to the one that you love(d)

Хиаши глядит непроницаемо-серьезно, в его глазах напускное безразличие. Полная тишина невольно заставляет отвлечься на доносящиеся из наружности звуки голосов обитателей квартала, изредка снующих мимо. Хината украдкой заглядывает в лицо отца, затененное, силясь догадаться об эмоции, но виду не подает, — стоит в противоположном конце длинного зала для тренировок с высокими потолками и сёдзи из двойной тонкой бумаги. По ним ненавязчиво и с глухим шелестом треплет ветер. Приглашающее-раздвинутое позади спины отца сёдзи, это заставляет едва нервничать в ожидании прихода Неджи, с обозначенного ранее начала тренировки прошло около десяти минут. Не будучи уверенной в том, что отец не заподозрит неладного, активируй она бьякуган, приходится отказываться от мысли о слежке за братом, хотя бы чтобы узнать его местоположение. В зале темно, и тонкая полоска серых и холодных закатных сумерек тянется высокой тенью по деревянному полу. В следующее мгновение полоска света исчезает: Хината вскидывает голову, замечает фигуру Неджи. Нарочито неторопливо он разувается и бросает хаори на сандалии, в полной тишине шаркая босыми стопами по полу и останавливаясь в нескольких метрах. Хиаши не поднимает глаз, едва уловимо кивает, чего достаточно для того, чтобы обозначить начало тренировочного боя. Хината принимает стойку, старательно отводя мысли о том, что она может запросто выдать себя с потрохами. Делает это абсолютно синхронизировано с грациозными движениями Неджи, когда он расправляет плечи и выпрямляет спину, заносит левую руку. Он глядит как обычно, прямолинейно, но жестким и особым взглядом, о, этот взгляд до ненависти знаком Хинате. Этот взгляд она ощущала на себе эфемерной пеленой, сотрясаясь в рыданиях от безысходности ее попыток в тренировках, он преследовал ее всю маленькую ее жизнь, каждую неудачу сопутствовал ей. Охлаждал разум после горделивой радости, напоминал: ты — ничтожество, помнишь? Хината помнила. И каждое его слово помнила. Как никогда на руку ей сейчас его агрессивный, подобный звериному, настрой — словно бы он готов броситься на нее чтобы сразиться насмерть. В максимализме Неджи, неумолимом и жестоком, в нем была особая черта — честолюбие. Он будет отстаивать до конца то, во что верит. То, чему следует. Гений с невероятной выдержкой — он, тем не менее, абсолютно подвластный эмоциям человек, как бы не пытался он этого скрыть, Хината раскусила это сразу. Мысленно оценив обстановку, когда Неджи вступил с ней в контакт, Хината некоторые атаки окрестила «легкими», запросто от них отбиваясь. «Сложные» же она пропускала, стискивая челюсти и едва не заламывая брови от стерпимой, но неприятной до изнеможения боли. Пару раз пришлось атаковать, когда Неджи, словно бы проверяя, оставлял этому маневру секунды и места, по случайности ли или нет, открываясь. Открывая спину или не защищая грудь. Хината не использовала чакру, искренне надеясь на непрофессионализм своего тайдзюцу по отношению к старшему брату. Зал быстро наполнился глухим копошением и порывистым дыханием обоих. Хиаши произнес «довольно» тогда, когда четвертый удар подряд был пропущен Хинатой, и она, согнув колени, осела на пол, вбирая в легкие густой аромат древесины. Неджи замер в стойке и резко обратил лицо к Хиаши, его волосы распались по плечам, небрежно стянутые на конце сползшей сетчатой лентой ткани. Мужчина смотрел непроницаемо-умиротворенно, но на губах не было прежней его добродушной улыбки. Это не вводило в замешательство, но вызывало интерес: «Я справилась с тем, чтобы во мне не смогли разглядеть потенциал, папа?» — Молодец, — глубоким басом откликнулся отец, намеренно осекаясь перед обращением похвалы, — Неджи. И ты, Хината. Думаю, что не все потеряно. Но тебе надо восстановиться. Как следует. Он покинул зал с этими словами почти стремительно, не застегивая верхнее кимоно, он вышел на улицу, задвинув сёдзи. Окончательно стемнело, от этого в помещение не проникал ни единый луч света. Глаз, привыкший к темноте, четким