to the one that you love(d)

Неумолимо клонило в сон, особенно под покровом такой теплой ночи. Неджи заложил ладони за голову, укладываясь на сухую высокую траву. Отрешенно теребив шелковый пояс кимоно, Неджи разглядывал небо, контрастирующее с белесыми, местами застилающими и плоскими облаками. Небо было низкое, подле пруда изредка квакала жаба. Вероятно, суждено Неджи будет вымокнуть под струями нещадного дождя, как и в тот раз. Может, место само по себе такое, может, суевериям не стоит придавать значения. Над головой гаркнула птица, размашисто взмахнув смоляными крыльями. Атмосфера одинокой ночи среди поля отчего-то начала неприятно давить, Неджи чуть нахмурил лоб, машинально насторожив слух. Тишину прерывал лишь шум листвы темного леса подле поля и изредка издаваемые жабой звуки. Трава мерно колыхалась, однако, Неджи услышал. Почувствовал ли, быть может, сам того не осознавая — не важно. Неладное в атмосфере ночи врезалось в сознание, в следующую секунду Хьюга твердо держался на ногах, выхватив предварительно из ножен заточенный кунай. Благодаря углу зрения в практически идеальные триста шестьдесят, ему не приходилось растрачиваться на лишние телодвижения. Холод пробежался неприятными мурашками по затылку, и Неджи напрягся, изо всех сил концентрируя чакру, дабы углядеть лишь одну в темноте точку при помощи великой силы бьякугна. Однако Неджи опоздал. Его глаза оказались аккурат напротив. — Что ты здесь хочешь найти? Неджи стиснул зубы, занеся кунай над темной фигурой возникшего перед лицом незнакомца. Оружие метнулось ровно в цель, но незнакомца на том месте уже и след простыл. — Мне нужна лишь правда о моей сестре. Не стой на моем пути. Я не трону тебя, у меня иная цель. — Не думаю, что тебе стоит заходить так далеко в своих поисках. На этот раз Хьюга не понял, откуда донесся низкий голос, словно бы гипнотически спокойный и разливающийся где-то глубоко внутри липким ужасом от осознания неизвестности. — Кто ты, — Неджи от усердия оскалился лишь сильнее, выхватывая сюрикены. — Что тебе известно?! — Известно лишь то, что тебе несдобровать. С побелевших губ едва не сорвался стон, когда фигура вновь оказалась напротив. В метре, неколебимой тенью с яркими, выделяющимися в ночной тьме, глазами. Теплящееся на дне взгляда равнодушное хладнокровие мешается с заведенными в хоровод томоэ, постепенно сливающиеся в один хитрый узор. Приглашающее-манящий, сладкий и ужасающий в своем гипнозе. «Что ты знаешь о юности, Неджи?» «Юность — время отваги». Неджи несется, не контролируя воспламеняющуюся в ладонях чакру, звенит в ушах, кажется, от собственного крика, когда, наконец, он пронзает противника. Насквозь поражает ударом. Мужчина напротив валится с ног, и его глаза вновь тускнеют. Ослабленный человек еще с секунду остается на земле, пока Неджи пристально наблюдает за поверженным. Десяток птиц, выкрикивая вразнобой хрипящими голосами, покидают словно бы пустую оболочку некогда стоящего напротив человека. На долю момента его покров напоминает воздушный шар, испустивший вместо воздуха тысячи птиц. «Гендзюцу», — одними губами прошептал Нежджи, пятясь назад. — Тебе не нужно это. Убирайся, — на этот раз трудно отличить, откуда доносится голос: может, голос говорит в нем самом? Две вещи, четко ясные из ситуации, произошедшие с шиноби. Две вещи, которые осмысливает с немым страхом Неджи, прожигая взглядом место, на котором несколько минут назад уродливо разлагалось тело, выпустив воронов в черные небеса. Первая вещь — его сестра жива, и кто-то ее тщательно скрывает. Вторая вещь — он не догадывался, насколько опасно будет копнуть чуть глубже, чем остальные, намеренно отправившись на поиск. Вдруг и Хината ему опасна теперь, вдруг под ее контролем произошла пугающая и жуткая в своей запутанности встреча Неджи и незнакомца? — Неджи, — голос окрикивает его вновь, заставляя резко вскинуть