to the one that you love(d)

— Хината?! — Хьюга оборачивается, обращая взгляд на почти подлетевшую к ней Сакуру. Блики уличного освещения квартала ложились на ее растрепанные от бега волосы, освещали на ее лице эмоцию волнения и не тщательно скрытого раздражения. ее глаза выражали усталость, она прикрыла веки и не без облегчения выдохнула. — Хината-сама, я обыскалась… Вы сбежали, — Сакура словно бы растеряла все слова, подавившись одышкой. Хината непринужденно разглядывала алевшее от беготни и усердия лицо напротив, чуть клоня корпус вперед, выражая внимание. — Вы сбежали, мне влетело, — Харуно осекается, с трудом выпрямляется и подавляет в себе остатки истомленности, — Но дело не в этом, просто вы даже не предупредили… — Отец сразу же оправил гонцов, которые оповестили руководство больницы о том, что я дома, им не о чем было волноваться, — дословно припоминая отцовскую речь, произнесла Хината, стараясь внести в тон голоса должную снисходительность. Однако, она совершенно, словно бы находясь под глубокой заморозкой, не ощущала на своих плечах ни малейшей отвественности. Словно бы мир вокруг теперь — игрушечный, он лишенный того, чем Хината жила, в чем и как росла, эта спокойная жизнь, начавшаяся день назад, она казалась отвратительной в своей блеклости. Люди вокруг с кукольными лицами, с беспечными глазами — все это не настоящее. Хината вспоминает свои чувства, словно сквозь дымку вспоминает, что чувствовала, когда глядела на шиноби из укрытия, наблюдая за беспечностью в их взгляде. За улыбками, которые казались искренними и живыми. Хината вспоминает это едва не с отвращением, оглядываясь в мыслях и каждый раз вовзращаясь в ту жизнь, где она ловко увиливала от атак, грациозно преодолевала преграды, где она неслась, рассекая свежий лесной воздух, по колючей высокой траве. Звон металла за спиной, приятный и будничный, шумные хриплые вздохи — собственные, короткие грубые команды Итачи. Хината глядела тогда на «обыкновенную жизнь» сквозь призму идеализации, сквозь розовые очки, не представляя себя в ней. Возможно, от этого такая жизнь так манила Хинату. Но теперь, оказавшись в эпицентре спокойствия и размеренности, где люди — не враги, где тебя окружает комфорт и удобство, где отсутствует родное и необходимое единение с дикой природой и самой собой… Сейчас Хината не чувствует ничего более, чем глубокой скорби. Совершенно не представляя, что делать дальше. Опрометчиво будет опираться на чувства и под властью эмоций творить новые ошибки. Одно точно и наверняка знает она, одно теплится в ее сознании и даже почти успокаивает: она не даст Саске найти Итачи раньше, чем она найдет Итачи. Саске должен знать правду, в таком случае, Итачи не погибнет раньше времени. Тяжело было закончить свою мысль логическим выводом того, что Итачи погибнет от ее руки. Хината совсем не представляет, что сможет убить его, однако, это не делает менее навязчивой мысль о том, что она не позволит сделать это Саске. Как бы не ненавидела. Как бы не проклинала. Как бы не представляла собственное возмездие за то, как изуродовал он ее пригревшуюся к мысли о любви душу. Ее привязанность. И ответом на все эти вопросы, совершенно безобразным ответом и уродливым в неправильности своей, ответом служило лишь одно: «мое». Итачи принадлежал ей, и остро ощутила это Хината лишь тогда, когда хладнокровно он пронзил ее тело, в груди и животе разлилось горячее и болезненное тепло. После все стихло. Все погибло внутри Хинаты, весь трепет и нежность. Безумная любовь смешалась с остервенелой ненавистью, когда Хината поняла, еще балансируя на грани того, чтобы упасть во тьму: в этом мире нет места человеческим качествам, нет места привязанности, страху, любви, слабости, уязвимой