силуэтом видел удаляющегося в сторону поместья отца, нечеткой тенью плывя по тонким стенам. Неджи вскинул подбородок и обернулся на Хинату. Глядит сверху-вниз, неприкрытая надменность в глазах, во взгляде которых теплится жгучая и почти детская обида вперемешку с разгорающейся медленно, но верно, опасной яростью. — Думала, мы закончили? Хината едва качнула головой, встречаясь взглядом с глазами напротив. — Даже не надейся на то. Ничего не стоит просто показать ему, кто она есть теперь. Инфантильно ли доказывать что-то человеку, которого делать для себя врагом просто-напросто глупо? Сегодня она покинет деревню, это случится на рассвете. Лишний груз в виде эмоций лишь усугубит ее настрой и состояние брата — это время подумать о себе. Она разрешит все, и, если повезет, вернется. Придумает, что сказать отцу и матери, придумает, как не усложнять жизнь Неджи. Обязательно придумает, но потом. сейчас у нее иная цель. — Ты поддавалась, — констатирует брат, не поднимая глаз и старательно перевязывая мутной от изношенности эластичной лентой напряженное запястье. — А ты дрался всерьез. Теперь мне ясны твои сильные стороны. Неджи поджимает губы, на его лице внезапно взыграла явная эмоция неприкрытой злобы. Он хмурит лоб. Неджи быстрыми и небрежными движениями наскоро перетянул хвост податливых волос у основания шеи, чтобы они не помешали ему. — Как бы не так, — цедит он сквозь стиснутые зубы. Хината успела рывком подорваться на ноги, как тут же угодила на прицельно-точный удар Неджи, пришедшийся снизу, в подбородок. Неджи зол, о, как хотелось ему доказать Хиаши, доказать Хинате — он единственный, кто достоин унаследовать звание главы клана. Слова Хинаты поразительно точно угодили в цель и пробудили детскую обиду на несправедливость собственного положения. Он силен и способен постоять за себя, он гениально-умен и невероятно терпелив, Неджи видел в себе все, чем можно в красках описать лидера, он был уверен в этом более, чем в чем-либо другом. Едва сомнительного происхождения удовлетворение растеклось по его телу ярым жаром, когда Хината отлетела к противоположной стене. Капли крови, брызги которой оказались на вычищенном полу, коснулись рубашки Неджи, пачкая окантовку и кожу в открытом вырезе. — Это ложь, верно? — сдерживая порывистый выдох, хмурится Неджи, — где ты?! Около глаз немедленно собираются узкие ветвящиеся жилы, пульсирующие от самого затылка. Едва успевая заметить непривычно-слабое очертание чакры Хинаты сквозь непонятную примененную ею технику, Неджи успевает обернуться перед тем, как ее ладони ловко проворачивают серию атак. — Заметил-таки, — хмыкает Хината, тихо и невесело, занося руку перед очередным ударом, но не учитывая малейшей делали. Просчитавшись на секунду, она уже летит в противоположную стену, прикладываясь головой о холодное и твердое дерево стены. Всего секунда отделила ее от нужной атаки, секунда. Секунда — это все в мире шиноби. В секунду умещается любое движение. Любое решение. Хината недооценила Неджи, слишком недооценила. Неджи на секунду победно глядит на сестру. И вдруг улавливает кое-что необычное. Кое-что, что очень странно…выделяется. Ореол бешеной и жгучей глаз чакры, — он сосредоточен не у глаз, и не распространен равномерно по каналам циркуляции, нет. Это словно бы не ее чакра, — это печать. На спине, угадываемая сквозь одежду, ее печать источает нереально-огромное количество сил, придавая Хинате невообразимую мощь. Неджи успевает сообразить это в секунду, когда в следующую уже прикладывается ладонью прямо в цель. Она вскрикивает. По-настоящему. Не притворяется. И это не гендзюцу. Глухо валится коленями на деревянный пол, неестественно прогнувшись в спине. Ее руки безвольно обвисают вдоль тела, а глаза по-кукольному, страшно и нечеловечески-широко распахнуты. Ее взгляд, почти осязаемый, он глядит в его глаза, таранит насквозь, отрешенный и неосмысленный, жуткий, он глядит в размыленные зрачки. Ужасающе-пусто. Струя крови вырывается из ее рта, когда Неджи в мгновение хватает ее за горло.

