to the one that you love(d)

Итачи отнимает пальцы от зудящего и слезящегося глаза. Конвульсивно дрожащую ладонь обтекают струи слезы, перемешавшейся с кровью. Однако невыносимое ощущение физической боли не ставится в сравнение с тем, что порывисто рвануло вниз от сердца после слов Нагато. Убить Хинату. Забрать глаза. Это не трагично. Это смехотворно. Это неправда, то, чему в правду обратиться просто-напросто не суждено, вот и все. Итачи и в голову не могла прийти эта мысль, однако он прекрасно осознавал, что бьякуган Хинаты развит в нечеловеческих масштабах, взгляд ее концентрированного водянистого зрачка глядит на десяток километров дальше, чем обыкновенный бьякуган любого другого Хьюга. Сила, которой наделил Хинату Итачи при помощи вымученной и воссозданной им печати — она позволила ее бьякугану перенять способность противостоять любому гендзюцу, зреть сквозь иллюзию трезвую реальность. Хината владеет техниками, которые осуществимы лишь при помощи шарингана мангекё, и это только тот перечень, о котором Итачи осведомлен. Ему не знать наверняка точно, что кроется за хрупким обликом, чем наделил Нагато ее опаловые глаза и худое тело. Итачи осознавал, насколько сильна Хьюга. Но никогда ему в голову не могла прийти мысль о том, чтобы биться с ней всерьез: ведь он не может даже объективно ответить на вопрос: кто заведомо наречен победителем в их схватке? При полном объеме сил Итачи не оставляет себе равных. Однако, Хината переняла львиную долю возможностей Учихи, к тому же, имея модернизированный Нагато бьякуган. Итачи никогда не приходила мысль в голову о том, чтобы жить, отняв могущество напарницы. Скорее, что прискорбно, наоборот: он жил, чтобы совершенствовать из Хинаты шиноби. Убить ее и заполучить уникальные глаза? Обрести вместе с ними силу? абсурд. — Я имею право отказаться от условий, — и это даже не звучит, как вопрос. Итачи, наконец, приводит в порядок дыхание, и голос становится чуть более тверд: — Шиноби — в первую очередь, воин, не стоит напоминать мне о том, как я должен поступить в этой ситуации. Однако я не обязан отчитываться вам о своих мотивах и о том, что я по этому поводу думаю. — Неужели ты поддашься соблазну человеческого мягкого нутра, Итачи? — Нагато делает паузу после сказанного, высматривает, размеренно дышит, и эхом этот зловещий отчего-то звук отражается от сырых каменных стен. Итачи не поднимает головы. — Посмотри на меня, сейчас. Итачи не ослушивается слов, что звучат стальным приказом. Обращает лицо к источнику звука, продирает до сих пор механически и неконтролируемо слезящиеся глаза. Хмурится, щурит веки и удерживается от того, чтобы примкнуть пальцами к глазным яблокам, хотя бы так успокаивая зуд. — Что это была за техника? — Ты можешь не произносить слова благодарности, Итачи. В твоем распоряжении отныне целый мир — ты вновь увидишь и свет, и мрак. Я избавил тебя от трех недугов. Итачи привыкает к показавшемуся ярким освещению, что на деле тусклое и холодное. Он и в действительности видит опущенную голову Нагато, склонившего подбородок ко впалой грудной клетке. Картинка перед глазами мыльная и постоянно норовит двоиться, однако он видит вновь. — Первый — твоя слепота, Итачи. На удивление, Итачи не заметил совсем, что никакого не ощущается дискомфорта в израненном теле. Зудит порез на левом запястье, причиненный, судя по тому, как кровоточит, несколькими часами раннее. Он не чувствует костлявой руки болезни, что мешала ему дышать и в целом жить на протяжении вот уже нескольких лет. Спертый воздух, пропитанный влагой и чем-то металлическим — он отчего-то впервые так сладок. — Второй — болезнь. Ты отныне располагаешь своей физической силой во всем ее величии и красе. — Какой третий? — едва дослушав, произносит Итачи. Нагато держит зрительный контакт, пока его отрешенный, в то же время внимательный взгляд скользит куда-то вниз. — Слабость твоего воинского духа. То, к чему мы привязываемся, делает нас слабыми. Чувство, которое возникает у тебя в груди, когда ты ставишь чей-то комфорт, чьё-то счастье, чью-то жизнь выше своей… Скажи, это чувство похоже на то, что сродни