нежности. В ней где-то трагично погибала светлая и хрупкая девчонка, не глядящая дальше, чем жизнь напарника. Отчаянно цепляющаяся за него, сделавшая его смыслом и единственным мерилом всего. Уродливое собственничество, болезнь, которую прежде можно было назвать любовью: она любила так, что готова была умереть за него. Любила так, что не могла позволить ему жить вне ее светлого к нему чувства. Теперь она ненавидит. Ненавидит так, что не позволит, чтобы он погиб не от ее руки. Она расплатится с ним, это единственный ее долг на данный момент. Но эти мысли, роящиеся так навязчиво в голове, их придется оставить ненадолго. Ей следует быть бдительнее. И учиться существовать в новом мире. — … Но если я принесла неудобства, прошу простить, Сакура-сан, — Хината резко склоняет голову, прикрывая веки. Смутившаяся Сакура чуть криво улыбается, отступая назад. — Ничего, Хината-сама. Не переживайте, — она вдруг отчего-то нервно жмет дергает худенькими плечами, Хината с растерянной досадой подмечает, что Сакура, вероятно замерза. — Уже поздно, отчего ты не дома, Сакура? — вроде, просто для приличия интересуется Хината, стараясь вернуться сознанием сюда, на землю, а не витать в сосбственных мыслях. Родители позволили ей прогуляться и осмотреться, квартал Хьюга ночью строго охранялся представителями полиции клана, поэтому, шансов сбежать у нее не было. Так думали родители, они, вероятно, и мысли не допускали о том, что Хината может помышлять побег или что-то в этом роде. Они, ослепленные болезненным счастьем после горя утраты, не видели в Хинате никакой опасности. Сама же Хината не могла не заметить, с какой осторожностью к ней относились окружающие, словно бы ждали от нее подвоха. Никто ничего о ней не знал, и Хината чувствовала медленное приближение, разгон перед суматошными и головокружительными допросами о том, кто она есть и кем была. Неудивительно. Не важно. — Просто так, я прогуливалась здесь, — Сакура врет, Хината видит. Удивительно открытые люди, как легко, оказывается, читать чувства на их раскрепощенных до эмоций лицах! Как тяжело было улавливать тень презрения, или же ласковый огонек в темных и равнодушных глазах Итачи. Тогда Хинате казалось, что она ничуть не проницательна, казалось, что Итачи видит ее насквозь. Однако, неловкость перед открытой Сакурой отчего-то все же появилась: казалось слишком неприличным читать Харуно, словно открытую книгу. — Если честно, мне нужно было найти вас… — Не надо на «вы», — тихо просит Хината, заглядывая Сакуре в глаза и стараясь улыбнуться как можно более ободряюще. Что не так с ней, отчего не получается совсем у нее ладить с людьми вокруг? Даже на семейном ужине она чувствовала себя словно чужой, словно инопланетянкой, то и дело выныривая из чертог своего подсознания, полного тревожными мыслями, звонкими возгласами детского голоса: «Да, Хината?» Одно, все-таки, увлекало ее, завораживало: ей чересчур доставляло удовольствие наблюдать за людьми, просто глядеть в их приятные и добрые лица, додумывая или просто-напросто подмечая их вероятные чувства. В доброй улыбке матери была неимоверная усталость — ей словно не хотелось улыбаться, в ее глазах, обрамленных морщинами, стояли слезы. Она часто нервно и тревожно теребила шелковое домашнее хаори, она была невероятно уставшей и измученной. Но она улыбалась. Вероятно, она просто запретила себе более рыдать перед дочерью, впадая в чересчур эмоциональные выплески скопившейся и оправданной, в конце концов, надежды. Ей было невероятно тяжело ждать. Ждать — это всегда практически непосильно тяжело. Отец, в каждом его спокойном и снисходительном взгляде, на правильном, аристократично-красиво начинающем стареть