to the one that you love(d)

Итачи кажется, что он сходит с ума. Медленно, но верно восприятие реальности разъезжается с тем, что происходит в его собственной интерпретации текущей жизни. Он то сбивчиво дышит ей едва в самые губы, и его стеклянные глаза приобретают глубокую и болезненную осмысленность происходящего, то приникает головой к груди, в которой не ритмично стучит слабое сердце. Оглаживает плавные изгибы, в тысячный раз проклиная себя, проклиная все, что заставило его сотворить с ней это. В лихорадке повторяет, в тысячный раз повторяет себе, что он лишь обезопасит ее, это был лишь способ безболезненно избавить ее от груза. От того, чтобы она смотрела на то, как Итачи стремительно умирает. Внутри борется выжигающее душу чувство вины и сокрушающее отчаяние: какой еще был у него выход? Какой — оставить ее на растерзание Пейну? Сбежать вместе с ней? Найдет. И все равно убьет. Позволить ей узнать о том, что Итачи угражает опасность — не оставит выбора. Сама распорядится своей жизнью, не колеблясь, предпочитая выбрать Учиху. Итачи все еще таранит бледное тело остекленевшим взглядом, не сдвигаясь с места. Держит бледные окровавленные пальцы над ее ранами, всеми силами, что еще остаются, отдавая ей чакру. Хватает в порыве внутреннего гнева на ситуацию, на самого себя, на весь мир, — хватает порывисто ее ладони, сжимает пальцы, целует каждый сантиметр кожи, жарко, нежно, отчаянно. Смотрит, не моргая, отрешенно и хладнокровно разглядывает ее тело, он преисполнен спокойствия, холодно, безразлично, обреченно. Итачи кажется, что он сходит с ума, или уже окончательно свихнулся. Целесообразнее ли было ему лечь рядом с ней и отказаться от собственной жизни прямо сейчас? Лишь одна мысль не дает Итачи окончательно истерзать себя в порыве распрощаться с жизнью. Саске. Непосильно сложно, но каким-то образом нужно сконцентрироваться на нем, позабыть о Хинате, позабыть о прежней жизни, просто закончить так, как предписано было еще в тот момент, когда Итачи покидал деревню. Прошло столько времени. Итачи берет ее на руки, не до конца сформировавшееся ее девичье детское тело так безжизненно обмякает в руках мальчишки. Он глядит вперед, не разглядывает ее лица, не задумывается ни о чем, избегает мысли о последствиях и эгоистично успокаивает себя мыслью, что он спас ее. За спиной страшное преступление. Впереди — колкая неизвестность. В руках — чужая жизнь. Ситуация повторяется, и опять он делает ей лишь хуже, повторяя для себя: это будет на благо Хинате. Вдруг, оставь он ее в Конохе, она бы превзошла всех великих шиноби, стала бы честью и гордостью своей деревни? Она росла бы в окружении любящих родителей, о ней бы заботился ее брат, явно делал бы это гораздо лучше, чем сам Итачи. «Прости, если сможешь, когда-нибудь» Итачи, все же, хотел, так эгоистично хотел, чтобы лучшее навсегда осталось в ее памяти, однако лучше будет, если он исчезнет оттуда совсем. Все эти восемь лет чтобы для нее схлопнулись в яркую непамятную вспышку, и закончились страшным сном. Ее кожа, некогда имевшая приятный оттенок загара, особенно в засушливые и жаркие дни, — Хината, словно мертвая, под этим лунным светом. мрачным и холодным, теперь. Она словно сломанная фарфоровая игрушка лежит на земле, нелепо по ней распластавшись. Итачи не смеет касаться более. Пора приводить разум в порядок. Минута, последняя минута, когда он может глядеть на нее, когда он уже вовсю ощущают чакру приближающихся шиноби — сколько длится она, эта минута? Итачи смотрит сверху вниз, опустевший взгляд намертво прикован к Хинате, он не может и никогда не сможет насмотреться вдоволь. Странное чувство безразличия разливается в груди — если она будет в безопасности, то какая разница, что будет далее? Итачи чуть сдвигает брови. Выпрямляется, разминает затекшие плечи и