голову в небо. Проклятье. Он не выбрался из гендзюцу, даже его всемогущим глазам не удастся развеять столь мощную технику — этому попросту не учили. Хьюга поджимает губы и хмурит лоб, вглядываясь в небо. — Я знаю, что ты ищешь. Смирись с тем, что уготовила судьба тебе и ближнему. Смирись с потерей и отпусти то, что не мешало тебе жить спокойно. — Где она?! Где она, ты блефуешь, я знаю, — надрывисто закричал Неджи, сжав кулаки. — Я хочу- — Пора спать, Неджи Хьюга. Слова прогремели вместе с громовым раскатом, после которого траву прибили первые ледяные капли. Неджи обессилено пал на колени. Он ничего не поделает теперь. Но теперь оставалось лишь больше вопросов: где она? Кто она?.. Яркая вспышка, мелькнувшая на грани сознания и сна, ослепила глаза. Сощурившись, Хьюга лишь так сумел разглядеть то, что перед ним находилось. В звенящей, просторной пустоте, легкой и навязчивой — он. Его отец. Он стоял, заведя за спину руки. Все такой же, словно статуя, словно выточенный из мрамора. Изваяние с величественным спокойствием на лице с едва виднеющимися морщинами. — Ты знаешь что-нибудь о юности? Неджи не мог произнести ни слова. Не мог сделать ни единого телодвижения, он лишь где-то внутри бился с ужасом о барьер, что его обездвиживал. Отчего отец задает ему вопрос старика, которого Неджи сопровождал на мисси? — Юность — пора отваги, Неджи. Ты клялся защищать то, что дорого тебе, даже ценой… — … Своей жизни, — наконец, голос прорезался сквозь оглушающую тишину. Неджи словно был в немом сне, скованный сонным параличом. — Ценой своей жизни, — произнес Хьюга одними губами. Следующее же мгновение, поглотившее яркий и успокаивающий свет, вернула в реальность словно бы по щелчку. Неджи ощущал, как сознание покидают остатки глубокого сна. Сколько же он находился в отключке? Смутно в памяти всплывают отрывки вчерашнего, граничащего с бредом, события. Словно все целиком, от момента встречи глазами с глазами сестры пару месяцев назад и до момента, когда применяющий гендзюцу на нем человек велел ему не соваться туда, куда не следует, — словно все это было лишь тревожным сновидением. — Неджи? — Хьюга продрал слипающиеся от тяжести головной боли глаза. Равнодушным взглядом сверху-вниз его таранил Шикамару, механически покручивая кунай на пальце. — Боюсь спросить, что должно было так утомить шиноби Хьюга, чтобы вырубить посреди миссии. Потеряв и без того вялый интерес к ситуации, Шикамару ступил к глади озера, у которого некогда бродил старец. Раннее утро отражалось в спокойной вроде набирающем насыщенность пастельно-голубым небом. — Откуда ты здесь? — Неджи хмурит брови, стараясь игнорировать пульсирующие спазмы в висках. — Что произошло, Шикамару? Напарник смотрит с толикой отрешенности во взгляде, немного даже как на совсем глупого — Неджи это раздражает и он поджимает губы. Менее всего хочется казаться идиотом, и уж тем более — безответственным. — Цунаде-сама послала меня тебе в поддержку. Считай, что тебе даже повезло — ночью был жуткий ливень, тебя могло затопить здесь, глядишь, увяз бы в болоте, а потом ищи. Я вышел прямо за тобой, но у меня были некоторые дела, поэтому обнаружил тебя лишь под утро. Нара обращает смуглое лицо к Неджи, беззлобно ухмыляясь на хмурый взгляд и поджатые губы. — Продолжим миссию, у меня нет желания торчать здесь долго. Но как же так? Не могло Неджи лишь присниться событие вчерашней ночи. Он четко ощущал холодящую хватку ужаса в тот момент, когда осознание нахождения в иллюзии до него дошло. А что, если бы Шикамару не нашел его — вероятнее всего, Хьюга бы погиб от руки незнакомца? Но ведь он мог убить его, а не просто оставить без сознания. Верно? История, которая казалась эфемерным бредом, нуждающимся в подтверждении отсутствия явных причин для поиска Хинаты, набирала экстремальный для Неджи оборот. Кто-то явно не хотел, чтобы Неджи своего добился.