лице — в каждом его движении глубоко выдресерованное напускное спокойствие. От отца веяло уверенностью. Но Хината не без тоски осознавала, насколько тяжело ему дается вести себя непринужденно. В первую очередь сейчас Хината — опасность, и ответственность за нее на крепких отцовских плечах. Она не должна была оказаться дома раньше, чем ее должны были допросить и сделать некоторые тесты. Однако отец просто улыбался уголками губ, глядел на дочь с глубокой, теплящейся в глубине глаз разливающейся любовью. С какой смотрит родитель на ребенка. Все, как и должно быть. Не без интереса Хината следила взглядом за Ханаби, практически не сидящей на месте; все более и более становилась она похожа на отца. Почти находясь в истерике, принимая на хрупкую детскую психику случившееся, Ханаби смеялась и без перебоя могла рассказывать, перебивать саму себя, говорить, говорить, говорить. Хината видела, что Ханаби почти на исходе — ей тоже сложно осознать. Но такая маленькая, она уже нашла в себе силы, чтобы не рыдать более и не вываливать на сестру всё то горе, что она испытала. Ханаби сильная, и так похожа на отца. Хината улыбалась, слушая рассказы Ханаби, кивала и понимающе глядела, когда говорила мать, отчего-то смущалась, когда говорил отец, тем более, когда обращался к ней. Неджи — только он всей своей выпрямленной и выточенной гордой осанкой практически не давал прочитать в его действиях, голосе и взгляде ужасную неловкость, смущение, нежелание здесь находиться, страх. Он говорил, когда его спрашивали, улыбался, когда этого требовала ситуация, выказывал внимание во взрослом своем и проницательном взгляде светлых опаловых глаз, когда слушал. Хината глядела, не скрывая любопытство, и интересно было лишь одно: отчего он словно бы на ножах? Разве их семья никогда не принимала Неджи? Восемь лет назад все было по-иному. Напряжение буквально материализовалось, и отец с пониманием отнесся к тому, что Хинате показалось необходимым «обойти сад и поглядеть на родные места». Мать долго обнимала ее, Ханаби, под строгим отцовским взглядом, повиновалась приказу отправляться спать, напряженно и любопытно шпионя в щель открытых сёдзи. — Я скоро, — мягко улыбнулась Хината, выученную беспечность демонстрируя во взгляде. Отчего врать родителям так неприятно? Все, чего хочет Хината — позволить эмоциям взять верх, обрести контроль. Всего на момент ее единения с самой собой, не на глазах у родных ей людей. Будет неправильно закатить истерику, ничего не объяснив. Казаться эмоциональным ребенком более она не должна: они искали ее, они искали и надеялись целых восемь лет. Они надеялись на нее и ждали. Чем она отплатит им? Неуравновешенностью и инфантильной чувственностью? Нет. Быть достойной дочерью своего отца — ее прямой долг. Неджи коротко кивнул на прощание. Он раскрыл губы, словно бы ему хотелось что-то сказать, но он передумал. Напряженно сдвинул брови чуть заметнее, на Хинату он не смотрел. Быстро исчез в темноте чересчур узких улочек между невысокими строениями домов в части квартала главной ветви клана. А Хината осталась одна. Ненадолго — Сакура быстро растревожила ее уединение своим присутствием, и Бог знает, как пустили ее на территорию поместья. — Я пойду, доброй ночи, Хината, — кивает Сакура, и разворачивается к узкому проходу через палисадник вон с территории дома главной семьи Хьюга. — Постой, — окликает Хината, и Сакура, не скрывая удивления, останавливается. — Можно… мне проводить тебя? Отчего-то настигает простая человеческая неловкость, но быстро скрывается под простой добродушной полуулыбкой, когда на лице Сакуры полная обескураженность, даже тревожность: — Нет-нет, Хината, не стоит, стража- — Они прекрасно видят каждый мой