to the one that you love(d)

Неджи просыпается резко, словно от нехорошего сна. Яркое солнце слепит глаза, но седзи, на которых фокусируется взгляд, плотно задвинуты. Комната, которую едва можно окрестить пригодной для обитания, залита утренним солнечным светом. Обманчиво теплый, он пригревает светом еще согретый телом футон, оперативно разобранный между двумя задвижками — выходом в сад и во внутренний коридор дома. Из коридора доносится привычное шарканье босых стоп по деревянному полу и негромкие голоса, нечасто развязные выкрикивания и звуки гремящих посудин или чего бы то ни было. Окончательно пробудившись и выпрямившись в затекшей спине, приняв вертикальное положение, Неджи потянулся за плоским деревянным гребешком, валяющимся где-то у ног. У него было время на то, чтобы поразмыслить — сон ли, или реальность одолела его в ночном мраке в виде образа сестры. Смутно разнившиеся с действительностью моменты заставляют поморщиться, инстинктивно прогоняя вон из головы мысль о какой-либо ответственности, которой обременила его Хината. Но если это все — плод безумия, то чем закончился фестиваль, на котором Неджи тенью следовал за сестрой, высматривая детали, чтобы отчитаться ее отцу? Больше всего Неджи ненавидел в себе самокопание. Это нельзя было назвать самоанализом, это было сродни тому, как расковыривать только зажившую рану, забираясь под уродливо застывшую бугристым рельефом кровавую корочку. Мысли, навязчиво одолевающие сознание, от которых не было теперь покоя, — Неджи готов признаться, что так было почти всегда, — теперь они в двойной силе атаковали, издевательски подсовывая различные вариации дальнейшего развития событий. Наперебой, одна мысль, что краше другой — каждая подчиняла, заставляла уделить ей силы и время. Отнимала драгоценное. «Теперь я знаю правду. Скрою от Хиаши — джуин убьет меня. Да, мучительно долго, он будет убивать меня, непременно, как убивает десяток лжецов за календарный год. Всему конец — я умру. Клеймо не только подчинения, но и позора. Посмертно» Спазм болезненно сжимал в тиски голову с самого утра, не позволяя хотя бы до вечера спокойно работать. Придется справляться с последствиями недосыпа. Сегодня это было так не кстати — Хиаши назначил тренировку. Неджи, задвинув за собой сёдзи, не спеша ступил в сторону купальни по деревянному полу без настила. Навстречу по длинному коридору шаркала пожилая женщина, в руках ее был медный таз, наполненный чем-то, отчего исходил густой пар и яркий, стойкий, с непривычки ударяющий в голову аромат трав. — Я помогу, — не задумываясь, Неджи кивает, перенимая из сухих скрюченных рук таз, аккуратно водружая его в своих. — Докуда вам? — Четвертая дверь за поворотом, — едва внятно произносит женщина. Неджи мысленно прикидывает, сколько он еще сумеет вынести кипяток, сквозь раскаленное железо обжигающий локти и кисти. Не спеша идет рядом, стараясь не заводить неловкой беседы — ему не нравилось разговаривать с кем-либо здесь. В отличие от других жилых помещений в квартале клана, населенных семьями побочной ветви, этот дом просыпается раньше, чем лучи рассвета касаются его крыши и стен. Здесь живут в большей части простые рабочие, выполняющая для побочной ветви различные бытовые услуги вроде пошива одежды или изготовления деталей интерьера — кто во что горазд и кто в чем видит заработок. Некоторые представители внешней охраны за неимением детей и супругов вынуждены обитать в комнатке едва не метр на метр, потому что полноценные дома заселяют лишь полные семьи, или семьи вдов и вдовьцов. Клан горд и величественен, оттого и красив в своих просторных улицах квартала, уставленных небольшими традиционными домами. Кому важно, как живут здесь простые рабы из побочной ветви? Неджи оказался здесь еще в раннем детстве, когда отец погиб и умерла от эпидемии лихорадки и горя его мать годом позже. В доме прислуги он оказался по собственной воле — кроме родственников из главной ветви у него была лишь старая иссохшаяся старуха-родственница, метущая улицы сада еще в предрассветных сумерках. На третьем уровне колен бабушка — единственная, кому Неджи чувствовал себя обязанным теперь, она, все-таки, кормила его. Хиаши не раз предлагал ему проживание в небольшой квартире, которое обеспечивается