самосовершенствованию? И Итачи мог бы сказать слово против Нагато. Мог бы дерзить, мог бы скалиться и абсолютно отпустить любой контроль. Пытаться сражаться? Косой взгляд падает на в стойку выстроенную рядом прислугу, мерцающую контрастно-рыжей неестественной шевелюрой. Нагато запросто отберет его жизнь, так же запросто, как только что одарил Итачи драгоценным здоровьем. — Самосовершенствование, самопознание, — продолжил мужчина, отводя пустеющий взгляд холодных глаз, — все это вразрез с жертвенностью. Можно ли стать лучше, не думая о себе, а стараясь на благо кого-то иного? Но… Я и не собирался тебя принуждать. Итачи вскидывает голову, внимательный и недоверчивый взгляд устремляя на собеседника. Нагато механически, словно неестественно ухмыляется краешком сухих губ. — Итачи, я не убью тебя, если ты не достанешь ее силу, не присвоишь ее себе. Кто я такой, чтобы стараться ради твоего же блага, и тем более принуждать тебя видеть для тебя же лучший исход? Нагато замолкает, не спуская глаз с Итачи. Учиха порывисто и учащенно дышит, не контролируя ускоряющееся сердцебиение и агрессию, что рвется изнутри силой, выросший в нем за последние полчаса в необъятных размеров резерв. Паршивец. Отчего он молчит? — Мне не нужно будет убивать тебя. Твое тело само уничтожит тебя. Печать, которую оставили на твоем теле, — Нагато чуть щурит мрачным и блеклым огнем горящие глаза, почти болезненно мерцающие под тусклым светом, — Она действенна чуть менее месяца. Вся та сила, что появилась в тебе сейчас — тебе хватит ее лишь на то, чтобы достать могущество Хинаты из нее самой — потратить силу с умом. Чтобы сразиться с ней. Я предусмотрел, что ты имеешь сильного противника в ее лице. Однако если она и испытывает привязанность к тебе, она позволит тебе жить дальше, пожертвовав собой без твоих усилий. — Как ты смеешь, — шипит Итачи, чувствуя, как кровь постепенно начинает вскипать в жилах. Нагато не услышал, так же монотонно, выделяя каждое слово, продолжил: — В твоем распоряжении чуть более десятка дней. Не успеешь завладеть ее глазами, ее силой — ты быстро скончаешься от привычного тебе недуга. Просто-напросто умрешь, словно смертный. В абсолютном мраке. Идеальной и чистой темноте. Твои глаза растеряют возможность видеть так же, как и тело растеряет могущество — менее месяца, как я упомянул. Тебе хватит, чтобы покончить с ней. Если этого не сделаешь ты, скончавшись по истечении печати, это сделаю я. Насчет сосуда ты можешь не беспокоиться. Я найду, куда пристроить ее глаза. Все же, она талантливая ученица. Дыхание учащается, и Итачи стискивает ладонями беспорядочно вздымающуюся грудную клетку. Дождь, привычный для Амегакуре, нещадно хлещет по разгоряченной коже. Итачи вскидывает лицо, обращая его к небу. Руки болезненно оттягивают взмокшие ни то от жара лихорадки, ни то от ливня, волосы. Итачи падает на колени, на ледяной и скользкий необтесанный камень, коими выстлана площадка. Он даже не заметил, как оказался вне мрачных покоев Нагато. Итачи бегает обезумевшим взглядом по кладке, игнорируя шагающие мимо чьи-то ноги. Он ясно и четко видит эту картину: вымученная улыбка на ее губах, искренняя, по-прежнему нежная, она полна любви. «Я готова пожертвовать всем, даже своей жизнью, Итачи-сан» Нет, она не должна узнать о том, что Итачи скоропостижно скончается, если не получит ее глаз. Не должна, иначе, она сделает все сама, и у Итачи просто не останется выбора. Не должна. Тогда в голове иной образ. Один из Пейнов держит за ее горло, ее волосы перепачканы в крови и распластаны по спине. Разодранное кимоно шелковой тряпкой свисает с плеча, обнажая обезображенное ранами и испещренное порезами тело. Она не может говорить, но все еще просит. Просит Итачи защитить ее, отчаянно, почти криком хрипит в лицо безжалостной машине Пейну. А Итачи не в силах даже пошевелить рукой, не справляясь с приступом и из последних сил сохраняя дыхание, наблюдая, как погибает Хината. Глаза в ужасе расширяются. Дрожащий доселе вязкий ком где-то в груди резко подкатывает к горлу. Лучше бы Нагато позволил ему погибнуть, пав жертвой боя с мальчишкой Хьюга.

