to the one that you love(d)

— Каждый раз удивляюсь тому, — Хината ведет расслабленной кистью руки по порослям травы ей по пояс, — насколько здесь все по-прежнему. Итачи отводит взгляд куда-то в даль нескончаемого зеленеющего полотна поросли. На линии горизонта стык неба цвета августовского вечера и поблескивающей в лучах уходящего солнца травы. Все и в правду осталось точно таким же, каким оно было тогда, когда Хинате было десять. Когда она с энтузиазмом собирала букеты и находила самое искреннее счастье в совокупности ароматов разных растений. — Так интересно, Итачи-сан, — продолжает она, обводя взглядом бескрайний простор синеющего вечернего неба. — Интересно смотреть на мир новыми глазами. — Отчего новыми? — ради продолжения ее речи задал вопрос Итачи, отчетливо понимая, почему же в Хинате все переменилось. Школа жизни, суровая и жесткая, она воспитала в Хинате воина. От каждого отточенного и изящного в своей безманерности и сосредоточенности действия веяло непоколебимой и спокойной уверенностью. Хината разучилась быть хрупкой, и даже во взгляде сталь, что почувствовалась с первых секунд встречи… Даже обращенная к Итачи готовность обороняться. Ему бы хотелось, чтобы недоверие оказалось лишь маскировкой ее духа воина и решимость в любую секунду выхватить кунай из ножен. Ему бы хотелось, чтобы рядом с ним она снова могла не притворяться, а была той, кем является глубоко внутри, где-то под доспехами, ее мягкое и хрупкое нутро защищающими. — Пейн-сама жалел меня. Я через многое прошла, однако его тренировки предполагали от меня гораздо большей выдержки, — Хината ведет плечом и слегка стыдливо опускает взгляд под ноги. — Но ни разу за свои тренировки я не причинила вреда ни одной живой душе. — Как? — у Итачи вырывается это невольно совсем. Его собственное неверие в гуманные методы Пейна не давали ему покоя на протяжении пяти лет, а тут «не причинила вреда». Каким же образом его тренировки, в таком случае, оправдали его философию? — Как Пейн поступился своими принципами? Хината коротко пожимает плечами. Замирает на мгновение и тянется к неяркому цветку, отросшему на высоком тонком стебле. Бережно внезапно его сжимает в ладонях, едва заметно глазам Учихи прячет у сердца в длинный оставленный вырез плаща. — Наверное, вам спокойно, когда никто не доставляет сложностей, — в ее тоне мягкая и незлая усмешка, а где-то в интонации досада, возможно, не особо тщательно скрываемая. «А сейчас я снова здесь, и вновь буду вам докучать, Итачи-сан». А Итачи и рад. Хотя бы малейшее допущение проблеска человеческой хрупкости сквозь ее броню — и Итачи почувствует простое счастье. Постыдная нужда в человеке рядом, не в воине, не в защитнике, не в шиноби. Разве об этом должен мечтать стойкий вопреки всем тяготам жизни боец? Разве должна под всей жесткостью Учихи биться в искалеченном сердце болезненная нужда в тепле? — Докучал только Дейдара, — уголок рта дергается в непроизвольной усмешке, Хината это замечает, улыбается тоже, потому что вряд ли найдет, что ответить, а Итачи… отчего-то не может поверить в происходящее. Отчего-то ему Хината напротив, — тот долгожданный подарок, та реальность, которая ускользнула от него с явным исходом на непременную гибель под проливным ливнем обители Пейна, — она в новинку, словно диковиный в этих изученных вдоль и поперек районах зверек. Итачи ищет в ее глазах что-то, кроме абсолютного, заданного и выточенного спокойствия, непрошибаемого — сквозь него невозможно иных чувств различить, но Итачи ищет в них приют обезумевшему желанию вырваться из стальной брони и стать человеком. Хотя бы на миг. — А вы? — внезапно спрашивает Хината. Попутно