каждому шиноби ранга Неджи, даже ниже, но отчего-то привычнее была маленькая узкая комнатушка — наверное, как бы ни было это горько, тем, что в нее не было желания возвращаться, мотивируясь этим, Неджи мог проводить на тренировках несчетное количество часов. Приятна его комната была лишь тогда, когда после тяжелой миссии Гай-сенсей отправлял их отоспаться и набираться сил. Тогда аккуратно собранный футон кажется почти эфемерной мечтой, стоило забраться под тонкое одеяло, расслабляясь и чувствуя едва болезненную пульсацию в изможденных бегом и ходьбой ногах — Неджи проваливался в бесцветный сон, лишь в эти моменты мрачные мысли покидали сознание. На них попросту не было сил. Стараясь заверить себя в собственной силе духа и самодостаточности, Неджи не умел справляться с единственным чувством внутри. Смирился, но все равно не мог справляться с печалью от этого. Ему от этого чувства не деться никуда и не убежать. Одиночество. Неджи с липким ужасом осознал, что боится его, боится одиночества, как не боится смерти и унизительного подчинения — он осознал это совсем недавно. Гнёт мысли о том, что из его жизни исчезнут непринужденные человеческие голоса, создающие эффект присутствия в его жизни хотя бы кого-то, страх при мысли о том, что он будет просыпаться в четырех серых каменных стенах, засыпать там же, не вслушиваясь в шорохи за тонкой бамбуковой перегородкой, в тихие голоса. Раньше это нагоняло ужас, поэтому он жил в доме прислуги, кишащим незнакомыми ему соклановцами, отказываясь от квартиры. Уничижая себя за то, что это поступок маленького ребенка, страх неотесанного молокососа, а не сильного шиноби. Теперь это нагоняет только тоску с оттенком глухого ужаса неизбежности. А разве есть смысл бояться? Неджи давно принял собственную участь — разве есть способ сбежать от одиночества, когда оно поселилось глубоко внутри? Тонкая грань между «мне никто не нужен» и «я совсем один». Высокомерие Неджи, взращиваемое с ранних лет, не позволяло ему признаться самому себе в том, что он устал держать планку независимости. Неджи никогда не позволял себе сознавать того, что он боится остаться ненужным никому, брошенным всеми. В таком случае, одиночество убьет его, он точно знает. Но изо всех сил Неджи старается держать перед одиночеством, своим страхом и личным кошмаром лицо, бросая вызов холодному жуткому ощущению. «Мне никто не нужен» — Слышала, что на днях хокаге собирает у себя чуннинов, Неджи-кун, — старуха обращает на Неджи взгляд белесых глаз с замыленной гранью светло-лавандовой радужки и неразличимым зрачком. Она едва заметно улыбается, морщины растягиваются на ее пересохших губах и обрамляют глаза, Неджи почти передергивает, старухи так радуются свежим сплетням. — Вероятно, — бросает Неджи, заворачивая за угол и аккуратно уступая проход молодой женщине, спешащей дальше с льняными свитками ткани в тонких руках. — Что-то случилось в Конохе? — интересуется старуха. Неджи аккуратно ставит посудину в дверях открытых сёдзи, сделав вид, что проигнорировал уставленный пол крохотной комнатушки различными разномастными сосудами. Вероятно, старуха занимается чем-то из разряда медицины, он точно не знает, но интерес пропадает буквально в секунду, когда взгляд падает на раскрытое в сад сёдзи. Осень окончательно возвела свои правила, вся сухая листва в центре сада этого закольцованного дома была любезно прибрана, унылую картину украшал затянувшийся тиной пруд, в котором отражалось едва поднявшееся над крышей солнце. Рисковать опаздать не стоит, тем более, если здешние сплетницы узнают слухи раннее, чем сами шиноби узнают точную информацию — что-то действительно случилось. Надо быть готовым, на всякий случай. А из планов на сегодня — отчитаться перед Хиаши. И это то, чего Неджи ждет, словно смертный приговор. «Убьет, непременно убьет. Я сам убью себя своей ложью, видишь, на что я иду ради тебя, из-за тебя, Хината, будь ты проклята. Отчего так сложно и так дорого твое спасение мне, почему я сразу не погиб там, на месте? Явно было бы лучше, чем позволить джуину себя искалечить. Тебе лишь кажется, что твой отец добр и милосерден, и он сохранит мне жизнь, если поймает на лжи, наивная, такая, которой и была. Наивная сестра» Немедля, Неджи поторопился в