to the one that you love(d)

Он рывком приподнимается на локтях. Беспокойный глубокий сон, под утро захвативший разум, сбил с толку совсем, выветрив из гудящей головы произошедшее накануне. Итачи менее всего желал обнаружить за спиной мирнодремлящую ученицу, однако слишком быстро в его памяти восстанавливается вчерашний вечер. С расслабленных губ срываются мерные выдохи, а ресницы слегка подрагивают. Хината спит, и что Итачи обнаруживает нехотя, не доверяя своим тактильным ощущениям — ее пальцы слабо переплетены с его. Как же желал Учиха отмотать время на несколько часов назад, когда он, убедившись в том, что Хината находится в глубоком сне, изучал ее лицо. Разглядывал так внимательно, что образ ее в подсознании глубоко и навсегда запечатан теперь. Зрение, с каждым днем ухудшающиеся и изредка дающее проблески удачного фокуса на предметах, вчера не подвело. Он изучил вдоль и поперек ее девичье лицо. Итачи не хотел думать о том, что он сам вложил ее маленькую горячую ладонь в свою, как мантру повторяя про себя: это сон, завтра все вернется на круги своя. Это был не сон. Пора приходить в реальность. Пора приходить в себя. Словно бы Пейн-сама не утруждает Итачи, вешая на него тяжелые миссии. Словно бы заняться ему больше нечем, кроме как играть в опасные игрушки со своей ученицей. Так или иначе, с холодной головой погружаясь в привычный ритм жизни, позабудется рыданиями вырывавшийся из груди болезненный страх одиночества, которое так и наровит поглотить с головой. То, чего не должен бояться Итачи и то, на что шел он, занося кунай над родителями, проживающими последний вдох — одиночество. Нет, он не вырос совсем. Разве нужно будет сильному шиноби нуждаться в том, чтобы его ждали? Стимул возвращаться с миссии каждый раз? Нет. Но у Итачи стимул есть. Он старается не глядеть на Хинату, покидая покои. Так или иначе, все это лишь останется вчерашним сном и не более, и сегодня же все вернется на круги своя.

***

Можно ли назвать своеобразным отдыхом отсутствие миссии? Можно, и Хината этому счастлива не менее, чем хорошей погоде. Благодаря двум стечениям обстоятельств, перспектива тренировки на свежем воздухе приносит приятное расслабление. Просыпаться, зная, что тебе некуда спешить — лучшее, что можно придумать. Хината чуть концентрирует чакру, что удается не без усилия. В соседних покоях пусто, чакры Учихи не ощущается. Тревожно царапают подкорку вчерашние события, однако все, что произошло вчера, никаким образом не препятствует тому, что все с легкостью забыто сегодня утром. Хината сосредотачивает чакру, активируя бьякуганы, и сканирует округу. Итачи поблизости не видно, но в нескольких десятках километров слабо, словно миражом — ореол его чакры и смазанные движения, которые в силу дистанции непросто разглядеть. Чуть более напрягши глаза, Хината устремила взгляд все в ту же точку, усиленно фокусируясь на знакомой фигуре. Итачи мирно дремал, или же просто, прикрыв веки и облокотившись на широкий ствол дерева, отдыхал. Сосредоточенность, и даже в расслабленном, слегка тронутым наслаждением единения с природой, лице. Есть ли моменты в жизни Учихи, когда он действительно расслабляется? Видимо, задание не требует усиленной концентрации, раз Итачи позволяет себе подобную роскошь и наслаждается лучами солнца сквозь призму легкого дуновения прохладного ветра. Достаточно шпионить за напарником, подумалось Хинате, прежде, чем она с усилием сконцентрировалась на тренировке. Пора приступить к работе над собой. Почему он убежал так рано по утру без острой на то надобности? Кунаи летят в разные стороны по импровизированным мишеням. Почему он не позвал ее с собой, неужели теперь ему было противно думать о ней? Сюрикен отскакивает от булыжника и в мгновение отражается вторым. Избегает? Продолжать тренировку в таком духе слишком тяжело. Буквально невозможно сосредоточиться на работе, пока в голове навязчивой и раздражающей мыслью Итачи-сан. От чего хочется настигнуть его и заговорить о том, что для него значила вчерашняя ночь? Мысли так по-глупому заставляют залиться краской, отгоняемые и отвергаемые всеми силами. Однако, взглянуть еще раз так хочется… Даст ли это понимание? Нет. Даст ли это ответ на вопрос, от чего Итачи вдруг настолько обнажил перед напарницей всю свою тревогу и боль? Нет, вряд ли хоть что-то, кроме изящным безразличием на лице спокойствия она найдет в Учихе. Однако к собственному удивлению, не находит Итачи и вовсе. Нигде в округе и радиусе, на который способен бьякуган при самом энергозатратном использовании чакры. Куда он мог исчезнуть?

