to the one that you love(d)

Итачи выбирается на поляну. Судя по прохладному ветру, неприятно касающемуся в дуновении оголенных локтей, давно уже вечер. Возможно, даже ночь. Чувствовать себя уязвимо было столь же отвратительно, сколь ощущать, что Итачи не имеет власти над ситуацией. Не хватало бы ему оказаться в западне незнакомого ему доселе бьякугана. За спиной, словно тени, возникло два клона. Итачи разомкнул пальцы, сложенные в печать. Коротко выдохнул, отрешенно переведя невидящий взгляд куда-то к небу. От носа к скуле стекла попавшая на лицо дождевая капля. Так или иначе, Итачи не может оставаться без действия, чувствуя чакру чужака все более явно. Неприятным ореолом чужой энергии откуда-то с востока. Значит, придется все же обратиться к ресурсу, в котором чакры едва более, чем было на момент создания клонов. Раньше это не представлялось заметной затратой сил, однако сейчас… Глаза, прежде темные, отрешённо глядящие пустым слепым взглядом, постепенно разгорелись темно-алым и мрачным. Итачи чуть сдвинул брови и быстро оценил обстановку. Клоны, подобно ему, таранили пустоту чернеющего впереди леса равнодушным взглядом, оставаясь ждать приказа. В следующий миг они уже пустились в ту сторону, где предположительно находился объект, источающий угрозу. Все же, так будет безопасней. Однако Итачи, обрадованный возможностью вновь видеть чуть больше чем тому, что у него есть физическая сила для битвы, ринулся вслед за ними, едва не наслаждаясь свистом порывистого ветра в ушах. Километр преодолеть удается чуть более, чем за полчаса. Итачи облегченно и почти вслух повторяет слова благодарности, почти умоляя сжалиться над ним удушающую с каждым разом сильнее болезнь и позволить ему обеспечить сохранностью место, что давно стало домом. Фигура, белеющая на колючем покрывале сухой травы — шиноби. Судя по протектору, который едва удается разглядеть издалека — принадлежит конохе. Итачи едва слышно фыкает, чуть крепче ухватываясь за ствол, — словно были варианты. Одни беды происходят в стране огня, некогда родном доме. Если неприятности — и те с конохой так или иначе связаны. Покров чернеющего неба, изредка позволяющего вкрадчиво-холодным каплям коснуться кожи, начинает мешать возможности видеть. Итачи почти чертыхается вслух, когда шаринган практически утрачивает могущество, вновь оставляя Учиху наедине со мраком. Силы покидают его. А значит, нужно действовать незамедлительно. Итачи равнодушно и спокойно следит за управляемым клоном, покровительственно разглядывая поодаль движущиеся фигуры на фоне темно-зеленого полотна. Слова доносятся то ли сквозь гул ветра и шум зарождающегося где-то в грозовом небе дождя, то ли просто до сознания — с перебоями и опозданием. Кровь стынет в венах, а на губах застывает шумный и неконтролируемый вдох, когда голосом незнакомого шиноби доходят слова: »… Лишь правда… моей… Сестре…» Коноха. Хьюга. Сестра. Не остается сомнений.