«Мне больно», — не выдержав, вскрикивает Хината, когда Неджи кричит почти в самое лицо: «вставай и сражайся, разве будущая глава клана может проиграть никчемному отпрыску из побочной ветви? Больно?!»

Ощущение того, как холодеет собственное тело, взмокшее от усердия, как реальность вперемешку с чудовищно-яркими вспыхнувшими воспоминаниями из детства захлестывает сознание, погружая в безумие — оно сводит с ума. Оно уже свело с ума. — Нет, — вслух неосознанно произносит Неджи, невнятно и сипло. Ощущает, как наливаются болезненно тяжело его глаза, как обжигает виски и тянет затылок, как костяшки пальцев белеют и натягиваются до проглядывающих тонких жилок. Ее тонкая шея — его пальцы почти сомкнулись. Это словно бы не он, не его рука. Он не здесь. Он глубоко в собственном подсознании, он не слышит ее, и ему кажется ненастоящим момент, когда он душит сильнее. — Н-Нед…жи, — выдыхает она, сведенными судорогой скривившимися пальцами уцепившись за его запястье. — Что, угадал, где спрятана вся твоя мощь? Я угадал?! — кричит Неджи, не отдавая себе отчета в том, как оглушителен его надрывный сорванный голос в мертвой тишине зала.

«Пожалуйста, брат, я прошу» — она отчаянно и бездумно махала руками, иногда отражая атаку, иногда пропуская удар и сбито выпуская воздух покрасневшим от слез носом. «Просишь тренироваться с тобой мягче, Хината?»

— Нет, нет, нет, я… не должен, — в горячем безумии кричит Неджи в лицо сестре, стискивая пальцы второй руки на ее затылке и оттягивая ее волосы, — я не виноват перед тобой. Не виноват. Ты можешь сражаться, ты вновь обманываешь, ты можешь! Сделай что-то, прекрати унижать себя грязной ложью, сражайся. — Я не могу… Нед…жи, — сипит Хината, и ее руки падают на собственные колени, оставляя слабые и смешные в контрасте с яростью брата попытки ослабить его хватку. Контрастирующий, воспаленный и алый белок у лавандовых зрачков, сузившихся и потускневших. Жилка у ее лба цепляет взгляд, Неджи задерживается на ее трепетном и отчаянном трепыхании. У нее больше нет сил, какой бы мощной шиноби она не была, она не учла простого фактора — силы бьякугана. Хината оказалась беспомощна против руки, что в несколько раз мощнее ее не натруженной узкой ладони. Неджи отдает себе в этом отчет, но затуманенное сознание не пропускает ни одной мысли, что вязало бы его вновь с реальностью. Все то, что было внутри — все непонятным и смешанным комом взыграло в груди, болезненно воспламеняясь путанными мыслями. Ненависть, слепая и яркая. Привязанность, трепетная и уязвимая. Он готов был отдать жизнь, чтобы сохранить ее жизнь, он готов был уничтожить сестру от того, насколько несправедлива была собственная судьба. Доказать этим себе то, что он не жалок. Ветер шелестел шершавой бумагой сёдзи. Сквозняк обдувал взмокшую спину, неприятно прилипла к ссутуленным плечам льняная рубашка. В мрачной гробовой тишине раздавалось сбитое дыхание. Неджи не сразу осознал, что это звук его собственного дыхания.

»…Если ты просто исчезнешь, я стану самым счастливым в мире…» «…бестолковая»