шаг. Не переживайте об этом; что укроется от силы бьякугана? — Хината вновь дергает уголками губ, терпеливо выжидая согласие со стороны Харуно. — Нам недалеко, — будто в оправдание неловко улыбается Сакура. Хината идет рядом, молча слушает бессвязные рассказы, вынужденные звучать из-за возможности между ними возникнуть неприятной неловкости. — Сакура, я слышала, что ты была в команде с Саске Учихой, — осторожно клинивается в беседу Хината, внимательно наблюдая за собеседницей. Сакура не меняет в лице простой беспечности, лишь дрогнувший на секунду ее остекленелый в миг взгляд — Хината видит в нем тяжесть утраты, ведь она лучше иных знает, что случилось, она знает все. От этого становится больно за Сакуру, ощущается смущение за каверзный вопрос. — Саске-кун, — почти шепотом слетает с губ Харуно. Она опускает веки и молча глядит под ноги. — Наруто рассказал тебе? — Он рассказывал множество веселых историй, — откликается Хината, — знаешь, мне показалось, что вы — славная команда. — Да, может быть, — кивает Сакура, теперь уже растерянно бегая взглядом перед собой. — У Саске тяжелая история. Ему нужно найти одного человека, чтобы… — Сакура осекается. Хинате не нужно притворяться неосведомленной, Сакура мало чего поймет, но все же Хьюга с сожалением вздыхает, не позволяя собеседнице ощутить неловкость за то, что она не может доверять Хинате. — Спасибо, что разрешила проводить, — улыбается Хината, не до конца уверенная, как должна вести себя сейчас. Навык общения с людьми совершенно растерялся сквозь года изоляции от социума, находясь в компании немногословного Учихи, иногда безумного Дейдары, редко — пугающего Кисаме. И, конечно же, холодного и тихого Пейна. — Хината, я хотела предупредить, — Сакура подступает чуть ближе, их глаза на одном уровне, Хината почти чувствует аромат выветрившегося чуть приторного парфюма девушки, растворяющийся в похолодевшем осеннем воздухе. — Тебя будет опрашивать глава клана Яманака. Он, так или иначе, проникнет к тебе в голову. Ты понимаешь, что… Даже если тебе есть, что скрывать, чтобы не шокировать родителей, например… Так или иначе, они узнают. Говори правду, если спросят. Это для безопасности. Хината отчего-то глубоко внутри холодно усмехается возможности того, что коноховцы будут с интересом и ужасом наблюдать сцены ее единения с отступником Учихой. Итачи, вероятно, не мог не позаботиться о том, чтобы Хината нашла внутри силы справиться с насильным вторжением в разум. Ее учили всему, ее учили уклоняться и защищаться от любой техники, Нагато лично, Итачи также. Неужели не придумает Хината того, каким образом скрыть ей интимное, личное, прекрасное, страшное, нужное, уродливое, простое и человеческое в своем разуме, в душе? — Когда я сказала, что ничего не помню, кроме нескольких моментов пленения незнакомыми людьми, я не лгала, Сакура, — ее голос дрогнул, но взгляд, по-прежнему теплый, однако настойчиво-твердый, он говорил за себя. Мышцы на юном лице Сакуры расслабились. «Хинате можно доверять». — Надеюсь, что мы увидимся скоро, Сакура, — чуть улыбается Хината, даже смущенно. Огонек в глазах Сакуры на секунду пылко вспыхивает. Она не отвечает, лишь на губах ее, тонких, красиво и ровно очерченных ярким контуром, — на них расцветает улыбка. Так необычно вновь встречаться с этой искренней беспечностью. Или же Сакуре удается скрыть свои истиные эмоции — Хинате это не важно сейчас. Что-то странное и теплое, непонятное зарождается в душе. Сакура скрывается в темноте арки, где находится вход в небольшой многоквартирный домик. Район находится почти на окраине, от этого совсем недалеко от элитного квартала родного клана, непривычным в своей традиционности и простоте, в чем чувствовался