to the one that you love(d)

Ночную тишину нарушает свирепый треск цикад, затаившихся в высокой траве. Свет полной луны мягко падает на его лицо, когда Хината отстраняется. Машинально хватается за его запястья, чуть сжимает, заглядывает в глазах. Неподвижным взглядом, трезвым — не опьяненным безумием, — он смотрит на девушку. С губ слетает тихий и порывистый вздох, когда с головой накрывает леденящее осознание. По плечам пробегает легкая дрожь, Хината чуть хмурится, прикидывая, смогут ли оба воспользоваться печатью мгновенного перемещения, или придется бежать сквозь хлещущие в лицо ветки около полутора часов. Не сговариваясь, оба складывают пальцы в печать, в мгновения оказываясь в центре тренировочного поля, скрытого в убежище под грузными сводами стен, которые составляют привычное помещение. Итачи легко тянет за широкий рукав хаори Хинаты, жесткая льняная ткань едва не с хрустом мнется под тонкими пальцами. Спустя несколько мгновений, спина, освобожденная от жесткой ткани, касается нежного шелка — раскиданных простыней на спальном футоне. Хьюга поднимает взгляд нерешительно, словно на миг испугавшись встретиться глазами с его. Он нависает, так близко над ней — какое-то время словно любуется недопустимой близостью, воплощением порочного желания. Смотрит из-под приоткрытых век, скользит взглядом, преисполненным расслабленного спокойствия, как скользят в это время похолодевшие пальцы по хрупкому плечу. Она чуть вздрагивает, это сносит крышу, сердце в тиски сжимает и хочется забыться, нырнув в омут с головой. Но нельзя, потому что у Итачи есть нерешенная задача. — Хината, — выдыхает он едва не у самих ее губ. Взгляд ее распахнутых, затуманенных сладким дурманом желания глаз жадно ловит каждую его эмоцию. Что творит он — ведь разве же не знает, к какой беде неизменно ведет он и себя, и девчонку? — Ты доверяешь мне? — его взгляд приобретает осмысленность, и он глядит на Хинату чуть более трезво, усилием удерживая себя от того, чтобы поддаться земному и порочному. Он должен сделать то, что должен сделать, чувствуя, как увядает его физическое расположение, здоровье — он должен защитить ее. — Итачи-сан, — на горле выступает мелкая жилка, когда Хината чуть опасливо сглатывает, из-под приоткрытых век наблюдает за тем, как вздымается грудь Итачи, обнаженная от тонкой сетки, всегда облегающей его тело под массивным плащом. — Я… Не сомневайтесь, — шепчет она зачарованно. — Я хочу защитить тебя, — пропуская руки под податливое разгоряченное тело, Итачи прижимает девушку ближе. Дзюбан, прежде плотно запахнутый, не скрывал того бешеного сердцебиения, что терзало грудь девушки. Итачи аккуратно коснулся шелкового пояска, мягко избавляясь от него. — Хината, — словно извиняясь, вновь шепнул он. Наклонился, касаясь взмокшего лба. Аккуратно запустил ладони под бельевую накидку, устраивая их на спине. — Прости мне это, ладно? — Итачи опускает веки. Мгла, что таилась в глубине сознания, доселе контролируемая остатком чакры, вновь настигла измученные глаза. Услышав, как судорожно втянула воздух Хьюга, когда Итачи вцепился в ее лопатки, Учиха едва не начал терять контроль. Однако, у него получалось. Итачи слишком давно изучал запретную технику, старинный свиток с которой выкрал когда-то у старейшины богом забытой деревни. По вечерам, изучая подобную информацию, он, все же, наткнулся на это. В тайне от всех посторонних глаз, в тайне от верной напарницы и от всевидящего лидера, в тайне от иных членов акацуки — Итачи работал над техникой, не жалея сил, времени и ресурса чакры, пустевшего с каждым днем и все медленнее восстанавливающегося. Когда ледяные ладони ударило в неконтролируемую дрожь, а в глазах резко замельтешили вспышки пульсации, Итачи лишь сильнее стиснул зубы. Он должен. Постараться думать о том, что ей будет на благо, и не думать о том, что ей больно. — Что это? — едва дрожащим шепотом спросила Хината, чувствуя вмешательство в собственное тело инородной энергии. «Ты доверяешь мне?» Он смотрел неотрывно, взглядом окончательно погрузившихся во мглу глаз. Силы постепенно покидали его, насыщая собой их новую обладательницу. Итачи не до конца верил, что ему удалось осуществить технику. Опасную технику, которая при неправильном выполнении приносит мучительную смерть обоим, однако Учиха отныне не чувствовал ничего, кроме разливающегося в сознании благородного чувства выполненного долга. Ему удалось передать Хинате то, чего нет ни у одного шиноби ее возраста. Ему удалось передать Хинате то, чем он сам владел. Всю ту силу, что стремится кануть в пустоту вместе с пораженным болезнью телом. Всю ту силу, что попросту растворится вместе с глухой чернеющей мглой слепоты. — Итачи, — ее глаза распахнулись, а губы приоткрылись в немом стоне. Жар, что ударил с новой силой, буквально, охватил ее сознание и тело полностью. Ощущение энергии, распирающей изнутри, неимоверных размеров, ощущение жара ладоней Итачи на спине, ощущение опасной близости — сводило с ума. Свело с ума. Снесло голову. — Теперь ты справишься, — на губах Учиха мелькнула слабая улыбка. Остекленевшими глазами он в последний раз скользнул по родному ему и прекрасному юному лицу. «Теперь ты справишься без меня». Он отдал ей практически все, что имел. Когда Саске получит силу его шарингана, от старшего Учихи не останется более, чем исхудалого побледневшего тела. Итачи перестал жить для себя с тех пор, когда ему пророчили короткую жизнь и когда кровь каждый раз появлялась на коже ладоней после судорожного и надрывистого кашля. Итачи начал жить для того, чтобы наделить всесильным могуществом двух самых ему дорогих людей. Это достойная плата для брата, который выдержал предательство и трагедию, изранившую и искалечившую детское восприятие мира. Наверное, это достойная плата Хинате за то, что она была в жизни единственным светом, который Итачи знал, за которым так зачарованно следовал. Наверное, это достойный поступок, характеризовавший его чувство. — Ты такая красивая, — шепнул Итачи, аккуратно отводя прядь волос и заправляя ей за ухо. Жаль, что отныне ему не увидеть взгляда из-под расслабленно-опущенных век, в котором так просто читалось порывистое желание принадлежать ему. Слепое и во всей наивности прекрасное «люблю». Нежность и забота, в которой Итачи нуждался с каждой мыслью о том, что нуждаться в этом не имеет права, лишь больше. — Ты самая красивая. Мрак, стоящий перед глазами, постепенно заполнявший сознание, стерший образы и лица. Хината, что словно бы была противоядием для его проклятых глаз, в последнее мгновение, когда они прощались с миром, погружаясь во тьму — красивая и юная. Запах ее кожи, волос, ощущение жара человеческого тела, мерный стук сердца и ее голос, нежно и завороженно шепчущий то, что лишь для Итачи. Пожалуй, это было ценнее любого рубина, любой монеты и любой жизни. Момент, осветивший всю жизнь, от самого начала и до скорого конца, мимолетное мгновение, придавшее смысл всему тому, что делал Итачи и ради чего жил. Отчего время так неумолимо и неблагосклонно к несчастному человеку, познавшему любовь, трагичную и обреченную, такую долгожданную и доселе запретную? — Вы в порядке? — горячая ладонь мягко припадает к щеке. Хината ведет вниз от глаза и до подбородка, стирая алую дорожку. — В полном, — на его губах слабая и нежная улыбка.