***

Сокровище. Драгоценный камень. Едва дыша, он наблюдал, как она спит, уткнувшись в обитый шелком валик щекой. Ее кожа, все еще нежная по-детски, — под жесткой льняной тканью дзюбана казалась удивительно уязвимой. Итачи невесомо ведет от плеча до лопатки, собирая рассыпчатые волосы и убирая от лица. Ткань рубахи даже не запахнута, отчего становится несложно запустить под нее ладони. Ее тело так чарующе отдает тепло похолодевшим ладоням, отчего хочется самозабвенно лишь греться, уткнувшись в нежный изгиб шеи. Однако Итачи нужно было убедиться в одном, миновав эгоистичные желания. Мерцающие перед глазами обрывки прорезавшейся сквозь мрак реальности радовали чуть более, чем кромешная тьма. Итачи касается места над лопаткой, ведя по разгоряченному участку спины до другого плеча. В узкую ленту высеченное хитросплетение борозд, покрывшихся шероховатой корочкой запекшейся крови в некоторых местах — навсегда запечатавшаяся в Хинате техника. Старинный свиток, оказавшийся в руках Учихи, пах пергаментом и чернилами. Под жаром плавящегося воска Итачи вдавался в глубокую и детальную расшифровку каждого символа на свитке, и ему никак не удавалось связать концы с концами и разгадать свиток полностью. Старинный язык, канувший в неизвестность более столетия до его рождения — это казалось невозможным. Однако, годы, пока рос Итачи, росли его познания, принесли свои плоды. Старинная техника осуществляла достаточно простое для понимания действие хитроумным механизмом, над которым бился Итачи около четырех лет. Но когда ему открылась правда о том, что ему удастся передать силу, которой он обладает вследствие принадлежности к клану — нездоровым огнем жажды силы загорелись его глаза. Несомненно, он бы мог применить технику на том, кто могущественнее, заполучив достаточный резерв чакры, чтобы не потерять зрение и до последнего дня держаться стойким воином. Но что, если можно выудить из недр разума всевозможные механизмы техник, знакомых ему, и создать обратную для этой?.. Итачи трудился сутками, не покладая рук. Целью всей жизни стало для него изобретение техники, которое сможет осуществить частичный перенос сознания в другое тело, только вот при собственной жизни. Человек, пораженный этой техникой, получит часть того, что запечатано в теле применившего. Бьякуган Хинаты не изменит своего могущества, и Хината не сможет использовать гендзюцу посредством глаз, однако, целиком и полностью она получит весь ресурс сил и умений осуществлять эти техники, владея ими на уровне носителя шарингана… в идеале. Иначе же, она погибнет. Иначе ее хрупкое тело не выдержит столь могущественного вмешательства, отказавшись принимать дух. Выбор, так болезненно царапавший подкорку: поставить под угрозу жизнь Хинаты, использовав технику и одарив девчонку могуществом натренированных глаз, или не рисковать, и просто дождаться момента кончины, оставив Хинату на попечительство самой себе? Пусть и существует риск — он будет всегда. Пусть после этого Итачи лишится зрения навсегда — этого все равно не избежать. Пусть Хината переймет лишь часть могущества его шарингана — он сможет защищать ее, не обладая физической и какой-либо возможностью, находясь в лучшем мире. Он защитит ее тем, что передаст свое главное богатство. Итачи не посмеет себе оставить ее в огромном, опасном и жестоком мире шиноби, на планете, гремящей слезами и войнами, не посмеет себе упустить возможность защищать ее даже посмертно. Что получит Хината, когда в могущество ее глаз сольются полномочия двух великих додзюцу? Итачи мог долго рассуждать на эту тему, стараясь думать о том, что ему удастся выполнить технику. Однако, болезнь брала свое. С каждым днем становилось тяжелее дышать, с каждым днем исхудалое лицо бледнело, обнажая залегшие морщинки у