что-то твердое, губы разбиты, а у левой ноздри темнеет остаток запекшейся крови. Ди, опомнившись, тут же прикрыл нижнюю часть лица ладонью, но Глэм уже успел все разглядеть, включая еще большую бледность. Ди сдвинул брови и весь нахохлился. Острые плечи напряглись. Глаза сияли нездоровым блеском. «Не так должны выглядеть дети хороших родителей», — промелькнуло в голове у Глэма. Ди сипло буркнул что-то вроде «зайду попозже» и быстро ушел, даже дверь не закрыв. Глэм понимал, что ему надо идти за ним. Он видел цель, он видел курс, но штурвал его более не слушался. Окончательно застрявший в мертвом штиле сомнений, Глэм просто не смог сделать и шагу. «Ди…» *** Виктория сидела на кухне и курила. Она глубоко вдохнула сигаретный дым и медленно выдохнула. Пора бросать: нормальные сигареты делать перестали, одно говно осталось по цене золотого слитка, да еще и с картинками мерзотными на упаковке. Однако если бросить сейчас, то в ближайшее время она точно убивать начнет. Внутри Виктории неприятно зудело плохое настроение, которое едва-едва заволакивала едким вонючим дымом противная сигарета. Виктория с силой вдавила оставшийся фильтр в пепельницу и потянулась за новой сигаретой. Повертела ее в пальцах. Нет, вот как так вообще получилось, что ОБА ее ребенка слегли с гриппом? Сезон дождей, все нормальные дети болеют простудой, а не вирусной дрянью! «У всех дети как дети, а у меня вункир… вундындыркинды», — подумала она невольно. О, конечно Ди можно было причислить к вундеркиндам! Особенно после того, как он, больной, решил рвануть хер знает куда. Они утром разговаривали. Виктория спрашивала зачем он это сделал. Не сознается. Либо отмалчивается, либо тему переводит. Сказал, Хэви тоже заболел. Замечательно… Замечательно, черт побери. Доверила ребенка мужу, называется… И почему Глэм просто не может признать, что накосячил? Ух, попадись он ей на глаза… — Доброе утро, — негромко донеслось из дверного проема. Виктория отложила пачку сигарет. Ну, что называется, помяни черта. — Ага, — отозвалась Виктория, сразу подмечая, что Глэм сегодня какой-то необычный. Не выспался опять что ли? Не без язвы Виктория спросила: — Как спалось в кабинете? — Давай вместе приготовим детям суп? — попросил Глэм, игнорируя вопрос. Викторию это малость покоробило. Ишь, какой важный курица! — Знаешь, — фыркнула Виктория, — Ты давай уж сам. Ты же у нас тут самый умный и лучше всех знаешь, что делать. Виктория поднялась со своего места и двинулась мимо Глэма к выходу из кухни. Ей хотелось принять утренний душ и вычистить зубы, пока Ди не занял ванную. — Нет. Виктория остановилась и вопросительно подняла бровь. Глэм стоял все так же неподвижно. — Что — «нет»? — переспросила она. — Я не знаю, что делать, — сказал Глэм и поднял на нее глаза. И говорил он будто и не о супе. Виктория хотела бы сказать многое. И все невысказанное застряло где-то в горле при одном только взгляде в эти глаза. «Господи, если ты есть, за что ты так жестоко меня наказываешь? Я думала, я мать двоих детей, но уж никак не троих! Любой, кто говорит, что у меня полон дом умников, даже не понимает, с какими дураками мне на самом деле приходится возиться», — невольно подумала Виктория, ощущая, как ее сердце наполняется особенной теплотой по отношению к этому великовозрастному беспомощному дурачку. — Вымой овощи, — велела она. — А я пока душ приму. И хватит смотреть на меня как побитая собака. Папаша, блин. *** Обычно Глэм прекрасно справлялся с готовкой. Нож в его руках просто порхал по доске, оставляя идеальные кубики-дольки-кусочки-колечки-еще-черт-знает-что. Сегодня же Виктории уже второй раз приходилось останавливать Глэма, потому что он, витая в облаках, вот уже второй раз резал пальцы. — Ты сейчас с кухни нахрен выйдешь, — ругнулась Виктория не столько от злости, сколько от досады. — Прости. — Дай сюда руку, — велела Виктория и сунула кисть руки Глэма под проточную воду. Глэм поджал палец с уже налепленным пластырем. — Прости. — Другие слова забыл? — ехидно спросила Виктория. Она промокнула пострадавшую руку салфеткой и залепила вторую ранку. — Мда. Мда, Глэм, МДА просто! Нахрена ты вообще левой рукой резать взялся? Ты ж правой обычно режешь. — Я задумался. Виктория протяжно вздохнула. И