спину. Слишком не хочется осознавать, что он видит ее в последний раз. Итачи не позволяет себе напоследок даже жарко приникнуть к ее кисти руки. С него довольно послаблений — что станет дальше, если он сорвется, заберет ее с собой, в порыве защитить, в самозабвенном желании и влечении быть рядом? Ничего хорошего. Шелест кроны дерева сменяет топот шагов, едва маскируемых коноховцами. — Это она! — Да тихо ты, — шипит Неджи, внезапно выставляет руку поперек живота Узумаки, останавливая его за несколько метров. Чувствуя, как не находит себе места напарник, дергаясь и порываясь вперед от любопытства, интереса и пылкого желания помочь, Неджи изо всех сил стискивает зубы. Опасно активировать бьякуган на этом расстоянии, потому что любой опытный шиноби обязательно почувствует, несомненно — заметит, схватит, убьет. Но если это западня, тогда почему на них никто до сих пор не напал? Была ни была. — Неджи, — Наруто опасливо косится на напарника, — а что произошло здесь? Почему тут все… выжжено? — Откуда я могу знать, — шепотом рявкает Хьюга, едва удерживаясь от того, чтобы прибавить: «тупица». Бегает глазами по белеющему вдали телу, хмурит брови, забываясь, кусает зубами запекшуюся кровь на заветренной треснувшей губе. В ушах — стук собственного сердца, в глазах — страх, волнение, — Наруто это замечает прекрасно, и внезапно кладет Неджи на плечо увесистую ладонь. — Давай, приятель, просто заберем ее. Я прикрою, а ты разберись, что делать, те байо, мы шли так долго, а теперь просто встали и стоим?! Неджи бы заткнул его и в третий раз, но сил терпеть и выдержки осторожничать уже не хватало. Оба сорвались с места, в секунду оказываясь рядом с бездыханным телом. — Господи, — порывисто выдыхает Неджи. Сердце вдруг внезапно проваливается, обрывая возможность сделать полноценный вдох. В немых словах размыкаются губы, но Хьюга лишь судорожно ловит ими воздух, окончательно теряя контроль над собой. От страха, от волнения, — его пробивает мелкой дрожью, и он склоняется на колени, не посмев отчего-то подойти ближе. Подползает, чувствует, как кожу царапает выжженная почва, как коленки и ладони его саднит, они перепачканы золой, пеплом и грязной землей. Не важно. Ее лицо повернуто и изумляюще умиротворенно, она словно глядит на Неджи сквозь полупрозрачные веки. Кровавые дорожки, грязь на ее щеках, бледных и неживых, едва можно углядеть в ней знакомые черты лица — но это она, точно она. Его сестра. Аристократично-тонкая шея, под неесественным углом клонящая голову, — только она белеет нетронуто-чистой кожей, изредка подергивается выступащей артерией под полупрозрачной кожей, вяло справляющейся с кровообращением. Неджи сглатывает вязкую слюну, умоляя себя не плакать, не разрыдаться, словно мальчишка маленький, взять себя в руки, но он постыдно клонит подбородок к груди, глухо всхлипывая. Словно провинившийся ребенок, стоя на коленях перед едва живым телом сестры, ближе которой ему, кажется, в данный момент не может быть никого. Перед едва живым телом сестры, которая самая для него загадочная незнакомка в этот момент, когда холодное полнолуние освещает каждую ужасающую гематому на ее теле, как остаток битвы. — Чисто, Неджи, — шепотом восклицает Наруто. Оборачивается на секунду, но тут же взглядом приникает к девичьей фигуре. — О-о-о-о, — вкрадчиво тянет он над ухом у Неджи, хмуря лоб и почесывая затылок, — смотри-ка, она, видимо, в бою… это самое, ну, те байо, поранилась! — находит подходящее выражение блондин, на что получает укоризненный взгляд, но без единого намека на раздражение. В глазах у Неджи такой детский, мальчишечий, не присущий шиноби, страх, волнение — он хмурит лоб, а распахнутые фиалковые глаза бегают встревоженным взглядом по Наруто. Первый раз перед ним Неджи такой — совсем беспомощный и какой-то мало