купальню, чтобы сделать хотя бы попытку привести в порядок лицо, по которому несложно определить, что Неджи не в лучшем состоянии. — Тебе бы отоспаться, — подтверждает один из торговцев, обращая внимание на вошедшего Неджи через поверхность узкого зеркала, тянущегося над купелями для умывания. Неджи чуть хмурит лоб, невольно переводя взгляд на собственное отражение в зеркале. Его рука припадает к печати на верхней части лица. Едва ведя пальцами по контуру креста, очерченного словно вогнанными чернилами под кожу, Неджи неосознанно перестает дышать, лишь размыкая губы. Джуин на лбу более не покрыт уродливым рельефом, словно незаживший до конца шрам, бугрящийся тонкими линиями. Лишь едва заметное покраснение очерчивает незамысловатую симметричную печать на его лицо. — Что… — ронятет растерянно Неджи. Сказки о том, что джуин имеет свойство изменяться — лишь сказки. Уж неизвестны простому человеку факторы, отчего печать выглядит либо менее аккуратной, либо почти незаметной в слабом своем обманчиво-нежном свечении. Когда голова уставала от стягивающего ее протектора, Неджи мог позволить себе не скрывать лоб под повязкой, если только он находился в доме. Он нередко замечал до омерзительности безобразные джунины на лбах тех или иных молодых парней, которые также не носили повязок. Они, покрытые багряной корочкой, как заветрившаяся рана, жутким и уродливым изображением красовались над бровями — едва различаемо было изящное очертание словно выведенной чернилами печати. Это более было похоже на кровавое месиво. Странно, отчего так происходит, если печать дейтсвует внутрь, а не наружу — это не механическое повреждение, а печать, наложенная специальной техникой, отчего тогда она меняется внешне? Неджи плещет в лицо ледяной водой, не особо надеясь, что это поможет впалым глазам выглядеть чуть менее уставшими, и вылетает из помещения, едва не забывая зажатую зубами щетку. Второпях цепляет протектор, на всякий случай мазнув в отражении зеркала в собственной комнате по своему отражению и останавливая взгляд на печати: может, ему показалось…?

***

Хиаши вернулся раньше, чем Неджи достиг части квартала, принадлежащей главной ветви. «Здесь все другое», с едва скрываемой во взгляде завистью думалось каждый раз, когда взгляд скользил по невысоким двухэтажным зданиям из белого камня. Некоторые из них были огорожены высокими заборами, защищенными печатью. Конечно, кому нужны отпрыски побочной ветви, если случится нападение? Их глаза, — самое ценное, — можно использовать лишь при жизни. Им вокруг домов не выстраивают заборов. Насколько могут быть жестоки люди в желании обрести силу и мощь. Остаться без глаз при жизни — не худшее ли это мучение? Эти мысли заставили невольно содрогнуться, или, возможно, осеннее промозглое и неприятно-влажное в своем холоде утро вынуждает озябше обхватить обвитые в тонкую хлопковую ткань предплечья руками в попытке согреться. Пора утепляться. Скудные остатки сухой травы, словно пеленой покрытые крупными каплями выступившей росы, почти обратившейся в изморось, неприятно щекочут лодыжки, благо, Неджи уже добрался до поместья Хиаши. Не было ни времени, ни желания топтаться около ворот, то и дело порывисто выпуская облачка пара сквозь приоткрытые губы. Хиаши показался почти сразу. Облаченный в верхнее кимоно, предусмотрительно утеплившись, он бегло окинул взглядом унылые облетевшие окончательно и блестящие в выступившем инее деревья вдоль аллеи. Затем, его взгляд остановился на Неджи. Младший выпрямился, смело взглянув главе клана в глаза. В эти моменты внутри не чувствовалось той особой уверенности, ощущаемой каждый раз, когда он разговаривал со старшими. Неджи всегда ощущал себя на равных, объективно сознавая, что многие даже могут уступить ему. С Хиаши, — единственным человеком, — все было иначе. Мерзкое ощущение собственной слабости и невольного подчинения, опять. — Доброе утро, пройдем в дом? — мужчина едва кивает в сторону входа, не дожидаясь ответа, шаркая деревянными гэта по кладке из неотесанных крупных камней, начинавшейся уже за воротами. Неджи, посуетившись, быстрым шагом проследовал за Хиаши, мысленно проклиная все вокруг: от липкого холода до мерзкого утра, в которое ему придется принимать удар в плату собственной