to the one that you love(d)

Он не мог не чувствовать, что жизнь продолжается лишь благодаря чудодейственным ампулам с горькой жидкостью, что вязко остается на языке металлическим привкусом. С каждым днем мир терял четкость границ, предметы путались в своей двухмерности сквозь призму слепнувших глаз. Итачи никогда не жалел себя. Не жаловался на проклятую судьбу, смиренно снося ее удары. Но, кажется, единственное, чем удавалось судьбу обманывать — на третьем месяце использования силы чудодейственной жидкости теряли полномочия. Все постепенно погружалось во мглу. Однако нюанс, который тяжело было не отметить — навык гендзюцу лишь прогрессировал в пропорции к ухудшению зрения. Ужасающий факт того, что сила наполняет глаза, отнимая возможность видеть. Ужасающий факт того, что иллюзия вытесняет реальность. Итачи никогда не хотел, чтобы впервые его беспомощность проявилось… таким образом. Ловкое попадание сюрикенами по мишеням уже не цель, уже обыденность. Итачи прикрывает веки и сосредотачивается на всем, что слышит и чувствует. Нельзя позволить течению жизни отнять у него возможность оставаться на высоте своего навыка. Резко метнув кунай под свод каменной стены, Итачи слышит чуть различимый писк. Отлично. Однако метать оружие, ориентируясь на явно различимый в гробовой тишине топот мыши сможет любой геннин. Страх охватил Итачи, когда он сумел почувствовать. Словно бы ощущение присутствия обострилось в разы, и он занес кунай, в секунду приблизившись к темному силуэту. Его глаза дали проблеск фокусировки. На ее лице не дрогнула ни единая мышца. Теплящийся в глазах и разливающийся остаток от испуга, о котором можно лишь догадаться. — Итачи-сан, — произносит Хината, мягко касаясь запястья Учихи и отводя его руку с оружием в ней. — Раньше вам удавалось обеспечивать безопасность моему проживанию в нашем партнерстве. На ее губах ухмылка, скорость выветривания которой не повторил бы даже Итачи. Но за то мгновение в ней мелькнула ядовитая и невеселая ирония: — Сейчас же вы все чаще наровите меня убить. Прошло около месяца с того случая, когда отношения с Хинатой, зашедшее в пугающе-неопределенное русло, заставляющие остро ощущать опасность их прогресса, — они словно бы вошли в глубокую заморозку. Хината отныне не была откровенна с Итачи, молча удаляясь из убежища на миссии. Она могла не говорить ни единого слова на протяжении совместных тренировок или миссий. Закрылась на тысячи замков, вновь в свою броню закуталась и больше не была Итачи близка. Холодная шиноби. Хината Хьюга, некогда его главная опора. Не менее значимая и не менее прекрасная, юная — добрая и открытая миру. Хладнокровная и безразличная к нему. Она дралась, словно в последний раз, применяла прогрессирующее в навыке гендзюцу, сражалась, используя клановые техники, застающие врасплох. Била больно и с настоящей серьезностью в глазах с расфокусированными, замыленными в радужке, зрачками. Каждый раз, когда Хината уходила ночью, Итачи силой удерживал себя от того, чтобы проследовать за ней. Но практически каждый раз Хината возвращалась под утро. И все реже Итачи читал в ее взгляде любовь и уважение. Отныне он не видел в ее глазах доверие — и не оттого, что он слепнет. Стоило разъяснить ситуацию с оружейницей, что оказалась когда-то в нужное время в нужном месте, что для Итачи означает ровным счетом «ничего». Расстаться с ее жизнью было бы легче, чем терпеть холодный взгляд дорогого человека, но неужели так мелочна обида Хинаты? Неужели так поверхностно находилась их связь, что недоверие рушило все мосты между ними? Такого быть не могло. Уродливый для жизни шиноби, простой человеческий фактор усталости сыграл свою роль, и Итачи, возможно, не следовало бы так грубо обозначать границы своего личного пространства. Он мог бы держать себя в руках, несмотря на злобную агрессию в сторону разрежающей оружейницы, что обрушилась на Хинату, разрушив между ними мосты. «Это тебя не касается» Если