пропускает меж тонких пальцев на высоких стеблях цветы, срывая их и вкладывая в другую ладонь. — Я не слышала ничего после новости о смерти вашего напарника. Я испугалась тогда, думала, что и вы пали в том бою… Пейн-сама приходил к вам, но он не брал меня. Хината опускает взгляд, и между ее бровями едва видный залом. — Это был первый и последний раз, когда я просила его о чем-либо. Просила отправиться с Пейном, чтобы убедиться, что Итачи жив. Неоглашенный и незамысловатый смысл слов Хинаты. Они вдруг делают былое существование чуть менее бессмысленным. — Я бы не сказал, что геройствовал здесь. Выполнял приказы лидера и тренировался. Тренировал гендзюцу. — Не сомневаюсь, что у вас непревзойдённый навык, Итачи-сан, — без лишнего лукавства и с едва различимым восхищением улыбнулась Хината. На губах Итачи непроизвольно скользнула тень улыбки, но Хината обратила свое лицо к небу, отвернувшись. — Я всегда мечтала о том, что когда я повзрослею и пройду трениовки Пейна-самы, мы вновь встретимся вот так вот. Что-то болезненно пронзило заледеневшее сердце. Это неправильно и так быть не должно. Утешилась ли боль от пронзающего одиночества? Стало легче сейчас, но будет ли легко потом, когда… Когда несправедливый рок снова ткнет Итачи, словно маленького щенка, чтобы он выучил. Вызубрил. Выстрадал. Нет ничего вечного. А он уже привязан так, что клещами из сердца не выдрать ее теплой улыбки, тепла, разливающегося в глубине глаз с водянистой оболочкой и едва заметным замыленным зрачком. — Не разбрасывайся словами о мечте, — избавляясь от едва не проявившейся внешне радости, словно детской, произносит Итачи, отрывая взгляд от принцессы Хьюга. — Мечта — это то, ради чего жизнь ты будешь готова положить свою в миг, и, если надо будет, не только свою. Понимаешь, Хината? Она молчит. Перебирает незамысловато собранные в букет мелкие цветочки на длинных стебельках. Смотрит под ноги, может, осмысляет. Может, в забвении размышляет о чём-то своём и совсем не важном. Но она поднимает глаза и говорит совсем серьезно с неким вызовом, и даже во взгляде нет ни грамма теплоты, что прослеживалась там раннее. — Вам ли знать, Итачи-сама, на что я бы готова была пойти ради всего того, что вновь я имею сейчас. И если был тот самый переломный момент, который сдвинул глобально все его представления о мире, то Итачи не подвергается сомнениям. Этот момент — и это сейчас. Ему нечего сказать. А Хината видит. Она и без бьякугана видит все, что Итачи так тщательно хочет скрыть. Ее губы сомкнуты, на лице нет ни тени эмоций — Хината молча скользит взглядом по лицу Итачи. Он сходит с ума, если действительно замечает, что ее взгляд останавливается на губах. Панацея. Но Хината молчит. Возвращается к глазам, сканирует, внимательно изучает. Наконец, размыкает губы. — Не шевелитесь, Итачи-сан. Аккуратно выуживая белый цветок, что мирно покоился внутри ее плаща, она плавно сажает его куда-то под самодельную резинку, слабо оплетающую волосы чуть ниже плеч Итачи. Бережно собирает выбившиеся пряди, кончающиеся едва выше линии пояса. Невесомо переплетает растрепанный хвост, в довершение украшая крепление бледным цветком. — Я думал, что вы уже выросли из этих глупых игр, Хината-сама, — хмыкает Итачи, абсолютно радуясь тому, что Хината, стоящая позади, не видит мягкую и впервые за долгое время искреннюю улыбку на его губах. Хинате не обязательно видеть его лицо, чтобы понимать, что она угодна делать все, что пожелает — он ее. Целиком, полностью. Подчиняющийся такой уродливой потребности быть нужным, калечащей его стойкость. Калечившей его душу на протяжении лет, где не было маленькой наследницы Хьюга.