***

Осталось совсем немного времени, он рискует. Первое, что болезненно и монотонно пульсирует в голове после неприятного пробуждения. От запаха сырой земли и сухой пыли, оседающей словно в самих легких, кружится голова. Тошнит от запаха не меньше, чем от пережитой телепортации на несколько тысяч километров. Итачи разминает шею, приподнимаясь на локтях. Негоже терять время и, едва дыша, лежать в пыли дорожного грунта. В этот раз телепортация далась гораздо сложнее, чем в прошлые. Спешно сворачивая свиток с печатью, Итачи подмечает, что его отбросило гораздо дальше, чем полтора месяца назад. Ему предстоит часовая дорога до города, виднеющегося на горизонте мрачным пятном. Ни одного растения. Ни одной живой души. Пыль, столбом стоящая над широкой дорогой, и на горизонте виднеющаяся конструкция города-крепости, о котором, вероятно, не упомянуто ни в одной карте. Дома, между которыми расстояние в пару метров, плотно скомплектованные в одну конструкцию, соединенную бесконечными извилистыми трубами, хитросплетениями проводов. Конструкция города-крепости настолько высока, что верхушка скомплектованного построения упирается в густой смог, стоящий над поселением вне зависимости от погоды. Постройка на горизонте угрожающе возвышается и отбрасывает мрачную тень на несколько сотен метров. Прежде, чем Итачи ступил в проекцию мрачного силуэта «города», не без усилий исполнил технику призыва. Чакры не осталось от слова совсем, и надежда была лишь на стабильность состояния, благодаря которой он все еще жил. Птица с размашистыми антрацитовыми крыльями опустилась на поданное запястье. Не опрометчиво ли обманывать ее, зная о возможностях ее глаз? Без сомнений. Здесь точно его не найдет ни один шиноби, тем более Хината. Ворон, сверкнув мрачно алеющими глазами, скрылся за горизонтом, соединяющим хмурое серое небо и грунтовые разровненные поля без единой травинки и без чего-либо, кроме извилистых небольших коряг и валунов. Времени остается не так много. По прибытии к своеобразным воротам в конструкцию слепленных домов, Итачи удалось морально подготовиться к тесноте и путанице между снующими людьми и узкими, давящими стенами. Так или иначе, ему нужно лишь противоядие. Лекарство, наркотик. Как угодно. Переступив через ползущие по земле облезлые трубы, Итачи оказался в толпе шумно галдящих людей. То, что в нормальном понимании нарекается улицей, составляется узким проходом длинной метров в пять. Уходящие под небо строения возвышались по обе стороны, но даже подняв голову невозможно было увидеть неба за густым переплетением проводов. Бедняки сновали туда-сюда, а по трубам, проходящим едва не над самой головой, то и дело пробегали босоногие дети, перепачканные в пыли. Обхватив предплечья руками, Итачи в сотый раз пожалел, что оставил плащ в «родном и привычном мире», отправившись на этот богом забытый комок из металла, людей и отвратеительных запахов. Плевать. Виски сжимает в тиски какофония звуков, не доносящихся, казалось бы, только из-под земли. Разноцветные мелькающие перед самыми глазами пятна и резкие наплывы образов, на которых иногда удается сфокусироваться измученным глазам. — Вы уже здесь, Итачи, — Учиха вздрагивает от неожиданности того, что кому-либо здесь известно его имя. Чуть успокаивается, вынужденно расходуя чакру для того, чтобы вглядеться в лицо. Оно оказывается знакомым. На ее губах подобие улыбки. Уродливо оскалившиеся разномастные псы, окружающие ее, разнородно лают, не давая возможности подойти. Девушка щелкает пальцами, не отвлекая взгляда белесых глаз от Итачи. Взгляд слепых глаз не пугает, но он непривычен, отчего по телу пробегает мелкая дрожь. Она без труда забирается в обшарпанную оконную раму, предварительно запрыгнув на кем-то оставленный у окна плотно перешитый наполненный мешок. Итачи следует за ней, уязвлённо озираясь, скорее по привычке. Помещение с потолком едва не в рост ста семидесяти сантиметров Учихи, тусклый свет единственной горящей лампы и крысы, которые тут же захватывают внимание собак. Итачи поленился пересчитать, но псов было не менее десятка. Девушка наощупь, но проворно последовала к крутой лестнице. От запаха гнилой древесины ком, отступивший от горла, вновь дал о себе знать. Наконец, изловчившись преодолеть череду узких помещений, наполненных запахами плесени, сырости и готовящейся на газу еды, они оказались в нужном месте. Два пса, которые помогали слепой передвигаться, настороженно косили на Итачи заплывшие глаза. — Вам нужно как и обычно? — Девушка