to the one that you love(d)

На улице как никогда пахло летом. Итачи, размяв плечи, прогнулся в спине, вбирая в легкие свежесть еще не прогретого солнцем прохладного воздуха. Соседнее сёдзи от распахнутого входа в комнату Саске было приоткрыто. Микото то и дело мелькала убранной в высокий аккуратный пучок прической, вынося из комнаты в сад различные принадлежности для ухода за природой. Надо бы убираться поскорее, найти брата и вернуться в дом. Даже если в этот день родственники полностью посвящают себя Итачи, относясь к нему со всей снисходительностью, — это не исключает того, что влетит младшему. Вечерняя церемония — невероятно важное событие для клана, ведь проходит она в доме главной семьи клана Учиха. День рождения будущего наследника. Здесь абсолютно не играло роли желание самого именинника, однако, равнодушно ограничившись тем, что «так надо», Итачи никогда не возражал. Воспитанный в строгости и беспрекословности родительского слова, никогда прежде не было важно, отчего заботы, нужды и интересы клана ставятся выше понятия личности в деревне, а тем более у его семьи. Под лучами набирающего яркость солнца согревались и наливались цветом многообразные травы и причудливые мелкие цветы, окружающие поместье. Итачи удалось остаться незаметным, выбравшись из квартала. Коноха только-только просыпалась, улицы деревни, неоживленные, сонные, по-летнему объятые в уютные оттенки теплых цветов, — они были практически пусты. Если брат затеял отправиться на субботнюю ярмарку — Итачи найдет его быстро. Не зря с весьма загадочным и заговорщическим видом Саске выхаживал перед ним, выказывая всю важность, последние несколько дней. На губах невольная усмешка — глупый, будто не знает, что лучше ему в такие важные моменты для клана дома сидеть и не нарываться на неприятности. Однако все оказалось не так просто, как наивно полагал Итачи, не спеша прогуливаясь до рынка. Прилавки были еще закрыты, завешены плотными, где-то штопаными, где-то дырявыми льняными полотнами. Кое-где торговцы уже начинали выкладывать свежее сочное мясо на прилавки, щуря глаз от яркого солнца. Душный воздух с призвуком аромата пыли пах яблоками и состриженной мякотью травы и листьев. Итачи отвлекся от мыслей. Саске здесь точно не было. Учиха обреченно вздохнул, задумчиво и каплю растерянно склонив голову на бок: не дай Бог затянуться этому поиску. Не было абсолютно никакого смысла искать за пределами деревни — вряд ли Саске надоумило бы так рисковать. Он никогда не был ребенком особо социальным, его нельзя было обнаружить играющим в уличной пыли с другими детьми, путавшимися под ногами, с перемазанными в грунте и грязи ладонями, коленями и лбами. Он всегда единолично уединялся, захваченный собственной игрой, которая для него имела огромный смысл. Итачи нередко находил маленького брата, возящимся с тренировочным оружием, которое потихоньку вводил Фугаку в его жизнь, как неизменный атрибут. Саске увлеченно рассматривал искусно собранное оружие, усердно замахивался, — Итачи часто невольно умилялся, — Саске так старательно копировал движения старшего брата. И когда только он успевает шпионить за Итачи? Солнце, тем временем, достаточно ощутимо припекало обернутые в шелк плечи. Итачи отер чуть вспотевший у линии роста волос лоб, примерно определяя сторону дальнейшего пути. Времени прошло немного, скорее всего, родители не обнаружат пропажи обоих сыновей. Так или иначе, нужно поспешить. — Итачи-сан, — Учиха растерянно глядит через плечо, ловит взгляд одной из женщин за торговым прилавком, что моментом раннее его окликнула. Убедившись, что это точно она, — уж больно пронзительно глядели дободушные ее глаза на простом и бледном треугольном лице, — Итачи приветственно поклонился, останавливаясь у широкого деревянного отшлифованного ящика, полного различной, душистой и еще горячей выпечки. — Поздравляем вас, — произнесла женщина, жмуря в улыбке глаза. Итачи чуть подернул уголками губ, всеми мыслями