носа. Уродливая усталость от боли, причиняемой собственным телом, проявлялась с каждым днем все сильнее. Ему более не придется наблюдать натренированный, но худощавый и осунувшийся собственный силуэт в зеркале. Не придется с пренебрежением отгонять жалость к самому себе. Не придется наблюдать, как дрожит зажатый в ладони кунай. На ощупь приходится передвигаться даже по собственным покоям. Однако мрак комнаты привычен, словно бы он просто не нарушается освещением разгоняющегося фитиля свечи. Итачи оказывается в купальне. Густо пахнет вереском, от духоты и жара едва не кружит голову. Наощупь и стараясь не шуметь, Итачи касается глиняной пиалы. Купель офуро наполнена отдающей едва ощутимой прохладой водой. Итачи погрузил ладонь с емкостью в толщу воды, отрешенно, сосредоточившись на непривычном состоянии, ощутимом вместе с полной слепотой. Когда реальность вырывает сознание из мыслей, Итачи осмысленно отдергивает руку от воды и аккуратно ставит пиалу на деревянный столик у зеркала. На этот раз он лишен удовольствия разглядеть каждое увечье и царапину на собственном теле. Слава Богу. Неожиданно поверх прогретого телом после сна шелкового хаори на плечи ложатся невесомые ладони. Итачи машинально дергает плечом, оборачиваясь. Чужие пальцы нежно собирают разметавшиеся по плечам волосы, жар ненароком касается шеи, отчего по спине так постыдно мурашки, словно Итачи совсем себя не держит в руках. Это всего лишь касание. Звуки прерывистого дыхания, запах ее кожи, абсолютно родной ему и с ноткой чего-то домашнего, чего не ощущалось более нескольких лет — все это густо оплетает Итачи, обволакивает нежно и заставляет почувствовать себя насколько можно безопасно. — Опять за свое? — тихо хмыкает Учиха, слегка клоня голову назад. — Мне всегда так нравилось, — ее рука тянется к предположительно лежащей на древесной поверхности ленточке. Она осторожно перетягивает собранные волосы в хвост, приглаживая их к спине, — у вас длинные волосы. И жесткие. Красивые. Итачи чуть хмурится, не сдерживая улыбку. Вероятно на ее юном лице алеющее на щеках смущение. Вероятно, она после сна красива во всей своей расслабленности и человеческой беспечности — Итачи не знал прежде, но он благодарен судьбе, что у него появился шанс сейчас. Многое бы он отдал, чтобы увидеть ее в этот миг, однако выбор сделан, и мысли сожаления постыдны и мало что исправят. Техника, примененная к Хинате, забрала его зрение. Итачи не пожалеет об обмене. Итачи перехватывает запястья напарницы, обращая к ней лицо. Впервые он ощутил дискомфорт, не будучи уверенным, где пристроить ему свой тусклый и невидящий взгляд. Хината впервые настолько податлива, что Итачи не упускает возможность прижаться к разгоряченному юному телу и отпустить на мгновение заботы и сложности, которые не покидают голову и растут с каждым днем. — Вы выглядите усталым, Итачи-сан, — она мягко перебирает волосы, приглаживая плечи. Жесткая ткань ее белья ощущается грубым прикосновением к щеке, сквозь нее тонкий аромат трав донника и вереска. — Плохо спалось? Итачи прикрывает веки, позволяя себе вобрать в легкие аромат ее тела, словно бы заряд энергии перед предстоящим и довольно тяжелым днем. — Был занят, — тихо произносит он, и на вопросительный, вероятно, взгляд, добродушно улыбается. — Любовался. Словно он мог любоваться ей, часами раннее простившись с возможностью видеть совсем. Словно она не догадывалась о том, что он лишен возможности видеть. Нет, Хината не могла не знать, оттого она так трепетно касалась его, когда помогала ему надеть тренировочное кимоно. Менее всего хотелось казаться беспомощным в ее глазах, однако забота была ему сродни счастью в этот момент, и это никак не зависело от того, видит он, или же слеп. Свежий аромат травы ударяет в голову, навевая