походящий на хладнокровного шиноби, коим его знает вся деревня. — Наруто, помоги ее… ну, — Хьюга вновь кусает заветренную губу, и мечет взгляд от Наруто к телу девушки, — помоги- — Поднять что-ли? Блондин хмурится, а на губах неизменная ухмылка с толикой озорства, он засучивает рукава и наклоняется над телом Хинаты. Так буднично выглядит его это движение, так механически-неаккуратно — что-то в сердце глухо стукнуло. Внезапно Неджи вскакивает на ноги, в мгновения блокируя движения рук Узумаки. — Ты чего, те байо?! Мы так до рассвета простоим, ну, давай отнесем ее в Коноху!  Неджи колеблется с секунду, бегает глазами от Наруто к Хинате, наконец, коротко вздыхает и устремляет взгляд куда-то в сторону леса. Смотреть на нее, словно бы она и сама в ответ смотрит испытующе, — отчего-то стыдно. — Я передумал. Я сам. — Как знаешь, — хмыкает Узумаки, украдкой бросая еще один заинтересованный взгляд на тело Хинаты. От Неджи этот взгляд не уходит, он прекрасно замечает, и отчего-то… Детское и эгоистичное собственничество вспыхивает в его душе. Болезненное и едва не безумное, то, что является плодом его одержимости найти Хинату: ревностная и отчаянная обязанность охранять ее, как сторожевой пес будет охранять вход в поместье, как воин будет охранять родину, как гений хранит тайну. Лихорадочное, больное чувство вины, терзавшее его на протяжении стольких лет, — оно, наконец, рвется из тесной грудной клетки. То чувство, что в Неджи просыпается, — оно гораздо больше него самого, оно сильнее в милллионы раз, он ничего с ним не сделает. Слепой долг, слепая обязанность, совершенное подчинение. Может, это была лишь зацикленность на собственном чувстве вины, от этого вдруг страшное вспыхивает в нем? Страшное в своей необъятности чувство собственничества заставляет невольно нервничать. Он водружает на руки ее тело, словно она вылита прозрачным хрусталем, почти паникует, едва держит себя в руках, с ужасом, любопытством, страхом и интересом разглядывая ее тело. Ее голова так рядом с его, лицо, искаженное непроницаемым спокойствием, оно незнакомое, и в тот же момент ему горячо напоминет дом и что-то неизменно родное. От Хинаты пахнет пеплом, пылью и стойко — кровью, Неджи этот запах ненавидел. Ненавидел, и с неописуемым и жадным удовольствием сбрасывал с себя одеяние, когда приходил после мисси. Пропитавшийся насквозь запахом металла, лен нательной рубашки плотно прилегал к ее заледеневшему телу, Неджи чувствовал холод под пальцами, это было страшно. Неджи старался изо всех сил не думать о том, что несет именно ее на руках. Она просто бездыханно обмякла в тепле его тела, кажется, — или лишь кажется, — невесомо инстинктивно прижимаясь к источнику тепла. «Она не чувствует, что кто-то несет ее в неизвестность — не знает, кто, возможно если откроет глаза — не узнает. Она увидит, что у меня вымазано лицо в саже и пепле, увидит шрам над правой бровью. Она увидит глаза, лишь тогда узнает, кто я…» Неджи решительно сдвинул брови. Ноющие колени предательски тянуло, забитые икроножные мышцы, напряженные в беге уже который час, болели. Хьюга поморщился, останавливаясь, почувствовав, что более не в силах продолжать путь. — Секунду, Наруто. Постой. — Нам от силы еще час, Неджи, — отзывается Узумаки. Он снова ведет с неприкрытым интересом взглядом по телу Хинаты, и Неджи этот взгляд успел возненавидеть в Наруто — он не нравится ему, словно бы Наруто его нагого оглядывал, словно в его глазах что-то нездоровое, омерзительно-чужое для неприкосновенного тела сестры. Неджи отдергивал себя, ужасаясь, что чувствует подобное, но никак не мог отделаться от того, что у Узумаки в его открытом и добродушном, практически всегда, взгляде — чужое, то, что не должно касаться Хинаты. Но Наруто лишь изучающе оглядывал обмякшее тело, неловко устроенное в