бы только желание выдержать маску хладнокровия перед Хинатой не пересилило на момент накатившее чувство рассказать ей о том, что Итачи чувствует к ней на самом деле… Возможно, все было бы иначе. Возможно, он испортил бы все окончательно. ~ В очередной раз оказываясь у убежища бывшего участника акацуки или около излюбленной братом поляны для тренировок, Итачи отдавал себе отчет в том, что ему нужно остаться незамеченным. Ему просто смертельно важно не попасться. Но он имел уважение не отправлять клона, желая своими глазами узреть тренировку брата. Помешательство — с тех пор, как Саске ушел из деревни, став учеником Орочимару, прошло небольшое количество времени, но с какой прогрессией росли его силы, было непостижимо уму. Итачи вглядывался в лицо, что словно бы зеркало повторяло черты собственного. В более плавном исполнении. В более ожесточенных эмоциях. Саске рос невероятно быстро. Это помешательство сводило с ума, Итачи ночами оставался на месте, вопреки человеческим потребностям в отдыхе не двигаясь с места. Саске не увидит его отсюда. Однако один раз Итачи показалось, что брат, все-таки, заметил его. Он остановился, обратив фарфорово-бледное лицо прямо к Итачи. Кажется, это был последний раз, когда он увидел брата во всех мельчайших, сотворенных природой, деталях. Сознание медленно погрузилось во мрак. — Итачи-сан. Учиха вздрогнул, оборачиваясь на звук. В лунном освещении чистого неба еще можно было разглядеть переливистое тенями очертание Хинаты. — Вам здесь оставаться опасно. Он ведь заметит вас. — С каких пор следишь? — какое-то время спустя тихо откликнулся Итачи, бросая последний взгляд на удаляющегося вон с поляны Саске. На это окончательно уходит последняя чакра и силы, чтобы хоть как-то различать детали предметов. — Итачи, — еще мгновение, и она оказывается рядом, поравнявшись с Учихой и ступая на ветвь подле него. Ему не требовалось видеть ясно и читать в ее взгляде сосредоточенную серьезность и выточенный лед. Ему лишь показалось, что чуть дрогнул ее голос. Чакры Саске не чувствовалось. Брат пропал, словно сон, ушедший вместе с пробуждением ясных лучей солнца по утру. Сколько еще времени пройдет, чтобы у Итачи вновь получилось четко разглядеть такие родные, пугающе взрослые для пятнадцати лет черты лица?.. — С каких пор ты здесь, — повторяет вопрос Итачи, прикрывая глаза. Невыносимо в тиски сжимало виски, словно бы вновь минутой назад он перенес телепортацию на огромное расстояние. Хината лишь опускает взгляд. Сколько же прошло с тех пор, когда в последний раз она уединялась с Итачи, вот так вот, без причины? Месяцами раннее, далеко от проживаемого момента мрачной ночи. Итачи, тот, что четко разграничил Хинату и личную зону комфорта. Итачи, что приказным тоном велел Хинате не влезать в его жизнь. Итачи, что властно смотрит, который тщательно скрыл каждое свое уязвимое место от Хинаты. Он перед ней, и, наконец, не сбежит никуда и не денется. С появлением в жизни Хинаты увлечения — слежкой за шиноби деревни листа, с бессмысленными и анонимными письмами ему, подкидываемыми изощрённым образом, — изменился не только ее взгляд на мир. Ее взгляд на Итачи тоже изменился. То, что раньше в нем было привлекательно в холоде своего исполнения — оно пугает и отталкивает. Тьма, что норовит поглотить Хинату, словно бы стоит ей коснуться его темного силуэта… Все это пробуждает страх: а вдруг ей никогда не познать того света, что кроется в добродушной улыбке изученного ей незнакомца — Наруто? Вдруг, вновь раскрепостив то, что так тщательно скрывается под броней, она обречет себя на страдания? Хината могла бы отрекнуться от чувства, терзающего ее сердце уже продолжительное количество времени. Хината могла бы, если бы с ужасом не поняла для себя ответ на один вопрос: а готова ли она обменять тот свет, который так эфемерен, который маячит перед ней каждый раз, когда она видит ниндзя из бывшей родной деревни, на то, чтобы отплатить Итачи