многолетней давности воспоминания: они, совсем юные, гуляют по цветущему бескрайнему полю. Над головой предсумеречное летнее небо, Хината — малышка, выныривающая из зелени и победно сжимающая в кулачке разномастные цветки на неаккуратно-выдранных стеблях. Ее опечаленные глаза даже в те моменты, когда на бледных губах играла улыбка — у нее всегда были такие глаза прежде, чем ее не коснулась жесткая школа воспитания в ней стального воина. Однако, это не помешало ей сохранить кроткую женственность нежного духа, бутоном распускающегося в ней с годами. Хинате пора на миссию, и, вероятно, вернется она лишь к завтрашнему вечеру. Слишком не хочется терять ощущение ее разгоряченной ладони в своей. Когда она оставляет поцелуй на губах Учихи, невесомо упираясь ладонями ему в плечи, он неожиданно для себя слегка теряется, с напускным спокойствием принимая ласку. — Так удивительно, — шепчет она у самого уха, и горячее дыхание едва опаляет шею. — Так удивительно, Итачи-сан. Я помню каждый миг, проведенный с вами за последние восемь лет, — она умолкает. Прерывисто вздыхает, вновь размыкая губы: — Стерла ли ваша память моменты, которыми я так дорожу? — Отчего такие мысли? — улыбается Итачи на волнующее Хинату заявление. — Оттого, что они мне — смысл жить дальше, — и в ее голосе ни капли детской непосредственности. Уверенная серьезность. Это отчего-то болезненно накаляет растущее по отношению к ней чувство внутри, растущее каждый день и неумолимо обращающееся в более и более глобальное и серьезное. — Хината, — почти растерянно произносит Итачи, когда Хьюга отстраняется. Еще пару минут он чувствует, как смотрит она на него: вероятно, в ее глазах ненавистное ему сожаление — менее всего хочется выглядеть жалко в ее глазах, и это единственный страх Итачи, не подвластный контролю разума. Хината исчезает, а свист ветра, который с ускорением рассекает шиноби, удаляется на Юг тихим сопровождением. Итачи не сдерживает вздоха. Несмотря на то, что отныне он не имеет возможности видеть, — он обязан тренироваться в несколько раз усерднее. Тренировать гендзюцу, контролируя реальность хотя бы сквозь призму иллюзии. Плохо. Отвратительно. Не получается. Итачи с яростью швыряет кунай в сторону, не контролируя бессмысленную агрессию: он даже не видит, попал ли он в цель. Проклятая немощность сковывает тело в тиски, чакра словно бы сквозь пальцы утекает, мгновенно опустошая ресурс сил, а что касается физической — грудную клетку стискивает спазм боли третий очередной бессчетный раз. Нет, еще совсем не время сдаваться. Стоило подумать о младшем брате, о Саске, о том, что Итачи проделал для того, чтобы одарить юного Учиху могуществом своих глаз. Не время сдаваться. Однако есть одно небольшое преимущество, которое облегчало задачу для Итачи: он ясно чувствовал чакры и ориентировался на нее, словно бы ведомый за нить или ленту. Он по-прежнему едва контролировал злобу и усталую раздражительность, когда не ему не удавалось найти то, что он ищет на ощупь. Когда кровь выступала на подушечках пальцев в попытке отточить кунай. Но радиус восприятия чувства человеческой чакры значительно вырос. Это необъяснимое чувство чего-то легко тревожащего душу — он словно чувствовал, насколько далеко от него сейчас Хината. Словно бы покровом собственного тела, поверхностью кожи чувствовал себя наблюдаемым бьякуганом девчонки. И более всего он ждал, когда она вернется вновь. Но когда в небольшом радиусе Итачи со всем напряжением ощущает иную чакру, однако, чувствует присущий бъякугану пристальный взгляд сквозь расстояние, накрывает с головой липкая и неприятная тревожность. Ошибиться Итачи не мог, а вот то, что убежище в радиусе видимости додзюцу, что сродни глазам Хинаты — проблема, которую необходимо незамедлительно решить.