to the one that you love(d)

Невысокую фигурку поодаль можно определить лишь по слабому ореолу чакры вокруг. Его руки сложены в печать, пальцы чуть подрагивают от напряжения. Лицо, искаженное морщинкой меж бровей, сосредоточено. Почти прозрачная бледная кожа — на нее ложится лунный свет. Уязвимо открыт к нападению, без страха, потому что находится во всеоружии, или же, напротив, уверен, что здесь за ним никто не может наблюдать. Глупый маленький брат. Итачи словно сопоставляет невидимые часы, тикающие для них обоих. Невольно задерживается взглядом на чертах лица Саске — он ими больше напоминает отца, напоминает отца грозным и высокомерным взглядом темных глаз. Даже выражение лица — губы, в усердии поджатые и выступающие желваки на худых скулах. Итачи тихонько хмыкает, проводя параллель между членами семьи. Саске, определенно, пошел в отца. Жесткость, стойкость изменившегося до неузнаваемости характера. Саске вырос в настоящего шиноби. Итачи всегда помнил и видел воинственность, настойчивость, честолюбие и упорство в темных его глазах. С детства.

***

Итачи, по обычаю, подперев голову, лежал на татами. Перед глазами свиток, едва захватывающий почти интересной исторической справкой о соседней деревне — Итачи нравилось изредка читать историю иных стран или поселений. На секунду отвлекшись, он вскидывает голову к приоткрытому на улицу сёдзи. В проем видна та часть сада, где мать обычно трудолюбиво и упорно занимается садоводством. Дерево, причудливо изогнувшее свои ветви — Итачи не помнил, чтобы оно когда-то цвело. Недавно прошедший дождь оставил после себя влажную прохладу, неприятно пробирающуюся сквозь нежную тонкую ткань домашнего хаори, накинутого на голое тело. Итачи чуть хмурится, поднимаясь на ноги, чтобы закрыть задвижку. С удивлением обнаружив, что у него не выходит этого сделать, Итачи на миг смутился. Однако, спустя мгновение, на губах невольно проявилось что-то, подобное почти недовольной ухмылке. В проем настойчиво втиснулась нога. Нет, видимо, у ноги были иные планы, а никак не дать Итачи закрыть сёдзи и читать в тишине и тепле. Немного погодя, на пороге в комнату показалась взлохмаченная голова недовольного, почти яростного брата. Итачи смерил Саске прямым взглядом. Невольный вздох, все же, сорвался с губ. — Где ты возился? — Итачи следует к плетеному сундуку, прикрытому вырезанной по форме льняной тканью, выуживает оттуда собственную рубаху, которую мать любезно выгладила с утра. — Не важно, — тихо буркает Саске, с усердием задвигая чуть заедающее сёдзи. — Ты как всегда все забыл. — Забыл… что? — Итачи почти мягко улыбается, делая попытку как можно более непринужденно выдавить из себя миролюбивую эмоцию. Времени до следующего задания — пара-тройка дней, а ему предстоит мерзнуть на пути к деревне облака целые сутки, не зная спокойствия. Отчего Саске не может смириться с таким элементарным желанием — не мешать? Отчего нельзя позволить старшему брату провести эти дни в спокойствии? Мальчишка усаживается на пол, из-под нахмуренных бровей глядит на старшего. Возмущается и протестует, активно размахивая руками, когда Итачи, игнорируя сопротивление, стягивает с Саске промокшую и испачканную кэйкоги. — Я сам могу! — обиженно возмущается Саске, уклоняясь от рук брата. Демонстративно отворачивается. Итачи тяжело вздыхает. Кажется, пора смириться с тем, что позаниматься спокойно сегодня у него никак не получится. — Что я такого забыл, Саске? Саске обращает на Итачи взгляд из-под растрепанной челки. В темных глазах более не злость, та, которая детская и обусловленная