своими он был не здесь, он думал, где же может быть его младший брат, но никто не отменял элементарные правила вежливости. — Благодарю, — кивает он незнакомке. Неудивительно, что даже люди, не принадлежащие клану, знают об этом событии. Учиха — не последняя тема для обсуждений как в болтовне злых языков, так и в различных бытовых сплетнях. — Приятно осознавать, что будущее деревни за такими, как вы, — женщина возводит худлщавые угловатые запястья, обводя ими прилавок. — Меньшее, что я могу сделать — вас угостить. — Да? Спасибо, — чуть тихо и смущенно произносит Итачи. Предрассудки в голове борются с искушением, совсем детским, несвойственным ему, но сегодня отчего-то кажется: можно. Итачи тянется к слоеному треугольнику, из глубоких прорезей на поверхности которого каплями выступает обжигающие насыщенные капли вишни. — Мама! — Итачи машинально отдергивает руку, взглядом встречая девчушку, подбежавшую к ним. В точности такую же тощую, угловатую и хрупкую, — овал ее худенького лица повторяет острую форму материнского, а волосы, чистые, аккуратные, они густыми прядями покоятся на худых плечах, на которых мешковато висит футболка. Аккуратная и опрятная, небогатая, чересчур скромная — эта жизнь иногда привлекала Итачи, вынуждая лениво скользить по ее представителям почти заинтересованным взглядом. Его детство не знало простоты и бедности, Итачи был осведомлен о том, что он — особенный, как и его брат, как и мама с папой. Так выпало судьбой, вероятно, кому-то просто может не повезти. — Да, солнце? — отзывается торговка, старательно выглаживая ладонями фартук, белый и застиранный, скрывающий шелк скромного длинного кимоно. Девчонка колеблется с секунду, чуть боязливо глядя на Итачи снизу-вверх, в стеснении сутуля плечи. Будто не уверена, будет ли говорить в присутствии Итачи. Прочитав в ее глазах неприкрытое волнение, Учиха отрешенно и с нарочитым интересом принялся выбирать изделия, издевательски-дурманяще пахнущие из недр деревянного ящика. — Сакура, я ведь сказала тебе передать отцу расписку о выручке за вчерашний день, — чуть укоризненно и тихо произносит женщина, хмуря светлые брови, — ты не сделала? — Нет, — признается дочь. — У папы снова попрошайки. — Ты посмотри, а?! — всплескивает тощими руками женщина, обращая узкое лицо к Итачи и сверкая утомленными глазами, словно бы обращаясь к Учихе, — и так каждый раз: набегут, наворуют, а отчитываться потом нам! Ну, как же так, отчего именно его лавка страдает? Неужели снова без выручки, да к тому же конец месяца? Говорилось ему, говорилось, предлагала ли я продавать выпечку вместе? Конечно, конечно предлагала! На кой ему эта дурацкая- — Извините, — мягко, но решительно вклинивается Итачи, игнорируя во все глаза глядящую на него девчонку, — я разберусь, что происходит. Скажите, куда- — Я отведу вас, — надломленно произносит Сакура, избегая искрометного взгляда матери, в котором изнеможение вперемешку с бессильной злостью. Она почти силится что-то сказать да возразить, мол, не стоит, но Итачи успевает скрыться в недрах прилавков скорее, чем это происходит. Оттого, что бесполезно будет слушать: он настоял бы на своем. Долг. Светловолосая макушка мелькает впереди, Итачи движется следом, попутно бросая беглые, но внимательные взгляды по сторонам: велик шанс встретить брата. Или же, напротив, ничтожно мал: Итачи мало представлял, что можно ожидать от Саске. Но ситуация потихоньку начинала волновать все больше и больше, и разборки с торговцем, атакованным попрошайками, — они совсем не к месту. Но это долг шиноби, это выше личностных проблем. Так распорядилась судьба, ровно тринадцать лет назад. — Сакура, ты? — из крытой лавки высунулась поседевшая в висках почти рыжая макушка: сощурив глаза, мужчина смерил взглядом Итачи. — Он помочь… — пискнула девчушка, пожимая худыми плечами. Копируя жест матери, она с боков выглаживает аккуратное кимоно, старенькое, чуть потрепанное в плечах и по краям