перемялась с ноги на ногу. После поспешного согласия она запустила руку в выдвижной ящик на стеллаже во всю стену, заваленный пособиями, книгами и бумажными склейками. — Прочтите. Наконец, она выудила небольшой комок пергамента, и протянула Итачи. Развернув клочок и бегло взглянув на название, Итачи коротко выдохнул. То, благодаря чему он ненадолго продлит иллюзию стабильного физического состояния. Протянув небольшой мешочек из сетки, наполненный нужным числом купюр, Итачи, наконец, мог со спокойной душой отправиться домой. Это на четыре месяца вперед. Должно хватить. — Сколько понадобится в следующий раз? — робко поинтересовалась девушка. — Следующий раз, — эхом отозвался Итачи, это никогда не заставляло его задумываться. Но вопрос застал в расплох: сколько нужно препарата будет в следующий раз, чтобы он умирал чуть медленнее? — Сколько осталось мне, Кира? Девушка опустила веки, прикрывая испещренные алыми капиллярами белки. Треснутые уголки губ опустились. — Около семи месяцев, по моим подсчетам, Итачи. — Отчего ты здесь? — этот вопрос, видимо, не задавался целительнице прежде. Ее светлые, оттого незаметные, словно прозрачные брови нахмурились, и она вновь уставилась невидящими глазами на Итачи. Она долго, словно бы сканер, «смотрела». Пустые глаза. — Оттого, что здесь мой приют, Итачи, — помедлив, ответила она. Смиренно опустила голову, и на ее губах улыбка покорная, эмоция удовлетворения, застывшая, кажется, много лет назад. Вошедшая в обыденность. — Здесь спокойно моей душе и сердцу. И я нужна. — Вы обслуживаете шиноби? — Почему ты устраиваешь мне допрос, Итачи? Итачи закусил губу. Под его ногами пискнула очередная болезненно-исхудавшая мышь, пробегающая, видимо, по своим делам. Пес по левую руку Кира оскалился, недоверчиво глядя на Итачи. — Потому что ты спасла мне жизнь, а теперь скрываешься здесь. — Итачи, это единственное место, где нельзя встретить шиноби. Лишь ты вхож в ворота этой крепости. Ниндзя лишили меня семьи. Они лишили меня глаз. Но я не могла не помочь, когда прониклась сочувствием к проклятому шиноби, искалеченному собственной силой. Силой родственных уз. Силой клана. — И я без меры благодарен, — сдержанно кивнул Итачи, слегка наклонив корпус в знак поклона, который не узрим слепыми глазами девушки. — Однако, для вас нашлось бы место лучше на этой земле. Кира улыбнулась совсем мягко, словно бы говорит с кем-то ей родным и близким, а не с клиентом, которого она обслуживает. Словно он ей теплый приятель. Итачи на миг почти разглядел болезненную любовь к миру в налитых кровью и местами лопнувших белках, зияющих переплетением капиляров и вен. — Мне жаль тебя, Итачи, — произнесла девушка. На ее лице, молодом, когда-то, возможно, прекрасном, не сменилось ни улыбки, не дрогнула ни одна мышца ее лица. Но Итачи знал, что ей и в правду жаль. — Возможно, так или иначе, все мы привязываемся к тем, кто играет в нашей жизни роль, пусть и самую незначимую. Мне жаль душу, которая не обрела дом, и которой не суждено расцвесть, избежав тяжелой тьмы одиночества. — Не нужно жалеть, — Итачи выдает вымученную улыбку. — Я никогда не нарекал себя несчастным. — Но вы не можете этого не видеть, — замечает слепая. — Благодаря вам я еще не слеп окончательно. Спасибо, что даете надежды. — Я уверена, что вы сильнее того, с чем боретесь, Итачи. Удачи вам, — произносит Кира. — Мне больно думать о том, как безразличны вы Небесам и как несчастны в своем одиночестве. Но я могу помочь вам лишь еще на срок обмануть рок судьбы и подарить вам надежды на зрение. Ваше сердце выдержит кару проклятьем, гарантирую несколько недель. — Позвольте отблагодарить. Итачи шарится в поясной оружейной сумке, выкладывая пачку купюр на пылящийся угол заваленного хламом стола. — Вам хватит этого, чтобы оказаться далеко от крепости. Подумайте. — Вы — ребенок, который никак не может смириться с судьбой, Итачи, — слышится вслед с неким укором. И пусть. И пусть он не смирится с тем, что проклятье мангекё шарингана практически лишило его зрения, а сердце едва выдерживает объемы затрата чакры. Пусть не мирится с одиночеством, от которого его избавляет один только взгляд, источающих чистейшую нежность, глаз. Пусть лишь на миг этот взгляд обращается из холодного и безразлично-умиротворенного. Пока горят ее глаза, когда ее голосом звучит его имя, и легкая улыбка расцветает на девичьих губах, — Учиха не готов мириться с судьбой. Предписанные жалкие семь месяцев или целая вечность — это не имеет значения.