вкус и роскошь. Здесь же было весьма неприятно, или, быть может, просто холод влиял так. Хината чуть поежилась под толстой подкладкой плаща, накинутого на кимоно — кимоно матери, тяжеловатое, сохранившее нарядный лощеный блеск шелка. Своей одежды пока здесь не было, но это дело последней важности. Холод ощущался неприятно, но тревожить попросту не мог из выработанной привычки не обращать внимания на мелочи, вроде погодных условий. Дорога домой составит чуть больше километра, значит, она находится вне зоны видимости любого бьякугана члена ее семьи. Однако притворяться, что она не ощущает словно бы густую в колком холодном воздухе чакру она почти устала. Наивная его самоуверенность вызывала лишь смутно напоминающее азарт чувство, однако, Хината никаким образом не могла себя проявить. Это было табуировано ей самой же, так будет безопаснее сейчас. Неджи находился, примерно, в шестидесяти футах, несложно было чувствовать его присутствие, также несложно было догадываться о заинтересованности, которой руководствовался он, затеев слежку. Возможно, он считает Хинату слабой. Возможно, ему следить поручил отец, возможно, ему попросту нечем заняться. Так или иначе, Хината не станет нарушать личное пространство шиноби Хьюга, отправляясь в сторону поселения клана. Наверняка, ее действительно заждались, пусть она и ушла, утешившись обещанием, что члены семьи лягут спать без капли волнения, которым не хотелось Хинате обременять родителей. Выдать себя пришлось лишь тогда, когда быстрая тень скользнула позади. Хината чуть вздернула подбородок, обращая взгляд на крышу одной из невысоких каменных построек. — М? — Хината озадачено и напряженно уставилась на свод облезлой от черепицы пологой крыши. Неподдельный интерес в лживой эмоции замешательства: как скоро он выдаст себя? Играть стало бы интереснее, если бы Хината смогла взять ход в свои руки. Желание, страстное и болезненное, растущие в ее душе столько лет — показать Неджи, кто она и чего заслуживает. И осторожность, которую необходимо соблюдать. «Потерпеть. Обязательно подвернется возможность поставить его на место, так мелочно отомстить за сказанные когда-то слова… Так мелочно и уродливо, почему я опускаюсь до таких мерзких мыслей? Он спас мне жизнь, так почему невозможно забыть его гадкие слова?» — Вы отреагировали быстро. Хинате не обязательно поворачиваться на звук голоса за ее плечами. Неджи, скрестив руки на груди и чуть нахмурившись, неизменно-строго глядел в спину Хинате. Казалось, в его глазах всегда присутствовал этот холод, но он был отличен от того, что пеленой стоял в глазах Учихи. Тоскующие глаза Итачи с холодным надменным равнодушием, словно бы ничего не заслуживает его эмоций и его, как минимум, волнения и переживания. Горячее, почти острое высокомерие во взгляде Неджи, в холоде лишь попытка внушить, доказать, всем видом показать собственное превосходство. В Итачи не было ни капли желания выказать свое доминантное положение над врагом, над ситуацией, над самой Хинатой. Это получалось само собой. Неджи же выдрессировал в своей взгляде напускное и неестественное высокомерие. Это был не Неджи вовсе. Неджи — глубоко за маской, он совсем иной, так казалось, или же Хината чувствовала это — не известно. Занимательным увлечением казалась загадка, так и просилось найти на нее ответ. Но сблизиться с Неджи казалось нереальным, почти противоестественным — слишком отталкивала эта ложь, маска. Его броня. Тогда, в детстве — Хината вовсе не обижалась на него. Хранила его болезненно ударяющие по доверию к брату слова в сердце. И незаметно для себя взрастила из этого внутри неколебимое отторжение вопреки логическим рассуждением. «Он спас тебе жизнь, где твоя