***

Неджи отрешенно ведет деревянным гребешком по волосам. Он сидит перед зеркалом и глядит в отражение вида террасы за его спиной. Деревянную выкладку, виднеющуюся в просвете раскрытого сёдзи, грели первые лучи только пробудившегося солнца. Зеленый сад просыпался мягким пением вразнобой мелких птиц и приглушенными звуками голосов проснувшихся. Комната наполнялась теплым солнечным светом. Нотки древесины и цитруса в привычной духоте комнаты все еще держали жар теплой осенней ночи. Неджи бережно обвязал протектор вокруг головы и бросил придирчивый взгляд на собственное отражение в последний раз. Ночью спалось на редкость ужасно, то и дело мешал стрекот цикад, или же Неджи неосознанно прислушивался к звукам спящего дома. Скрип половиц, гул легкого ветерка, перешептывания, изредка доносящиеся со стороны выхода на улицу. Не глупец ли он, решив, что взяв четырехдневную миссию и оказавшись за пределами деревни, он тут же наткнется на пропавшую сестру? Звучит не лучше бредни сумасшедшего. Даже если и удастся ему уловить ее хрупкий силуэт в путанице деревьев за несколько километров, что скажет он ей, столкнувшись лицом к лицу? С чего он взял, что она не будет прятаться? Неджи поднялся на ноги, машинально поправляя белоснежные хакама. Никто не запретил попробовать ему испытать судьбу и углядеть глазами, от которых не скроется ничто живое, то, чего годами не могли увидеть люди его клана. — Ты уверен, что справишься один? — отчего-то робкая вдруг Тентен невесомо касается длинного рукава кимоно, заставляя Неджи обратить на нее внимание. Переведя взгляд от ворот, ведущих вон из деревни, на напарницу, Неджи лишь едва заметно хмурит лоб. — Да. Хьюга направился чуть решительнее, и когда ворота оказались позади, слух уловил неуверенное и тихое: «удачи, Неджи». Благодарно кивнув, что вряд ли останется замеченным девушкой, Неджи увеличил темп скорости, набирая разбег. Четверо суток — это достаточно мало.