в самом деле дурачок. — Значит, ты свое мнение после нашего разговора все же изменил… Что так? Глэм ничего не ответил, только пригладил пальцем складочку на пластыре. А что тут было сказать? — Чудик ты. С планеты отбитых чебурашек, — подытожила Виктория. — Уж не знаю, как тебе теперь овощи доверять. Будет у детей суп с пальцами. Как у этого… Ганнибала Лектора. — «Лектера», Вики, — поправил Глэм, и уголки его губ чуть приподнялись. — Одна сатана, — тряхнула косой Виктория. — Курицу вариться закинул? А, все, вижу. Лимон достань еще, а то я думала, твоей кислой мордахи хватит на целую кастрюлю. Туман за окном отступил. На кухне стало жарко-жарко от плиты и от того, что Виктория бодро шагала от шкафчика к холодильнику, от холодильника к плите, от плиты к тумбе, а от тумбы снова к плите. Мрачные думы, однако, все еще преследовали Глэма. Все смешалось, все сомнения, все выводы, что он сделал. Вот она какая — каша в голове. Все это не осталось незамеченным для Виктории. Она помешала суп в кастрюле и попробовала немного. — Помнишь ягодный пирог? — вдруг с усмешкой спросила Виктория. Глэм удивленно моргнул, возвращаясь в реальность. Вики снова принялась помешивать суп. — Лет семь или восемь назад, — напомнила Вики. — Они решили сварганить нам пирог, но пересрались между собой в процессе. У обоих все волосы оказались в муке, и… — …они начали смывать ее водой, и залепили себе волосы тестом, — вспомнил Глэм. — Мы целую вечность вычесывали из их волос тесто. А еще они выбирали косточки из ягод… — …и перемазались в соке, — хохотнула Вики. — Кухня выглядела как место преступления! А сами они как серийные маньяки. Мне казалось, легче новых родить, чем этих отмыть. Пока я скребла их мочалкой… — …я отмывал кухню, да, — кивнул Глэм, чьи уголки губ снова поползли вверх. — Они ухитрились даже потолок запачкать. Конечно же, они без спросу воспользовались духовкой! — Да ты чуть не поседел, когда узнал! — Виктория усмехнулась и отложила ложку на подставку. — Но какими же гордыми выглядели эти сорванцы… Глэм тепло и искренне улыбнулся. — Это был очень вкусный пирог. Напомни, почему они вообще решили его испечь? — Хочешь сказать, что правда не помнишь? А я потому-то и вспомнила, между прочим. На, попробуй, соли достаточно? Глэм заправил волосы за ухо и попробовал с поднесенной ложки суп, слегка остуженный Викторией. Она придержала руку под ложкой. — Да, но я не… — До Глэма начало доходить. — День Отца? — Ха, Бинго! — хохотнула Виктория и слизнула с ладони упавшую каплю супа. — На День Матери они вылизали весь дом сверху донизу. Идеальный подарок, я считаю. Хех, но я все время вспоминаю, как ты терпеливо объяснял им, как надо готовить этот чертов ягодный пирог. — Я до сих пор помню, как внимательно они слушали… — сказал Глэм и вновь поправил волосы. Перед глазами вновь возникли его впечатленные мальчишки. С каким блеском в глазах они следили за каждым его движением и как ловко повторяли. — Все было так просто, когда они были младше… — Да уж, та же хуйня… — вздохнула Виктория. — Выросли, и теперь хрен поймешь, че им вообще надо! Глэм, каким ты был в их возрасте? Глэм несколько печально усмехнулся. Ди задавал ему тот же вопрос, и лишь сейчас он мог ответить: — Не знаю. В их возрасте меня еще не было, — ответил он загадочно. — Нате-выньте, а кто ж был-то? — по-доброму усмехнулась Виктория. — Или ты в этом возрасте еще не десантировался на землю со своего космического корабля? — Мы, вроде бы, сошлись на том, что я вампир? — задрал светлую бровь Глэм. Виктория ласково пихнула его под локоть. — Ах да, я обещала… — Она убедилась, что никто из детей не подслушивает, — …вогнать тебе осиновый кол в какое-нибудь интересное место! — В сердце, — улыбаясь, напомнил Глэм. Виктория негромко зафыркала от смеха. Просмеявшись, она ласково пихнула его под локоть. — Ага, короче, я это все к чему… — заговорила она. — У нас классные дети. Непоседливые чутка, да и не все унаследовали мой острый ум… Не обижайся, Глэм. Но мы вырастили их неплохими ребятами. Ну, что скажешь? Глэм внимательно посмотрел на Викторию. Кажется, теперь, когда прежний рулевой встал за штурвал, их корабль рано или поздно должен был прийти в родную гавань. — Я согласен, — улыбнулся он.