руках Хьюга. — Тяжело, — тихо, словно даже виновато роняет Неджи, отводя взгляд. Пот, выступивший на лбу, вымочивший идеально-прямую линию роста волос, — он неприятно и липко стекал по скулам, мешаясь с сажей, которую Неджи размазал по щекам, нелепо утирая слезы часами раннее. Наруто коротко и понимающе кивнул. Отчего-то Наруто осознавал, что не стоит предлагать Неджи свою помощь. Все, что понадобится от него, он сделает в госпитале. Вероятно, ей займется пятая, или Шизуне. Запрягут, только потом и вспоминай о спокойной жизни. Как-никак, а в деревне задержаться ему придется, уж пусть прощает извращенный отшельник — так будет нужно. Когда на горизонте появляются ворота Конохи, Неджи глазам не верит и даже смаргивает. Он, неестественно выпрямив спину, и вкладывая все силы в то, чтобы переставлять непослушные ноющие ноги, чуть покрепче сжал тело сестры. На всякий случай. Со всей аккуратностью, словно в его руках — тело новорожденного младенца, хрупкого и беззащитного. Неджи помнит, как Наруто обернулся, как улыбнулся со всей искренностью, как первые лучи солнца легли на вытесанный на воротах деревянный орнамент. Словно в дымке, он помнит, как сама Цунаде показалась у входа, как быстро из его рук изъяли тело сестры, как медики суетились, как Хиаши плакал, прикрыв глаза и скрестив крепкие руки на груди. Неджи помнит, как подкосились его ноги и он упал в пыль у входа в деревню, задержавшись замыленным взглядом на орнаменте алеющих в лучах восходящего солнца ворот. А далее не помнит ничего.

***

Неджи приходит в сознание, однако, с удивлением обнаруживает, что стоит на ногах. мало того — кое-как переставляя их, он идет. Мужская рука, грубая, сильная, она крепко держит его за талию. Собственное плечо задрано до линии плеч сопровождающего, в глаза тычется острая складка пыльного кэйкоги. — Немного потерпи, Неджи. Ты молодец. — А? — Хьюга рассеяно задрал голову, щурясь и хмурясь от неприятно бьющего в злаза яркого солнечного света. Хиаши держал его крепко, вел, едва не тащил за собой. Внезапный стыд и смущение, вмиг заставляющее залиться краской перед главой клана Хьюга. — Все в порядке, — заверил Неджи, потирая свободной рукой лоб, — простите за неудобство. Я могу идти сам. — Ты вымотался весь, посмотри, в какие лохмотья твоя форма превратилась, и какая она грязная, — тихо пробасил мужчина, обращая к Неджи хмурый взгляд. Однако, неприкрытое волнение, ключом бьющая энергия во взгляде, едва контролируемая, почти безумная. Неджи закусил губу, отводя в сторону виноватый взгляд. Он должен быть с дочерью, а не мотаться с рабом из побочной ветви клана. Это дело подчиненных, никак не главы клана. — Хиаши-сама, — Неджи вывернулся из-под руки и поспешно выдал старательный поклон. — Спасибо за то, что сопроводили, я правда не помню, отчего бессознательно волочился, как тряпка. — В порядке, Неджи, — глаза мужчины превратились в щелочки, когда на губах его расцвела добродушная улыбка. Неджи невольно поежился, на ум пришел образ отца. Почти каждый раз, когда он глядит на Хиаши, ищет в нем что-то родное, но никак не находит, не смотря на тепло, которым старший никогда не принебрегает для Неджи. — Ты проделал невероятную работу для шиноби. Тебе надо отдохнуть. Сегодня ты переночуешь в покоях моей семьи. Неджи бы возразил, замахал бы руками, только вот от усталости голова готова расколоться на две части, ноги нещадно болят, разум затуманен, мешая мысли в невнятную кашу. — Как… Хиаши-сама, я в порядке, я… не стоит- — Тебе уже нагрели офуро, разобрали футон в свободных покоях. Тебе нужно переодеться, хорошенько отмыться и как следует отдохнуть. Хиаши смерил взглядом шестнадцатилетнего джонина, мягко укладывая увесистую ладонь на взлохмаченную макушку уставшего племянника. «Ты герой, Неджи. Настоящий герой. Как и твой отец».