за все те старания, что он вложил в нее? Если и готова, то не из чувства благодарности, потому что в ее душе иной двигатель завелся в тот момент, когда она на глубине антрацитовых глаз нашла уязвимое доверие и болезненную привязанность. Она готова делать то из эгоистичного и порочного, что растет в ней, рушит клетки, в которые Хината запирает это чувство. Рушит броню, за которой Хината, та, что готова там, где иной видит омут, видеть свет. Сравнения, что все время лезли в голову. Сопоставления: каждая эмоция и улыбка шиноби из Конохи. Каждый томный взгляд тускнеющих глаз Учихи. Хината, ведомая светом незнакомого и далекого ей мира, где можно жить без страха, и Хината, увидевшая зарождающееся доверие, разливающееся глубоко во взгляде, и так быстро утухшее с ее отстранением — один и тот же человек. Страшное осознание неконтролируемой власти над Итачи посредством того, насколько привязался он к ней, пусть и пытается это любым путем скрыть. Ведет свою глупую игру и сквозь тоску по Хинате — отталкивает ее теперь. Страшное осознание полного отсутствия контроля над собой каждый раз, когда она с жадностью следит за каждым изящным движением. Хинате не удается больше играть бессердечно и холодно. Она сдалась, наказав Учиху за его глупые игры, что завел он, когда вздумал оградить от бывшей ученицы часть своей жизни, где не было ее. «Не стыдишься ли ты такого откровенного самообмана, Итачи?» Хинату слепит свет, что льется щедро на жизнь, которой она могла бы жить. Но она едва не с головой затянута в угольно-черную бескрайнюю тьму глаз напротив. В них недоверие — не то, что было в Учихе в тот момент, когда он властно держал ее лицо за подбородок изящными длинными пальцами. Закоренелая тоска и немой, обнажающий уродливые раны искалеченного нутра, вопрос: «Где была ты все это время»? Где была вся та робкая нежность, которую Хината готова была дарить бывшему наставнику? Глубоко спрятанная за броней. Далеко гонимая страстным нежеланием совершать ошибку. А что, если это вовсе не будет ошибкой? — Раньше вам не требовалось отвечать на этот вопрос, — Хината глядит в потускневшие глаза и выжидает. Отчего-то сейчас так нужно вывести его из состояния полного вооружения? Вытащить из-за добротно выстроенных стен недоверия. — Итачи-сан, скажите- — Я ни слова не обязан тебе говорить, — и каждое его слово словно обозначено точкой. Завершенной мыслью. В каждом звуке — злоба, такая неприкрытая обида. Хината не отступится. Демон неожиданно выбрался из тисков, норовит обнажить все нежное, что под колючим и устрашающим покровом сейчас из Хинаты рвется отчаянным желанием вывести Учиху из напускного равнодушия. — Я никогда не вынуждала говорить больше, чем вы хотите. На какое-то время в воздухе повисло молчание. Хината не вела отсчет, но знала: еще недолго, и ей удастся сломить его оборону. Итачи ведет взглядом сверху вниз, опускает голову и на Хинату больше не глядит. — Что тебя заставило здесь оказаться, Хината? — Сказать вам честно, Итачи-сан? Хината знает, насколько ослабло измученное затратами чакры тело. Хината знает, что Итачи не в силах оттолкнуть ее и едва в силах держать сталью голос. — Ведь вы не соврете, если скажете, что нуждаетесь во мне сейчас, Итачи-сан? Лишь констатация недосказанных в затуманенном взгляде слов. Хинате больше не нужны маски хладнокровия. Итачи горд, но не глуп. Далеко не глуп. — Нет необходимости врать вам, Хината-сама. Так же, как и признавать сказанное вами. — Отчего так хотелось вам отгородиться от меня? — Хината… Итачи поднимает голову, встречаясь лицом к лицу с девушкой. Бессильно опускается на древесную поверхность, не сводя расфокусированного взгляда с размытых очертаний юного лица. — Для чего ты делаешь это? Словно ты не знаешь, к чему может привести… Нет, все это неправильно. Итачи в последнее время не был уверен в чем-либо, кроме данного — это точно неверный путь. Лучше уж хладнокровно, лучше на расстоянии, лучше без