лжи. …Но когда он смиренно опустил голову, едва коснувшись подбородком оголенной под глубоким вырезом запахнутой рубахи линии ключиц, когда ноги почти занемели от долгого положения на пятках, — такое впервые, в выдержке Неджи не было равных, — когда каждая мышца тела напряглась от того, насколько страшно, оказывается, заручившись всем мужеством принимать кару, Хиаши не издал ни звука. Он молча сидел, обрабатывая поступившую информацию, на татами, скрестив ноги и опустив веки. — Неджи, — наконец, произнес он. Неджи подернул подбородком, поднимая взгляд на главу семьи, не смея изменить положения или сдвинуться с места. Внутри в неприятно-подвешенном состоянии замерло все, вплоть до циркулирующей крови, что едва застыла в его жилах и артериях. — Я не применю печать на племяннике, ты знаешь то, с каким уважением я отношусь к тебе. — Знаешь, верно? Этот вопрос не требует ответа, но двусмысленно висит в тишине еще издевательски-мучительно тянущуюся минуту. — Я хочу верить тебе, поэтому… верю. Надеюсь, все действительно прошло гладко, и с ней ничего не приключилось. Как ты и сказал, Хината проследовала до дома в сопровождении своих друзей, верно? — Так, Хиаши-сама. Я проследил за ней, пока она не скроется за воротами. Что и следовало ожидать. Хиаши поднимает веки, из-под хмурых бровей в упор, прямо и в первый раз без снисхождения глядя на Неджи. Его взгляд, словно острая игла — он впивался и разливался где-то внутри липким неприятным холодком. Неджи не мог и представить, что значили его слова — ему поверили? Или он облажался? Рано делать выводы, Хиаши только глядит на него, но этот страх перед главой клана, мерзкий ужас расправы, отвратительное ощущение собственной жалкости перед решением Хиаши — жизнь Неджи зависит от Хиаши. Несправедливая система, гори она огнем, насколько мучительно сознавать, что изящные движения рук, незамысловатая печать может заставить тебя лежать у ног и содрагаться в конвульсии приступа боли. Неджи всегда четко осознавал свою ненависть к этой изуродованной системе подчинения. К Хиаши, этому дому, пропахшему сухой травой, древесиной и благовониями — богатством и роскошью, Неджи просто ненавидел. Ненавидел от собственной слабости, от невозможности сделать хоть что-то в неподчинении. Он будет за это наказан. Простой раб, которого лишили выбора. «Ненавижу…это все» — Я знал, что ты не подведешь, — произносит Хиаши, склоняя вновь голову. В его лице была беспечность и напускное благодушие, Неджи не сдерживает усталой и вымученной ухмылки. — Хотел рассказать тебе по секрету одну ситуацию, складывающуюся с нукенином, сбежавшим около двух лет назад. Неджи незаинтересованно кивнул, бездумно разглядывая, как дымится свеча у скрещенных ног Хиаши. Комната наполнилась ароматом воска и ладана, перебивая густой и свежий запах древесины — так пахло в небольшом храме на территории их клана, куда Неджи раннее наведывался с матерью. От этого едва не становится дурно, но открывать сёдзи Хиаши бы вряд ли стал — на улице температура в минусе, что неожиданно для здешней осени. Уютнее находиться в прогретой комнате на едва теплом татами при всех удобствах и в кругу семьи. Наверное. Что иронично — Неджи не знал наверняка этого ощущения, но отчего-то уверен был, что уютнее. — Саске Учиха. Я находился неподалеку от границы с Югом, мне пришлось стать невольным свидетелем сплетен о том, что он убил Орочимару, и сейчас собирает отряд для расправы над старшим братом, если тебе известно, тоже нукенином из Конохи. Итачи Учиха — опасный преступник, он в одиночку вырезал целый клан, как известно тебе. Скорее всего, Хокаге-сама скоро соберет отряд для организации поисков. Саске в розыске, но он не преступник. Так хочется думать местным, ты знаешь, как воспринимают его здесь. Однако, на его счету уже есть убийство. Будь осторожен в деревне, Неджи, не известно, какие для Конохи наступят времена. Самое главное, о чем я должен сказать, ведь не просто так беседовать я пригласил тебя сюда. Неджи слышит, как порыв ветра в холодной наружности ударяется о бамбуковую перегородку сёдзи. Незамедлительно за этим слышится нарастающий звук капель, сначала по одной, а затем наперебой ударяющих о широкий деревянный навес крыши, о гладь пруда за высоким забором и