благодарность?» — Неожиданно для самой себя, — отвечает Хината. Голос звучит тихо и мягко, почти смущенно. Неджи не делает ни шагу, они глупо застыли на расстоянии в несколько метров друг от друга. — Неджи-кун, — со всей вежливой вкрадчивостью обращается она. Неджи вмиг рядом, он весь обращается во внимание. Линия густых темных бровей чуть дергается. — Вы следили? — Да, — не колеблясь, отвечает брат. Хината обращает к Неджи свое лицо, и вдруг, для себя неожиданно — пытливый ее и острый, холодный взгляд уставших и раздраженных глаз, без всякой маски и без напускного дружелюбия, Хината обращает его на Неджи. В глазах напротив она ищет словно ответ, словно пытается прочитать эмоцию, как читает в глазах Сакуры, матери, отца. Но Неджи стойко выдерживает ее взгляд. В конце концов, Хинате удается добиться своего: похожая на испуг обескураженность, немое удивление. Ей нужно было, чтобы Неджи вдруг понял, что она никакая не слабачка. Честолюбие в жалком своем проявлении взяло верх над здравым смыслом и соображением безопасности. — Хиаши-сама поручил присмотреть. — Ясно. Хината в безмолвии не спеша двигалась к деревне. Неджи, так же молча — за ней, словно бы тенью. Хината словно чувствовала, всем своим естеством она ощущала висящую в воздухе напряженную тишину. — Я хочу поговорить, — твердо и решительно звучит мужской голос. Хината, не обращая внимание, смутившись под взгляды воинов у входа в деревню, переступает порог ворот. Не спеша ступает по деревянному настилу, слушая, как гэта на ее ногах ритмично шаркают по дереву. Шаги Неджи, беззвучные, их почти не слышалось. Наконец, девушка остановилась у поворота к поместью главной семьи, где почевал ее отец с матерью и маленькая сестра. — Я не должен тут находиться, — произносит Неджи, и Хината почти различает в его голосе нотку неуверенного оправдания. Нет смысла корить себя за то, что ей отчего-то приятно видеть Неджи вне его напускного высокомерия. Маленькая цель — раскусить его. Бессмысленная и глупая. — Мой дом дальше. Скорее всего, мне выгонят, если будут делать обход, а они будут. — Неджи-кун, — тихо и устало вздыхает Хината. Разворачивается всем корпусом, ощущая, как ветер остро обжигает неприятным холодом тонкие лодыжки. — В таком случае, мне не хочется неприятностей для тебя, поэтому отправляйся домой. Я признательна тебе за то, что ты проводил меня, спасибо за бдительность. Ей в спину порывисто ударяет ветер, от этого кимоно чуть шелестит и переливаются его складки. Неджи почти раздражает то, насколько невозмутимо перед ним стоит хрупкая и невысокая ее фигура, ни разу не дрогнув от промозглого и мерзкого холода, забирающегося под слои легкой его одежды. Однако Неджи лишь более решительно распрямляет плечи, ведя подбородок в сторону и устремляя взгляд в сторону неподалеку расположенного леса, скрывающего часть построек их квартала. Он рисковал жизнью, он так много раз в воспалённом воображении прокручивала этот момент, отчего сейчас он словно бы напрочь забыл все то, что так хотел сказать? — Нет. Хината ни то удивляется, ни то огорчается, но продолжает таранить почти отсутствующим взглядом Неджи. Достаточно продолжительно, и за все это время ему удается не дрогнуть в напряженной и выпрямленной позе, он лишь крепче скрещивает на груди руки и прикусывает очередной раз дрогнувшую, треснувшую от ветра и холода, бледную губу. — Все это время мне казалось, что мои слова тогда могли повлиять на тебя. Я говорю о тех словах, сказанных тебе на тренировке, очень и очень много, относительно нашего возраста много лет назад. Я боялся, что ты исчезла, потому что я сказал, что того желаю. Неджи, кажется, одновременно с Хинатой понял абсурд сказанного, но не смотря на то, что