***

Время близилось к вечеру, когда Неджи оказался на освещенной предзакатными ясными лучами поляне. Возвышения гор за линией темного леса отдавали вечерним розовым. Не обращая внимания на то, что местность здесь достаточно болотистая, Неджи все же отправился туда, где некогда потерпел неудачу со свитком сопровождаемого. Гэта жалобно чавкали, погружаясь и вырываясь из вязкой зыбкой тины. Несколько часов дороги совсем не вымотали Неджи, напротив — всю дорогу Неджи напряженно щурился в тенистую древесную даль, и готов был бежать и дальше беспрерывно несколько часов. Назойливая неуверенность глумилась над сознанием: с чего ты взял, Неджи, что ты вновь увидишь ее здесь? Словно бы маленький ребенок, который возвращается на одно и то же место, в тайне ожидая вновь увидеть лисицу, некогда на его глазах пробежавшую именно здесь. Хьюга вздохнул, утирая влажный от пота лоб тыльной стороной руки. Испещренные мелкими ссадинами стопы вследствие ходьбы по болоту неприятно зудели. Для шиноби это мелочь, которой не уделяется и капли внимания, однако километр по чавкающей трясине порядком вымотал Неджи. Когда, наконец, он добрался до островка устойчивой суши, то осознал, сколько за сегодня ему удалось преодолеть. В прошлый раз они шли этот путь чуть более двух дней. Не важно. Неджи не могло показаться, и он должен доказать себе, должен доказать всем свою страшную догадку. Но что, если она окажется ему страшнейшим врагом? Что, если он падет от ее руки? На бледных губах унылая насмешка. Неджи подставляет лицо закатному солнцу, почти скрывшемуся за горами, и отдается воспоминаниям под тихое и ритмичное квакание лягушек поодаль.

Им пять. Половицы старого тренировочного зала звучно скрипят. В воздухе горьковатый древесный запах мешается с ароматом бересклета, что недавно зацвел в саду. Освещение здесь всегда тусклое, однако Неджи и без него видит отчаянное смущение в глазах девчонки напротив, когда она промахивается и тонко вскрикивает. Шумно выдыхая, Неджи нападает, как отец учил, наступает на противника. Хината валится на спину, порываясь встать как можно скорее. Неджи украдкой косится на мужчин, сидящих поодаль на пятках, сложив смиренно руки на колени. Всегда в глазах у отца Хинаты — одобрение. Он всегда хвалит Неджи и благодарит за тренировку, что эхом повторяет и девчонка. У его отца в глазах лед и равнодушное спокойствие. Смотрит всегда словно бы сквозь Неджи, словно бы ему совсем не интересно. Это мотивирует чуть более, чем огорчает. Им семь. Это была последняя тренировка. Неджи недоверчиво косится в сторону Хиаши, все так же покорно опустившего голову и исподлобья следившего за ходом тренировочного сражения. На его лбу едва виднелась вздувшаяся жилка, кажется, каждой клеточкой своего тела он стыдливо переживал очередные поражения своей дочери. Неджи сражается остервенело, сцепив зубы и едва контролируя недетскую ненависть: он клонит корпус в сторону распластавшейся на деревянных половицах Хинаты, и жадно втягивает носом духоту тренировочного зала. — Молодец, Неджи, — снисходительно произносит мужчина, поднимаясь на ноги. Бросает взгляд, полный сожаления и жалости на Хинату, сдерживая тяжелый вздох. Девчонка же, еле живая, во все глаза глядит на Неджи. Бегает водянистыми опаловыми глазами по лицу напротив, а с побледневших губ норовят сорваться невнятные извинения, как и происходит всегда. Перед кем? Перед ним, перед отцом? Перед самой собой? Когда глаза его соперницы медленно наполняются влагой, Неджи не удерживается, чтобы не выплюнуть ядовитое, едва слышное уху Хиаши: — Шиноби не плачут. Настоящие воины, а не такие, как ты.

Не такие, как она… «Если то, что я видел — не плод больной фантазии, то какая ты теперь, сестра?»