***

Хината отрешенно разглядывает разобранные по свойствам травы на мягком настиле около купели Итачи. Офуро уже достаточно прогрето для того, чтобы принять вымотанного шиноби. Но Итачи все нет и нет… Интересно, отчего он отсутствует так долго? Хьюга шумно вздыхает, и убирает прилипшую ко влажному лбу прядь волос. Оттого, что в купальне невыносимо душно, шелк домашнего хаори липнет к взмокшей коже, а льняная жесткая ткань белья натирает и колет. Ожидать здесь более становится опасным и Хината просто рискует самой бессознательно опуститься в полную купель. Облако пара застилает глаза, когда Хината погружает травы в воду. Аромат сухих растений тонкой ноткой медленно расплывается по густой духоте. Прохлада комнаты тут же ободряет. Хината стирает пот со лба и поднимает голову, предварительно прикрывая задвижкой проход в купальню. Коротко вздрагивает, когда перед ней оказывается Итачи. Его взгляд прикован куда-то поверх фигуры Хинаты, он так же спокоен и равнодушен, как и был всегда. Итачи не шевелится, переводит внимательный взгляд ниже, и, кажется, у Хинаты вот-вот сердце выпрыгнет из груди от накатившего волнения. Но не происходит ничего, более зрительного контакта. Учиха глядит осознанно, глядит прямо в глаза. Хината в немом удивлении размыкает губы, а брови неосознанно изгибаются: как это возможно? Разве он сумел вернуть зрение? Его взгляд приобрёл иной окрас. Словно мягкий теплится огонь на глубине темных глаз, доселе запечатанный, который можно было уловить лишь болезненной искрой в эмоциональный момент. Нет. Он определенно смотрит по-другому. Как бы хорошо ему не удавалось скрываться под маской хладнокровия, Хината прекрасно видела волнение и жар, что разгорается в мужчине. Так есть сейчас — он словно изучает, словно видит в первый раз. Не отводит взгляд. Но более ничего не происходит. Хината опускает глаза, ловит в поле зрения чуть торчащие из-под рукава плаща бледные пальцы. По ним словно слабый разряд тока, мелкая дрожь — Итачи мгновенно прячет ладонь в рукав, замечая взгляд девушки. Сложно совладать с собой. Сложно сказать хоть слово, глядя в безобидные ее и полные нежности, доброты и непонимания глаза. Ее могущественные, сильные глаза. Итачи сглатывает едва слышно. Оживает будто от немого сновидения в виде ее образа перед собой: домашнего, она одета в шелк, ее волосы, взмокшие и блестящие в свете догорающей свечи собраны чуть выше затылка. Хрупкая и безобидная. Опасная и сильная. Так трагично любимая. — Я приготовила вам… — дыхание сбивается, и слова тоже внезапно исчезают, когда Итачи в мгновение оказывается рядом и приникает всем телом, обнимает внезапно тепло и так, как нужно, как недоставало Хинате все это время. Прижимается своим, по обычаю, холодным носом к разгоряченной коже ее щеки, Хината слышит едва не судорожный вдох над ее ухом — от этого мурашки. Его ладонь ведет под шелком хаори, под льном бельевой рубахи — по горячей коже блуждают его заледенелые пальцы. Он клонится вперед, в голове мелькает мысль о том, что он словно бы вообще не в себе, он вдруг отчего-то жадно впивается в приоткрытые в удивлении губы Хинаты. Гладит, водит ладонями по выжженной им самим на ее спине печати, цепляется пальцами за ее спину, запускает их в ее волосы и тянет назад. Сжимает, гладит, шумно