нее. Ему нельзя вновь открыться, бесстрашно отпуская судьбой установленный факт: так или иначе, он обречен на одиночество. Одиночество не пугало Итачи. Но это не отменяло факта того, что оно его убивало. Убивало, как и болезнь, с каждым днем сильнее сжимающая костлявую руку на горле. Так отчего запрещено ему хотя бы на миг стать счастливым и не скрывать такую уродливо-нежную и уязвимую, болезненную любовь? Отчего он вынужден отталкивать Хинату каждый раз, когда в сердце начинает зарождаться этот трепетный огонек? Ему не изменить судьбы. Но отчего запрещено ему уйти, убежать, спрятаться, хотя бы на секунду обретя то, что внесет каплю смысла в его существование? — Вам незачем бояться, — и ее шепот ощущается всем существом. Пробирает насквозь и эхом отдается где-то внутри. В ее словах, в ее голосе — вся та обновившаяся уязвимость. Итачи жил, благодаря этой нежности. А сейчас они лишь мягкой колыбелью сопровождают его прямиком в царство мертвых. — Отчего вы так старательно пытаетесь уберечь себя, отдаляясь от меня? — Отчего… — эхом отзывается Итачи, пустой взгляд устремляя поверх разросшегося травой поля. — Хината, я тебя хочу уберечь. Это не твой путь. Ты слепо следуешь за мной. Самое страшное — это я не оставил тебе выбора. Ты бы могла- — И ты бы мог, — Хината обращает лицо Учихи к себе, разгоряченными пальцами припадая к его подбородку. Бегает взглядом, жадно вбирая в память каждую черту, каждую морщинку. Ей прекрасней вмиг не кажется ничего более, чем его истомленное тяжелой жизнью лицо. Нет отныне ничего, что удерживает прорывающееся наружу чувство, растущее с каждой долей секунды. Она не может потерять его. — Ты бы мог жить другой жизнью. Мы бы могли, Итачи, мы бы могли быть где-то далеко отсюда. Разве не этого ты хочешь? — беспорядочно шепчет она. Горло стискивают подступающие слезы, но она не может остановиться. Безумие, так нежно обволакивающее сердце рвущимися наружу чувствами, говорит за нее, и в первый раз становится так легко. И больно. Она и сама не так глупа, чтобы понимать, что полнейшая ерунда, не достойная осуществления — их счастье. Так распорядилась жестокая судьба. Не вина Итачи, не вина Хинаты в том, что они несчастны в своей покорности перед роком. — Хината, я- Итачи запинается. Чуть клонит голову вперед. Безумие. — Хината, это невозможно, ты знаешь? — Я знаю, Итачи-сан, — спустя мгновения молчания, покорно склоняет голову девушка. — Пусть нам не суждено прожить счастливую жизнь, отчего не сделать счастливым лишь один ее момент? Осознание обреченности — то, что так болезненно расцветает внутри, стискивая горло. Итачи медленно умирает, и у него осталось не более четырех месяцев. Хината цветет благородной силой и обезоруживающей красотой. Итачи слепнет, с каждым днем теряя шанс увидеть ее ласковую улыбку. Глаза Хинаты набирают силу, делая ее все могущественней. Все, что остается у них — момент. Момент, в который можно позабыть о том, что станет завтра. Позабыть о том, что мрак с каждым днем поглощает Итачи, затягивая в беспросветный омут. «Посилам ли тебе будет продолжить без меня, Хината?» Какая, в прочем, сейчас разница? Ее губы нежные, он знал это всегда. Страшился подобных мыслей, и уж точно того, что происходит сейчас. Она коснулась мягко, невесомо, обнажая всю чистоту и непорочность расцветшего чувства. Ее губы дрожат, но они продолжают свое плавное движение. Итачи боится. Слишком ответственность за Хинату важна ему, но эгоистичное желание почувствовать мимолетное счастье обретает верх. Хината не страшится того, что тело Итачи медленно увядает, насмехаясь над распускающимися чувствами — времени больше нет. Тогда когда, если не сейчас, распуститься уготованному Учихе счастью ярчайшим бутоном, чтобы увянуть незамедлительно спустя несколько мгновений? Он целует ее. Так, как целует во снах, как целует в самых порочных, но сладких в своей грешности мыслях. Целует так, словно бы ее губы — единственное ему противоядие.