о кладку камня. Начинается настоящий ливень, осень — невероятно-мерзкое время года. — Саске, вероятно, значит для тебя многое, вы учились в одной академии и он твой друг. Поэтому у меня нет сомнений, что ты вызовешься на операцию по его спасению. Но настоятельно прошу тебя… Словосочетание «настоятельно прошу» из уст Хиаши Хьюга — то, что вызывет горькую и жестокую насмешку. Словно бы Неджи имеет выбор, имеет возможность сбежать от уродливой метки на пол его лица, растянувшейся по лбу, причиняющей боль каждый раз, когда он смеет ослушиваться? Он чувствовал это лишь один раз, в свои четыре года, но запомнил это чувство навсегда. Это навсегда изменило его жизнь, его психику, он болен теперь собственной паранойей, скрывает, но боится, — а Хиаши имеет совесть произносить такие вещи, как «прошу»? — …Прошу тебя остаться в Конохе. Меня снова не будет в деревне. Охране поручить следить за дочерью я не могу — это по отношению к ней нечестно и подло. Я прошу тебя, Неджи. Обеспечь ей безопасность. Двуличие. Неджи презирал это. Но тихоньким огоньком согревала душу лишь надежда — он верит его словам. Ему удалось обмануть Хиаши. Ему удалось обмануть Хиаши, и это не сюрприз. Хината предусмотрела доверчивость отца. Единственное, что не обдумала она — то, что беззвучно подкравшись к седзи в просторный зал, где находился брат и отец, бесстыдно подслушивая и контролируя чакру, чтобы не выдать себя с потрохами, она совсем позабыла о том, что отец мог запросто ее обнаружить. Но этого не случилось. Или случилось, но, так или иначе, Отец не выходил из зала на протяжении всей их с Неджи беседы. Не вышел и после, отпустив брата. Она бесцельно провожала его фигуру, стремительно удаляющуюся с территории поместья, в щель приоткрытого сёдзи. В голове под такт разогнавшемуся биению сердца стучат слова отца: «Саске Учиха. Слухи. Отправился собирать команду» У Хинаты нет времени. Но ей нужно дождаться момента, когда Хокаге огласит это команде Коноховцев. Использовать Неджи, чтобы он узнал информацию об этом? Использовать Неджи. Жестоко, оттого, что у него нет возможности не подчиняться — Хината имеет те же полномочия на правах дочери главы клана, глупо этого не понимать ее брату. Он — игрушка в ее руках, которой она запросто может манипулировать так, как пожелает. Этого ли он боялся, когда всеми возможными словами проклинал ее в детском возрасте? Когда ненавидел ее? Глупый брат, на которого неприятная ненависть тонким налетом осела еще в те годы, и теперь никуда ее не выгонишь, не выдерешь из сердца. Хината может сказать, что ненавидит его — в какой-то мере это полная правда. Но пользоваться им — это выше человечного, выше того, что в Хинате непоколебимо и вперед всех принципов — он человек, он обязан иметь выбор. И Хинате меньше всего хотелось обрекать его жизнь на риск, или, того хуже, на бессомненную верную смерть. «Но если будет надо, удастся ли мне пойти по головам для достижения цели? Удастся ли сбежать, чтобы опередить Саске? Что будет с Неджи?» Хиаши не сжалится, если Неджи позволит ей бежать. Хината нервно закусывает бескровную губу, плавно падая на татами и бесцельно блуждая взглядом по низкому потолку. «Прости меня, Неджи, бесконечно прости. Я постараюсь выдумать что-то, что почти не принесет тебе страданий, но у меня также нет выбора — у меня есть долг, и ради цели… я на многое готова» Хиаши не даст ему жизни, если она исчезнет — Неджи погибнет, его хрупкая и зависимая от ее семьи жизнь пойдет в жертву. Хината ненавидела слово «жертва», ненавидела всей душой и менее всего ей хотелось, чтобы под это понятие попал Неджи. Он вдруг стал чем-то неоднозначным и особенным. Прощение — это необходимость, но она не могла не видеть в Неджи прежде кого-то, кроме врага. Но сейчас неимоверно жаль. Его жизнь не значима для клана, и пусть даже он тот, кто так несправедливо унижал ее и желал смерти. Он тот, кто спас ее. Эти мысли злили — что такое клан, что такое деревня? Отчего чьи-то жизни важнее других, отчего кто-то имеет полный контроль над другими, отчего кто-то заслуживает хорошей жизни и может считать, что другие ее не заслуживают, содержат их в подчинении? «Мне так жаль, Неджи, что такова твоя судьба. Я только хуже делаю, втягиваю тебя в это. Но такова моя»