дышит, цепляется пальцами, целует, разгорается — Хината отвечает на ласки, поспешно, отбрасывая всю свою неуверенность. Отвечает на поцелуй, обнимает чуть боязливо, но прижимается крепко к его беспокойно вздымающейся груди наконец, когда он отстраняется. Хината поднимает взгляд к его лицу. Итачи чуть вскидывает острый подбородок и смотрит сверху-вниз. Смотрит осознанно, трезво, не смотря на горящую минутой ранее страсть, в его глазах спокойствие толстой пеленой. Как всегда. Словно ничего и не было. На влажных от былого поцелуя губах нет ни тени улыбки, ни намека на расслабленность. Хината чуть хмурится, отчего-то виновато, отчего-то слишком робко. Поспешно отстраняется. Но чувствует, что Итачи не дает ей этого сделать. Он трепетно, нежно, но крепко держит ладонь посреди ее лопаток. — Хината. Девушка не медля вскидывает полный немых вопросов взгляд. Она готова услышать все, что угодно, сердце так тревожно бьется в грудной клетке. Пожалуйста, Итачи-сан. Скажите что-нибудь хорошее. — Скажи, слабость ли это? Его голос холодно отрешенный, он отводит взгляд. Хината продолжает разглядывать родное лицо. Он отчего-то более не бледен, его кожа здоровым смуглым оттенком почти изнутри светится, если сравнивать с болезненным видом, что сопровождал его всегда. Его изнеможённое и уставшее лицо… Оно изменилось, словно зацвело юностью, которая присуща его двадцати одному. Отчего Итачи так изменился за два дня? Отчего он спрашивает такие странные вопросы? Что происходит? — Слабость, — эхом тянет Хината. Несмотря на хватку, мягко отстраняется. Глядит в глаза, но Итачи взгляд отводит куда-то в сторону, предпочитая рассматривать заправленный футон. — Это сила, Итачи-сан. Каждый по-своему ощущает резерв мощи в самом себе, и если эгоистично для меня то, что я черпаю силу из своего чувства к вам, делая слабым вас, я… — Хината делает паузу. Воздух словно вышибает из легких. — Итачи, — дрогнувшим голосом тише продолжает она. Учиха обращает взгляд на нее, смотрит внимательно, преисполнен спокойствия, но что-то смягчилось в его глазах. — Я не знаю, что происходит внутри меня, но словно бы это то, что так нужно было мне все это время. То, чего я так желала и хотела, то, что нормально для меня и естественно. Я знаю, что вы чувствуете то же. Но если вы боитесь… Если думаете, что я потяну вас на дно, то я скажу- — Нет, — перебивает Итачи. Его голос не дрожит. Он так же спокоен. — Нет, Хината. Моя слабость лишь в том… — Итачи отводит взгляд. Он более не может держать это внутри, оно порывами и уродливой жалкой надломленностью воинского духа, неконтролируемыми порывами истерик, слезами, криком, сбитым дыханием — оно порывается наружу, но Учиха держится еще. Только вот из последних сил. — Слабость в том, — чуть более уверенно продолжает он, обращая взгляд к Хинате, что с непониманием глядит вдруг жалостливо и по-детски. — В том, что я всегда выберу тебя. Что бы ни было, Хината, я всегда сделаю все… все, что могу, я сделаю лишь для тебя. «Итачи…» Хината мягко обвивает тонкую шею, старается сморгнуть навернувшиеся слезы, мягко целует в разгоряченную его щеку и прижимается к нему. — Я нагрела и приготовила вам офуро. Помойтесь, я обработаю раны, если- — Спасибо, — сломавшимся шепотом куда-то ей в шею. И далеко не за офуро.