эмоциями. Саске смотрит с чуть виноватой тоской, вздыхает, отводя в сторону взгляд. — Ты обещал сегодня устроить мне тренировку, как настоящему шиноби. Я ждал тебя, а ты все забыл. — Саске, — Итачи все так же спокойно глядит вперед себя, чуть склоняя голову набок. — Я правда был занят. Мог бы понять это, а не торчать на улице несколько часов, — стараясь звучать более снисходительно, произносит Итачи, потянувшись, чтобы пригладить на лбу младшего брата челку. Саске уворачивается. Шагает назад, резко вскидывает голову. В его взгляде, осмысленном и невероятно прямом, в нем закипающая злоба, Саске размыкает губы, почти кричит: — Но ты сказал ждать, пообещал еще позавчера! Ты говорил… и папа говорил, и мама — настоящие воины никогда не нарушают слово, ты говорил это мне! — У меня не было времени, — мягким и тихим тоном, в то же время невероятно и противоречиво жестко и разки Итачи вклинивается в очередную зарождающуюся детскую истерику, — Саске, может быть- — В следующий раз, да?! — Саске тянет сёдзи с невероятным и яростным усердием, босиком выскакивает на дощатое покрытие и разворачивается. Под навес ветром задувает острые капли возобновившегося ливня. Саске резким и грубым движением с раздражением стирает слившуюся с каплями слезу. — Ты так всегда говоришь! Ты говоришь, что обязательно проведешь время со мной, но в только следующий раз! А ты снова уйдешь на миссию в пятницу, я подслушал, как папа говорил это тебе! Скажи, — Саске почти давится собственным криком, судорожно всхлипывает, воинственно и резко утирая слезы сжатой в кулак ладошкой. Глядя на непоколебимо спокойного брата, наблюдающего из своей комнаты, невольно затихает. Равнодушие Итачи, его чуть укоризненный, спокойный взгляд заставляет постыдно прекратить истерику. Саске молча грустит, вновь всхлипывая. — Скажи, следующего раза не будет? Молчание прерывает только стук дождя о деревянные половицы и о навес, задувание ветра и шелест высокой травы в саду. Саске молча глядит под ноги, со злобой утирая слезы. Саске ненавидит плакать. Ненавидит, когда брату все равно. Ненавидит, когда Итачи смотрит с хладнокровным равнодушием. Ненавидит, но медленно смиряется с этим. — Глупый, — обреченно вздыхает Итачи. Устало потирает переносицу. Присаживается на колени, поравнявшись в росте с Саске. Итачи тянет руку, на недоверчивый взгляд из-под взлохмаченной челки отвечает отчего-то внезапно появившейся теплой добродушной улыбкой. Итачи сдается. Саске ступает навстречу, хмурится, не знает, чего ждать. Старший мельком бросает косой взгляд на свиток. Скучная писанина подождет, верно? Слишком много чести, чтобы занимать Итачи в последние перед миссией деньки в уютном доме, которые можно провести совсем иначе. Пальцы утыкаются в маленький лоб напротив. Саске хмурится, уже не злится, а просто смотрит. В его распахнутых под сдвинутыми бровями глазах все еще дрожат крупные слезы, но он почти не дышит, чтобы вновь не расплакаться. Не смотрит на Итачи, не хочет, чтобы брат видел. — Что? — буркает Саске на глухой и мягкий смех старшего. Злость почти закипает вновь, но в следующую секунду ему уже не выбраться из крепких, но нежных и теплых объятий. Саске вмиг обмякает в руках Итачи, — сдается, сдавленно шмыгая носом, — прижимаясь к его разгоряченному телу, жмется, пытается согреться. Итачи ласково взлохмачивает затылок младшего, устраивая свой подбородок на его мокрой от дождя макушке. — Почему глупый, — куда-то в шею шумно дышит Саске, спрашивает с почти несломившейся в голосе серьезностью, напускной, видимо, угрожающей на его