ни одна мускула в ее лице не подернулась, Неджи продолжил, с усердием совладав с собой, избавляя разум от захватывающего целиком холода. — Я был мал, но мне казалось, что ты заслуживаешь этих слов. Потом же, я понял, что это не так. Мне нужно принести извинения, потому что тогда я совсем не осознавал, в чем мое предназначение и противился ему. Прошу принять мое раскаяние, Хината-сама. Неджи не склонил головы, он не отводил взгляда от глаз Хинаты. Они продолжали смотреть с привычным в них спокойствием и толикой ни то усталости, ни то тоски, словно бы Хината вообще не была здесь, не была материализованна в этом мире. Никакой реакции с ее стороны не последовало, абсолютно — Неджи не знал, чего ожидать, но к такому исходу тоже был готов. Несмотря на то, что в лице ее не было ни намека на враждебность, даже воинственность — выпрямленная ее спина и покрасневшие и обветрившиеся узкие кисти рук находились под стальным, почти невообразимом контролем. Она ничуть не дрогнула, когда порыв ветра с новой силой зашелестел ветвями окончательно облетевших деревьев и сухой выгоревшей травой. — Я не могу сказать, что мне не больно было слышать эти слова тогда, Неджи-кун, — наконец, подала голос Хината. В ее голосе, во взгляде — в них не было ни капли надменности. Она говорила почти так же снисходительно-спокойно, как и ее отец, Неджи почти передернуло от навязчивого сравнения. — Не могу не сказать, что они сломили что-то во мне тогда, но не могу не сказать и того, что я здесь и я жива отчасти потому, — Хината отводит отрешенный взгляд, устремляя его поверх мелькающих вдалеке крыш домиков квартала. На них мягко опускались хрупкие, почти эфемерные снежинки. Они сразу же таяли, но один их вид, вид первого снега — он неизменно навевал тоску. Хината бессознательно следит за тем, как маленькие и острые, они оседают на покрасневшей коже предплечий Неджи, как напряжение в его лице и ожидание затмевает чувство холода и измождённости собственной усталостью. Томить его совсем не хочется, ровно как и видеть — хочется спать. — Я здесь, и я жива отчасти потому, что ты тогда заставил меня возненавидеть в себе эту слабость. Возненавидеть тебя, постепенно возненавидев себя. Разве способен маленький ребенок на осознание? Разве я могла что-то чувствовать кроме того, как ненависть и непонимание — отчего я такая? Отчего не такая, как ты? Почему ты ненавидишь меня? Я не могла найти ответов на вопросы, пока не нашла в твоих словах мотивацию доказать что-то самой себе. Поэтому я сейчас здесь. — Я не- Неджи осекается. Хината уже в нескольких метрах от него, она неспешно брела по припорошенному дощатому настилу к воротам седзи своего дома. Колючий и острый снег, обманчиво-легкий и безобидный, — он пробирал сквозь тонкие одежды, Неджи ненавидел мерзнуть, столько же, сколько он ненавидел снег и зиму, и ненавидел то, когда говорят с ним загадками и держат в непонятном напряжении, Неджи, кажется, ненавидит себя и свою жизнь, но…. Но к Хинате отчего-то нет у него сейчас ненависти, нет даже раздражения: это просто пустое непонимание, от которого на душе тяжело и противно. Зарождающееся в душе непонятного происхождения чувство почти заставляет Неджи догнать ее, рывком развернуть к себе: что это — эгоистичное желание убедиться в том, что она не винит его? Эгоистичное желание избавиться, наконец, от тяжелого чувства вины в душе? Так почему оно не проходит, не прошло даже после того, как он спас ее? «Почему ты ненавидишь меня?» Из памяти всплыают почти во всех мельчайших деталях те моменты, когда с остервенением и яростью, на которую только способен был ребенок, способна его немощная и слабая душа, искалеченная психика — с каким отчаянием он нападал, зная, что