рукавов. — Итачи-сан, если не ошибаюсь, — словно себе под нос произносит мужчина. Он хмурит седые брови, мелко и незаметно кивает Итачи. Учиха, сохраняя холодное и равнодушное спокойствие в дежурно-вежливом и снисходительном взгляде, ступает внутрь. В темном помещении, на не до конца разложенных прилавках валялись мелкие оружия и принадлежности для воинов: от бинтов до сюрикенов, вперемешку и хаотично. — Вы поглядите, что они… Вы извините, Итачи-сан, — мужчина грузно дышит, Итачи замечает, как крепко сжимает ткань рубахи у сердца мужчина. Справившись с одышкой, он тяжело продолжает: — Налетела стая, разобрали все! Выхожу, и никого… почти. Успел поймать бесстыдника, — мужчина резко и яростно дергает ширму, за которой находится рабочее помещение торговца. Глаза Итачи невольно округляются, а бескровные губы тут же сжимаются в тонкую полоску. Нет, абсолютно не может быть, осознание оседает в душе токсичным осадком: перед его глазами Саске. Он воинственно хмурится, вжавшись в стену позади себя, сжатые в кулак его ладони трясутся ни то от страха, ни то от злости. Он подскакивает, когда видит Итачи, порывается вперед, но мужчина резко перехватывает Саске: — Не успел сбежать с остальными щенками, ублю- — Это ошибка, — мужчина изумленно разворачивается к Итачи. Кажется, его взгляд темных глаз готов пробуравить стремительно и глубоко дыру в торговце, в Саске, к чертям растерзать весь этот проклятый ларёк. Итачи почти готов поклясться, что ныне не был так зол на брата никогда. — Не мог украсть. Голос Итачи звучит осевшим, глухо от переизбытка злобы в нем, чуть сипло, но невероятно твердо. Лишь от этого становится в тысячу раз страшнее. Это видно по лицу мужчины. Это читается во взгляде брата. — Итачи-сан, но… — Это брат, — Итачи выдергивает Саске из-за спины, грубо ухватываясь за детское запястье тонкими пальцами и небрежно выворачивая ему руку, демонстрируя вышитый герб клана на рукаве. На сдавленный писк Саске старший лишь отшвыривает его руку. Саске молча жмется к старшему и жмурится в ожидании худшего. Мужчина, кажется, буквально почти седеет полностью, глаза его из узких щелок превращаются в обрамленные морщинками и неестественно круглые: он подскакивает на месте, утирая пот с покрасневших щек. — Их была целая компания, Итачи-сан, вы представить можете? Прибежали, разобрали, я выйти успел, а тут ваш этот. младший брат, он зашел, ну, я его и- — Достаточно, спасибо вам, за то, что в сохранности. Следите за прилавком, помогу, чем смогу, — Итачи склоняет голову, не выпрямившись еще до конца он бросает острый взгляд на Саске. Нелепая случайность, из-за которого его брата, младшего брата, второго наследника клана Учиха — его посчитали мелким воришкой, преступником. Мерзко, стыдно. Итачи никогда не чувствовал прежде ничего подобного по отношению к Саске. В тот момент, когда он, взяв замах, приложился звонко и размашисто к влажной от рыданий Саске щеке. Итачи никогда не чувствовал прежде этого пугающего приоритета достоинства клана перед родственными узами. То, что взращивал в нем отец, — оно проявилось в такой ненужный момент, и Итачи почти жалел, сверху-вниз глядя на потерявшего равновесие и неловко осевшего в дорожную пыль Саске. — Чем ты думал, когда посещал такие места один, Саске? — холодно произносит Итачи, Саске во все глаза смотрит, не плачет, не злится, молча ждет и мелко дрожит, не в силах совладать со страхом перед Итачи. — Что говорил тебе отец? А если бы я не оказался там, то ты бы был пристыжен перед всем кланом, наша семья бы была пристыжена. Саске, ты не понимаешь, что- Итачи невольно теряет нить рассуждений. Остекленевший взгляд пусто смотрит куда-то в пыльную улицу, неосмысленно мажет по лицам людей, шагающих мимо, по цветастым зданиям и лавкам, их вывескам. Итачи в своем голосе, в каждом своем слове отчетливо слышал Фугаку. До омерзительности правильное подчинение порядкам и правилам, подчинение, вопреки человеческим желаниям, человеческой жизни. Он