взгляд. Итачи на это только чуть крепче прижимает пальцами его хрупкие детские плечи к груди. — Я хотел сказать, что устрою тебе тренировку прямо сегодня, — произносит старший, наблюдая, как отстраняется брат, как в глазах его, еще влажных от слез, зарождается сменивший грусть завороженный восторг. — Но нам придется огранчиться залом в доме. — Давай сделаем тренировку под дождем, как будто мы на миссии! — Саске во все глаза глядит на Итачи, заваливая его на спину и настойчиво упираясь ладошками в его плечи. — Ну, пожалуйста, Итачи, ну- — Если мама узнает, то влетит мне, — едва не шепотом произносит Итачи. Саске почти готов от счастья своего скакать до потолка, — у Итачи в глазах зарождающееся, оттаявшее тепло. Эфемерной грустью проносится мысль: Итачи так редко бывает с рядом. Бывает открыт ему. Практически никогда не проводит время вместе, всегда занят. Настоящий воин, и это не может не вызывать уважение. Но… — Не вижу повода для грусти, будущий легендарный шиноби, — усмехается Итачи. Нежно убирает со лба вдруг потускневшего Саске влажную прядь. — Итачи, — мягко и тихо зовет он, уткнувшись старшему куда-то в складки шелкового хакама, — ты ведь правда научишь меня? — Всему-всему, — тихим шепотом отзывается старший, прикрывая веки и прислушиваясь к тому, как за тонкой перегородкой барабанит по навесу дождь, как доносится звонкий смех матери и голос отца из кухни, как сопит Саске, почти в объятиях согретый, больше не дрожит. — Куда я денусь от тебя? — А вдруг денешься? — Саске вскидывает личико, глядя на Итачи вдруг взволнованно. Хмурит брови, глядит до смешного серьезно. Итачи вновь не скрывает добродушного умиления, потрепав по голове младшего. — Глупый маленький брат. Саске чуть крепче прижимается к груди Итачи, словно всеми силами старается вобрать в себя все тепло и нежность, которые брат готов ему дать сейчас. К черту и тренировки, все это — зачем, когда Итачи вот так вот рядышком. Отчего-то рядом с ним в миг и тепло и не страшно, и в сон клонит под успокаивающим жаром ладоней. Рядом с Итачи невероятно спокойно и безопасно. Брат, родная кровь — это неизменное и крепкое чувство дома, такое, которое ощущается лишь рядом с Итачи. — Прекрати думать о таких страшных вещах, Саске. Итачи успевает устроить Саске рядом с собой, прежде, чем тот бросает последний взгляд сквозь пелену сна, застилающую глаза. Уставший и вымотанный беготней и играми, Саске засыпает мгновенно. Инстинктивно ищет источник тепла, жмется к Итачи ближе. Итачи невесомо гладит темноволосую макушку. Он не помнит, сколько с непроизвольной, уютной и теплой улыбкой на губах он лежит вот так вот, рядом, и умиротворенно гладит брата под барабанющий за сёдзи ливень. Да, Саске с невероятной чуткостью воспринимал все эмоции Итачи. На губах старшего невольная полуулыбка, совсем не к месту в контрасте с лицом младшего Учихи — сосредоточенным, серьезным, неколебимом в неприступном презрении ко всему. Итачи никогда не реагировал иначе на злость младшего, невольное чувство умиления при взгляде на острый огонек забавной ярости в детских темных глазах. Однако сейчас в Итачи лишь глубокое сожаление — жаль, что он не застал момента, когда Саске отправили на первую миссию, когда Саске в первый раз похвалили за успехи в учебе, когда Саске выучил первую технику. Жаль, что у младшего все детство во мраке тени деяния старшего брата. Вся его жизнь превратилась в болезненное влечение к жестокой цели. Саске сломан был в совсем юном возрасте, глубокой трещиной раскололась жизнь на «до» и «после». «Мне так жаль, Саске… Мне так жаль»