— Братик Неджи мне когда-то сказал, — Хината беспечно приподнимает брови, со всем увлечением перебирая собранные, ссохшиеся под палящим солнцем, травы, — что у меня лучше всего будет получаться что-то незатейливое. Поэтому я училась у мамы правильно собирать растения всякие, для купален, например, — она чуть клонит голову на бок, и Итачи тоже слегка наклоняется. Уголки губ дергаются в мимолетном умилении. — Он вырастет воином, — Хината уверенно заканчивает композицию, оплетая аккуратный пучок трав ленточкой, выуженной у Итачи в тайне. Учиха поспешно проверяет хвост, обнаруживая лишь струящуюся по спине прохладу тяжелых волос, и обреченно вздыхает. — Ты станешь сильнее, — Итачи опускается рядом, на пожелтевшую пятнами и покрывшуюся бороздками траву излюбленного поля. Ветер, по-летнему еще теплый, обдувает невесомо и приятно шею. Итачи подставляет лицо лучам заходящего осеннего солнца, опуская веки. — Вы думаете? — в ее глазах на секунду загорается огонек, Итачи выдает краткую и беззлобную усмешку. Ему не нужно смотреть на Хинату, чтобы читать ее детскую и наивную эмоцию. — Я знаю. — Когда-нибудь я даже сражусь с ним, Итачи-сан, — Хината воодушевленно поднимается на ноги и отряхивает худые покрасневшие коленки, отковыривая прилипшую грязь и травинки. — Но Неджи-кун всегда был быстрее меня и увереннее. Как будто он знает, куда попадет и что победит тоже знает… — Неджи-куну не суждено прыгнуть выше собственной головы, выше рамок, которые обусловили ему то, кем он является, Хината-сама, — взгляд Итачи приобретает осознанность и он обращает его на доселе беспечную Хинату, внимающую с жадным интересом каждое его слово. — Благодаря тому, что ты свободна в своем действии, и сама судьба лишь вольна тебе ставить ограничения, и то ты сама в праве выбирать, следовать ли тебе им, — благодаря этому ты станешь могущественным воином. — Сильнее… Вас? Хината детские глаза лишь раскрывает шире, в непонимании и немом восхищении разглядывая сидящего на траве шиноби. Итачи все также глядит вдаль на вечнозеленую хвою, маячащую темным пятном на желтеющем горизонте. — Придет время, и не только вы будете защищать меня. Да? — Я думаю, что нам пора возвращаться, — Итачи разгибается, поднимаясь на ноги. Хината уже шагает подле него, попутно с интересом разглядывая увядающие среди высокой колючей травы цветки. В один момент она вырывается вперед, постыдно для воина предаваясь беспечности своей детской игры. Итачи щурится, прикрывая рукой яркий белый диск солнца, глядит перед собой, бессознательно наблюдая за картиной, вселяющей абсолютное спокойствие.

«Прости, Хината. Несмотря на силу твоего тела шиноби и искреннюю волю, я все еще вынужден защищать тебя. Не зная сам, от худого ли конца, или же от лучшего для тебя исхода. Ревностно ограждать тебя от жизни, что может показаться тебе приятней и милее. Однако же, выбор всегда будет принадлежать тебе самой, и вряд ли он когда-то будет зависеть от меня». И не остается более никакого исхода, как избавиться от Неджи. Мальчишки, который играл в жизни Хинаты высокую роль. Тонкие, но мощные гендзюцу, вероятно, заставят еще Итачи пожалеть о том, что он растратил силы так рано, что бы позволило ему протянуть время, встретившись с Саске. Однако, другого выхода просто не существует. Когда Неджи повержен техникой и ловушкой собственного разума, когда его тело в распахнутом кимоно — жалкое, распластавшееся по трясине грязного болота, Итачи, наконец, расслабляется. Буквально чувствует, как бешено пульсирует каждая вена и как на кусочки готова расколоться голова. Грудную клетку сдавливает, и Итачи сгибается в приступе надсадного и глухого кашля. С каждым спазмом в глазах темнеет, силы покидают тело, сбитые вдохи в попытке втянуть сладкий и такой нужный воздух — Итачи сжимает подгнившую кору дерева, чувствуя словно сквозь толщу воды болевые ощущения; кожа пальцев нещадно пропускает острую щепку. Физическая боль чуть вырывает из бессилия — последнее, что видит Итачи, пара водянистых глаз. Их отсвет словно отражается на никем не протоптанную поросль кустов под деревом. Одновременно приходит и страх, и облегчение. Губы раскрываются в немом стоне, когда тело бессильно валится на крепкую опору. Сознание вновь погружается во мрак.