готов ударить неповинного, оказавшегося в ненужное время в ненужном месте, маленького брата? Не жалея его нисколько, лишь потому, что он едва не опозорил честь клана по несчастливой случайности? Итачи пусто глядел теперь уже на Саске, стоящего напротив, неестественно выпрямленного. Измазанного в пыли улицы, утиравшего смиренно покрасневшую щеку, проступившую ярко-красными капиллярами под тонкой кожей. Итачи знал, что Саске не скажет слова поперек. Что Саске, как минимум, все понимает, по факту — боится брата, боится отца, боится позора. Боится не оправдать ожидания, водруженные на него с самого его рождения. Итачи сложно было вспомнить, какой именно момент стал переломным. Столько лет мучил его этот вопрос, но теперь… Теперь он вспомнил. В самых ярких красках вспомнил, как одарил маленького Саске грубым и хладнокровным ударом, как не бьют братьев, как не обращаются с людьми, которые любимы и дороги. Отчего в Итачи воспитывали, так рьяно лелеяли это чертово чувство превосходства клана над прочими нюансами человеческой жизни? Отчего он, тринадцатилетний ребенок, обязан был отцу, обязан был всей семье и деревне считать, что клан ему важнее родного брата? Итачи сложно было вспомнить, какой именно момент стал переломным. Однако в тот день все приняло необратимый вектор. Холодное и липкое осознание ничтожности человеческих отношений, если речь идет о клане, если речь идет о чести. Семейные узы не имеют никакого веса здесь, в Конохе, когда речь идет о достоинстве клана. Тогда отчего Итачи должен заботиться о клане, если всем абсолютно наплевать на людские чувства и отношения? Почему никто не спросил Итачи? Взгляд приобретает осмысленность, фокусируется. Итачи приходит в себя, не жалеет идеально-выглаженное и чистое кимоно, присаживается рядом с Саске. Младший не поддается инстинкту пугливо отшатнуться, сбито дышит, не произнося ни слова. Молча грустит. Наверное, он тоже все понимает, бедный маленький брат. — Не делай так больше, не убегай, — тихо произносит Итачи, чуть виновато вздыхая и отводя взгляд в сторону. Узкой ладонью накрывает пальцы Саске, отводя их от лица, — давай, посмотрю. Болит? Саске отрицательно качает головой. Итачи без усилия водружает его на спину, не встречая сопротивления. Говорит что-то про то, каким Саске стал тяжелым, и что негоже расхаживать так по центральной улице деревни, верхом на брате. Саске устало приникает щекой к макушке старшего, едва заметно вздыхает, молча разглядывая плывущие мимо дома. — Прости, брат, — произносит Саске, когда Итачи аккуратно ставит его на ноги. Итачи едва вскидывает брови, Саске звучит необычно по-взрослому, он вдруг более не истерит на поводу у эмоций. — Я думал, мне хватит денег, чтобы купить тебе подарок, но я не успел… Ну, он не стал спрашивать, просто схватил, а потом ты пришел… Я не хотел портить тебе день рождения, — почти недрогнувшим голосом на одном дыхании произносит Саске, отводя взгляд. Итачи удерживается от того, чтобы выдать эмоции за маской холодного спокойствия. Он только едва сводит брови и мягко утыкается носом Саске в лоб, оставляя невесомый поцелуй на кончике маленького носа. — Не пугай меня более, Саске, не убегай. Тебя бы выпорол отец, если бы узнал, что ты сбежал. — А тебя порол? — с неприкрытым интересом вкрадчиво интересуется Саске, и Итачи в глубине души радуется тому, что их беседа принимает обыденное и непринужденное чувство. Ощущение вины медленно покидает душу, потому что теперь Итачи точно и наверняка знает — он готов даже клан поставить под угрозу. Но он сохранит то, что дорого ему больше всего. — Кончено, порол, — отчего-то соглашается Итачи. Хотя, разумеется, отец ни разу его не порол. Саске заканчивает тренировку. Он вновь удаляется куда-то во мрак густой поросли елей. Итачи отчего-то кажется, что Саске прекрасно осведомлен о том, что старший следит. Секунда — и Саске больше нет в поле зрения. «Какой же ты еще маленький, брат. Такой же маленький и глупый»