***

Микото никогда не была чересчур нежна к старшему сыну. Ласку на правах младшего получал Саске, не зная абсолютно никаких тягот формальностей между родителями и детьми — он был слишком мал. Итачи имел деловые отношения с отцом — сложно было назвать их родственными в обыкновенном понимании. Их разговоры — исключительно, о миссиях, политике, новостях. С матерью Итачи старался быть как можно более нежным, что удавалось в те моменты, когда за ужином или во время помощи в приготовлении дома к очередному чаепитию им выпадала возможность поговорить. Итачи уважал мать, почитал, он любил ее, как любил и отца, любил брата — ко всей своей семье он испытывал невероятно теплое чувство. Были такие деньки, когда, все же, относительно жесткие условия жизни Итачи касаемо отношений с родителями на деловом уровне — они становились совершенно обыкновенными. Это были дни, когда отец словно забывал на время, что растить шиноби и будущего наследника клана он должен в ежовых рукавицах, а Микото не скрывала всего того, что со слов Фугаку являлось «непозволителььной роскошью для дальнейшей стойкости воинского духа». — Ты спишь, Итачи? — Итачи чуть вздрогнул, окончательно избавившись от остатков сна. Времени слишком мало, но отчего-то более не засыпалось. Пение птиц, шуршание их в рассцветших кустарниках и в высокой, налившейся сочным зеленым окрасом, траве — все это так нравилось созерцать, особенно по утру. — Нет. Ты можешь войти, — на всякий случай предупреждает Итачи, садясь на своем футоне. Мать закрывает позади себя сёдзи. Она опускается на колени, присаживается на татами подле сына, в уголках ее темных глаз морщинки, от этого кажется, что и глаза ее улыбаются. Итачи всегда нравилось видеть ее бледное лицо беззаботно-счастливым, Микото часто непринужденно улыбалась сыновьям, но так тепло и нежно, с неприкрытым во взгляде восхищением, всей любовью, — это прекрасно по-особенному. Обвивая тонкими руками шею сына, она притягивает к себе Итачи, у самого уха ласково произнося: — С днем рождения, сынок. — Точно, — Итачи растерянно улыбнулся, опуская ладони матери на лопатки и на миг впадая в ступор: как же быстро пролетел год. Ему уже четырнадцатый год жизни. — Отец сегодня взялся готовить завтрак, представляешь? — Микото отстраняется, аккуратно касается лба Итачи и отводит темную прядь спутанных после сна волос. — С чего это? — удивляется Итачи, на что мать кивает на раскрытое седзи. В дверном проеме видна узкая напольная ваза с приготовленными в ней благовониями. — Мы устроим чаепитие через пару дней, а сегодня придут бабушка с дедушкой. Все-таки, многим очень важно поздравить тебя лично. Тетя уже заходила, но ты еще спал. Она просила передать тебе, — Микото выуживает откуда-то из-за спины бумажную коробку. Итачи невольно смущенно улыбается: всегда неловко было принимать подарки. День рождения — вообще чересчур странный прздник, разве может быть кому-то комфртно от такого количества внимания? — Там данго, она ведь знает, как ты любишь сладкое. Микото поднимается на ноги, ведет ладонями по коленям, разглаживая ткань шелкового парадного кимоно. — Не говори папе. А лучше тебе покончить со сладостями после завтрака, а то когда ты еще отцовской готовки попробуешь? Думаю, это историческое событие, — мать тихо смеется, качнув головой. — Мне надо убраться в саду, все-таки, сегодня вечером тоже будут гости. Думаю, что сегодня будет поздний завтрак. Так что, будь готов через час. И, Итачи, — оборачиваясь через плечо, окликает Микото, отводя в сторону задвижку, — разбуди Саске. Он все еще спит, соня. Итачи кивает, молча разглядывая подписанную тушью бумажную коробку.

«С днем рождения, Итачи. Мы гордимся и любим тебя»

Отчего-то трогательно принимать теплые слова из уст родственников, и с годами это чувство смущения нарастает почему-то все больше, однако, — Итачи чуть улыбается, откладывает в сторону коробку, — это все больше проникновенно. Юката, переливаясь от серебристо-серого к глубоко-синему, выпаренная — она аккуратно сложена у входа на деревянном покрытии стола. Вернувшись из купальни, облачившись в нарядную вещь и перевязав хвост волос за спиной, Итачи, наконец, вспомнил о своем поручении. В комнате Саске было довольно светло — странно, что он все еще спит. Итачи недовольно хмурится, заметив, что сёдзи в сад раскрыты. Сколько можно читать нотации этому несмышленышу, что нельзя оставлять их распахнутыми? Итачи следует к задвижке, переходя комнату в попытке не ступить в скомканные брошенные вещи. Сокрушенно усмехается, еще издалека заметив неумело замаскированный валик под одеялом. Выходит, Саске удрал из дома, ни свет, ни заря — куда, неизвестно. Отличный расклад событий.