она не держит оборону и не способна на атаку. Доказать Хиаши то, что его дочь — слабачка? Доказать Хинате, что достоит он, а не она? Даже если это было и так, даже если Неджи говорил лишь правду в самый ухродливых ее выражениях — всегда ли эта «правда» нуждается в огласке? В чем была виновата Хината? Неджи тысячу раз, нет, больше — он отвечал на этот вопрос. Он раскаивался перед собой, он раскаялся перед ней, но отчего-то вина тягуче разливается внутри. Но, так или иначе, на первый план выплывает иная проблема — что происходило с Хинатой все эти восемь лет? Отчего ее стройный стан неколебим даже промозглым холодом, почему ни капли живой эмоции нет в ее выражении, почему отталкивающая, уродливая, мертвая неестественность была в ее почти еще детском лице? Завтра, так или иначе, Неджи узнает ответ на этот вопрос. Скорее всего, ему не откроют правды обо всем, что будет происходить на допросе, но кто отменял попытки выведать все детали у той же самой Сакуры, что приближена к Хокаге? Из задумчивости вырывает только звонко раздавшийся крик ворона за спиной, сверкнувшего показавшимися в темноте неестественно-алыми глазами. Неджи разворачивает корпус, наблюдая за птицей, приземлившиеся позади него. Неестественно крупных размеров ее антрацитовые крылья складывается у тела, он стройно вытягивает шею и оперение его подергивается от опускающихся на него снежинок. Удар сюрикена. Оружие оказывается в сантиметре от птицы. Словно бы кто-то целился точно, намеренно не попал, или же досадно-искусно промахнулся. Неджи вздергивает подбородок, окончательно очнувшись от оцепенения. Глаза в секунду обрамляют напрягшиеся под тонкой кожей мышцы, проявляясь на алеющих от холода скулах и висках. Но никого в округе нет. Ни единой души, кто мог бы метнуть оружие. Опасность неприятным чувством закрадывается в душу, а птица, гаркнув, взмахивает крыльями, взметнувшись в воздух. Взгляд в последнюю секунду улавливает спину Хинаты, зашедшую на территорию своего поместья и в следующий момент скрывшуюся за невысокими воротами, охраняющимися печатью от постороннего проницательного взгляда. Неджи пристально глядит на запирающуюся калитку, переводит взгляд на небольших размеров сюрикен. Возможно, войнам на страже надоели переносчики инфекций и лихорадок, и они решили устранять падальщиков. Однако поблизости в радиусе километра все так же никого не было. Хината опирается спиной о заледенелый камень стены ограждения. Корит, ругает себя за то, что могла так нелепо перед Неджи раскрыться, и тогда допросы обрушились бы на нее неизбежной и затянувшейся процессией. Как же глупо было бы, если бы брат заметил. Не удалось бы в таком случае не вызывать подозрений и прикидываться слабее, чем есть. Пустяковая печать на воротах, защищающая от проникновения взгляда бьякугана — как легко глядеть сквозь нее почти без затраты чакры глазами Хинаты, прошедшими гораздо более тяжелые испытания. Ее взгляд упирался в глаза Неджи. Он с опаской, замешательством и холодной готовностью глядел почти на Хинату, но видеть ее не мог. Отчего-то губы подернулись в слабой улыбке, от сердца отлегла тревожность. Неприятное и эфемерное ликование застигло сознание: Хината не позволит следить за ней, даже если ради того, чтобы устранить шпиона Учихи, придется выдать себя с потрохами перед Неджи. Она придумает, как заставить брата молчать перед семьей и Конохой. Но сегодня все обошлось, искусно подделанная иллюзия птицы давно растворилась в мрачно-сиреневом хмуром небе. Хината хмурится, всеми силами стараясь отогнать от себя мысль о том, что ей вновь угрожает опасность в лице Итачи. Однако если он вздумает напасть, в этот раз она будет во всеоружии. Не стоит ее недооценивать.