***

Первым в сознании просыпается жуткая головная боль. Следующим возвращается тягуче сжимающий грудную клетку спазм. Итачи заходится в глухом кашле, опираясь на дрожащий локоть. Приходится вновь привыкать к скудной темноте перед глазами вместо возможности видеть. Но и слепым в ситуации четко осознается: нет, он не дома. — Итачи, — голос с равнодушным и ледяным повелением, покровительственно подзывающий его. Учиха усилием берет себя в руки, едва сумев контролировать ослабшее тело. — Я не скажу, что твоя болезнь, проклятье сделало тебя жалким — ты сражался слишком хорошо, чтобы я имел совесть обращаться с тобой, как с простым умирающим. Итачи склоняет голову в тяжело дающийся поклон, когда садится на пятки. Кладет заледеневшие ладони на колени, и это в сознании, обуянном лихорадкой, внезапно четко и едва осязаемо выдает воспоминание, как он сидел в той же позе перед отцом. Фугаку, нахмурив брови и скрестив мощные на груди руки, молча слушал о том, как прошла миссия. Итачи со всем спокойствием держался напряженно и в струнку вытянуто. Однако, сейчас былой выдержке можно лишь позавидовать. Собственная слабость тошнотворно-противна, но, вопреки боли, Итачи все-же выпрямил спину. Холод обвивал тело, одновременно с этим помогая рассудку проясниться чуть скорее. — Ценный шиноби, Итачи Учиха, — для чего-то проговорил тихо голос. Итачи знал, что перед ним Нагато, а не одно из тел Пейна. В этот раз. В первый раз. Два тела же стояли подле него, от них тянуло ни то ржавеющим металлом, ни то кровью. Холод камня под ногами едва не заставил содрогнуться. Никогда еще не ощущался так стремительно приближающийся к лицу лик смерти. — Я не могу не сказать, что нет цены твоим глазам, способным так легко обезвредить шиноби, чуунина Конохи. — Вы следили? — подает голос Итачи, не поднимая головы. — Шиноби клана Хьюга, — продолжал Нагато вкрадчиво, но тихо. — Обладает бьякуганом. — Я знаю, — Итачи ненароком вспоминает слова, сорвавшиеся с губ Неджи. Вспоминает его внешность, его воинственный и полный агрессии взгляд, черты лица — они похожи на черты лица Хинаты. Ужасающе причинять боль тому, кто так напоминает родное сердцу. Его рвение найти сестру, его готовность драться, защищать то, что дорого… все это далекое, инфантильное, оно так напоминала саму Хинату. Оно напоминала его Хинату. Которая, так или иначе, гораздо ближе Неджи по духу и складу разума, образу жизни. Так далека от залегшего мрака в душе Итачи. Мрачные мысли лезли в голову перебоем. Гораздо лучше было бы оказаться сейчас рядом с ней, даже если бессилие Итачи бесстыдно раскроется ее глазам. Но если перед ним Нагато, значит, повод не менее, чем очень весомый для того. — Твое гендзюцу сродни великой силе, используемой богами, Итачи. Но лишь одни глаза могут противостоять твоему гендзюцу, — Нагато сделал продолжительную паузу. Итачи затаил дыхание вместе с говорящим, — И это не шаринганы, даже более совершенные, чем твои. Глаза Хинаты, Итачи. Той, что я тренировал, для которой не пожалел сокровенного. — О чем вы? — голосу удается не дрогнуть. Итачи и сам почти удивляется, потому что сердце заходится в тревожно-быстрый ритм. — О том, что над ее глазами я работал сам, без чьего-либо вмешательства. Это было своеобразным экспериментом. Она его выдержала. Начинив их силой, я создал нечто безупречное. Идеальное оружие, которое послужит венцом всей культуры, создаваемой гениями гендзюцу и ниндзюцу. Итачи молчит, когда воцаряется тишина. Глубоко вдыхает затхлый аромат сырости влажного от дождя камня, стараясь не выдавать мелкой дрожи, и явно не от холода. Слова лидера все более и более тревожно слушать. Итачи не обладал хорошей интуицией. Но имел плохое предчувствие. — Хината Хьюга располагает гораздо большей властью над миром, чем небезупречные шиноби, что считают, будто бы имеют хоть крупицу могущества для того, чтобы что-то изменить, — и в голосе Нагато словно бы появляется толика уверенности. Его тон приобретает краски, словно безумная лихорадка, так давно рвущаяся наружу, вселяется в его слова. — Итачи, ты сразил сильного шиноби при помощи двух клонов и шарингана, но от твоих легких едва остается увядший прах, ты медленно умираешь, пожираемый болезнью. В кромешной темноте. Ты не лишен могущества своих глаз. Однако, лишен способности видеть, и в этом твое проклятие. Нагато делает паузу. Молчание нарушает глухой отзвук барабанящего по стенам дождя и тихие выдохи Учихи. — Я могу подарить тебе бесценное и необходимое — способность видеть вновь. То, без чего ты не сможешь обрести большую силу, чтобы стать безупречным шиноби. Слишком слаб ты для того, чтобы одолеть этих размеров могущество. Особенно, в твоем состоянии, Итачи. — К чему вы это говорите, Нагато-сама? Одолеть могущество? О чем говорит Нагато, и отчего догадки так холодят кровь в венах? Итачи вздрагивает. Вдруг к лопаткам, оголенным предварительно от плаща, приникают ладони. Жар раздается по всему телу, каждая клеточка изнуренного организма словно бы жжется мелкой искрой. В ушах стоит звук собственного вскрика, мешающегося с оглушительной болью. Итачи стискивает зубы, загнанно пропуская сквозь них сбитое дыхание, и дрожащим запястьем смазывает с губ вязкую слюну. Когда постепенно отпускает, пульсирующий и болезненный спазм настигает глаза. Они словно готовы взорваться на тысячи тонких волокон, вытечь ядом из обрамленных морщинами и тенями усталости глубоко впавших глазниц. Итачи чувствует лишь боль, однако унять неравномерное дыхание кое-как удается. Итачи слаб, однако не жалок, и до последнего не станет таковым, поскольку жизнь будет позволять ему иметь хоть толику контроля над самим собой. Слова Нагато раздаются, словно из-под толщи воды, едва различимые. — В тебе невероятный потенциал, Итачи. Возможно, твоими силами мне удастся создать безупречное оружие, более безупречное, чем некогда модифицированные мной бьякуганы твоей напарницы. Именно они в сочетании с тем, что можешь делать ты, подарят идеал мощи, контроля над миром. Ты станешь тем, кто унаследует силу Бога, Итачи. У тебя получится избавиться от недуга, и ты обретешь силу. Что-то вдруг щелкает в доселе раскалывающейся голове. Нагато даст ему шанс. Шанс жить. Жизнь — эфемерная и хрупкая. Так вязко сквозь пальцы утекающая вон. Итачи никогда не стремился изменить судьбу, но в последние дни он так отчаянно возжелал жить. В насмешку рока, душившая его болезнь не лишила горячего и будоражащего кровь ощущения любви к жизни. Итачи вдруг почувствовал, что это не конец. Что он увидит вновь Хинату, разглядит каждую ее черту юного и прекрасного лица. Теплящуюся в ее глазах безграничную и глубокую любовь и уважение. Он вразумит бездумного Саске. Да, даже эта безумная мысль — мысль о том, что Итачи удастся разрешить их трагичные отношения, мысль о том, что Итачи удастся абсолютно все — именно это чувство разрасталось в груди после слов Нагато. Нагато сможет помочь. А значит, что это только начало. На треснувших губах промелькнула слабая, но искренне благодарная улыбка. Словно сломанная пластинка, крутились в голове слова лидера о том, что Итачи удастся вернуть к настоящей жизни. Что он вновь станет шиноби — здоровым и зрячим. Достойным счастья. Десяток различных светлых и радостных мыслей посетили мраком окутанное доселе сознание Итачи. И наружу рвалось едва не до слез благодарное «спасибо». Не важно, как Нагато поможет ему — Итачи еще будет счастлив. Он обязательно сделает счастливой Хинату. Обязательно вразумит брата. Он успеет, потому что судьба оказалась благосклонна к нему. Мысли стремились вырваться радостью из контрастирующей с одарённым сознанием израненой плоти, однако, Итачи предстоит малое — лишь узнать условие. Условие, при котором он избавится от болезни и обретет зрение. Тогда он прочищает горло, и с губ исчезает улыбка искреннего счастья, что так рвется наружу. — Что мне надо сделать для этого, Нагато-сама? — Убить Хинату. Убить ее и забрать ее глаза.