— Х…Хи… отец… Увидит, — глаза Хинаты медленно уходили под распахнутые веки, закатываясь и обнажая сеть лопнувших капилляров. Она неестественно расслабилась в его руках, тяжелую голову роняя на его некрупную ладонь. Это было сродни мощному удару под дых. Он убивает ее. Определенно точно он. Осознание приходит мгновенно после мелькнувшей в голове мысли: «что с ней?!» Бред. Лихорадка. Безумие. Неджи вскакивает на ноги, осознавая, как изуродовал он девичье тело почерневшими гематомами на ее шее, под его пальцами налившимися кровью. Как контрастировали алые пятна на ее лице с белеющими болезненной бледностью участками ее кожи, как застилали рефлекторно текшие слезы из распахнутых нездорово-красных глаз ее отекшее лицо. Хината упала плашмя, лицом вниз. Глухой стук оглушил, словно бы тысячи килогерц раздались оглушающим ультразвуком. Ее хрупкое тело безжизненно распласталось у ног Неджи. «Единственное, что ты можешь сделать полезного — умереть». Это то, что он сказал ей тогда, перед ее исчезновением. Это то, что не давало ему жить, терзая невероятными муками сознание каждый божий день, вплоть до ее появления. Это то, что сводило его с ума. Свело с ума окончательно в тот момент, когда он самозабвенно душил ее, плененный болезненными воспоминаниями воспаленного сознания. Медленно, но верно, — Неджи ощущал, как съехали в его голове принципы, нормы и правила, желания, амбиции и мечты — все это покосилось, словно сгнивший деревянный домик, разрушилось со звуком глухого удара. С таким, с которым безвольно пало ее тело на дерево. Его жизнь разрушилась. Хината медленно перевернулась, сквозь губы в тишине были различимы выдохи с тонким призвуком севшего голоса. Обхватив себя дрожащими руками, она изо всех сил старалась уровнять дыхание, пока Неджи глядел на нее распахнутыми в ужасе собственного деяния глазами. Он не мог двинуться с места, оцепленный детским страхом, словно бы увидел покойника. «Это не мог сделать я. Просто не мог, это не я», — беспомощно трепыхалось в сознании. Паника подбиралась густым мраком по мере того, как леденело собственное тело. Дело было критически плохо, и Хината отдавала себе полный отчет в том, что она сама — виновница случившегося. Ей не составило бы труда увернуться в момент, когда Неджи приложился к оставленной Итачи печати. Если бы в тот момент она не концентрировала в ней свою чакру. Если бы успела она среагировать на долю секунды быстрее брата, если бы не была она ослеплена внезапным ударом — все бы обошлось. Но дела критически плохи, Хината отдает себе в этом полный отчет. Мозг, не заплывший туманом бессознательности, судорожно ищет выход, но, к несчастью, не остается ничего, кроме как ждать мучительно-медленного восстановления. «Вот так», — почти хвалит себя Хината, — «справляешься», — когда чувствует зарождающийся между лопатками жар. Приходилось и хуже. Но шея будет болеть еще долго, напоминая об этой схватке ноющей и тупой болью. Как бы ни было больно ей вдыхать воздух носом или ртом, какие бы страдания не приносили порывистые выдохи — отчего-то Хината успокаивала тем, что Неджи, наверное, тяжелее. Захваченный мрачным безумием, он не осознавал, что творит. Он не хотел. В его взгляде, лихорадочно бегающим по ее лицу и отрешенно, неосознанно вглядывающимся в ее глаза — там не было ничего. И это одна единственная мысль, которая оправдывала его. Хината заставила его возненавидеть себя, подобрав слова, которые сработали лучше любого деяния. Но лучше уж так, чем если бы Хиаши понял все. Всегда надо чем-то жертвовать. И если есть выбор из того, что можно принести жертву — выбирать нужно себя. В это свято хотелось верить и этому следовать, оттого Хината лишь с холодной головой выискивала метод скорее привести в порядок физическое состояние. Что-то тревожное охватило сердце. Знакомая ей чакра стремительно приближалась, и даже в полуобморочном состоянии это ощущалось лучше физических прикосновений. Неджи нельзя оставаться здесь, если, не дай Боже, отец лицезрел эту картину бьякуганом. — Уходи, — на секунду ее голос прорезался, перед тем, как зайтись в судорожном сипящем кашле. Хината направила все свои силы на то, чтобы неуклюже придерживаясь стены, обрести сидячее положение и взглянуть в лицо брата. — Хиаши… он- Отец вошел, едва раздвинув сёдзи. Он мощной рукой мазнул по бумажной перегородке. Сёдзи, беззвучно скрипнув, отлетели внутрь, когда как Хиаши оказался рядом быстрым широким шагом. Он стоял буквально менее секунды, бездейственно оценивая ситуацию. Глава клана дернул головой, обращая взгляд к дочери. Впервые в его глазах читалась настолько безумная ярость. Хината лишь на мгновение уловила нотку глубочайшей матерой боли, которую невозможно было сравнить ни с чем. Его дочь только что едва не убили. Хината разомкнула губы, силясь сказать хоть что-то, но связки, будь они прокляты, не поддавались ей. Это было похоже на сон, где в попытке выкрикнуть просьбу о помощи выходит лишь беззвучно размыкать губы, словно бестолковая рыбка. Неджи упал на колени перед ее отцом, обессилено осев на деревянный пол. «Пап» — П.Пап, — просипела Хината. Превозмогая боль, она поднялась на ноги. Заручившись последними остатками физической силы, оставшимися в ее теле, она метнулась ее в сторону отца, переставив ватные ноги. Она настигла его крупные ладони своими в тот момент, когда он уже сложил печать. «Ты опять не успела», — обрушивается в сознании. — Замолчи, — приказывает он Хинате, отталкивая ее тело в сторону. Лишь через несколько секунд от размыкает ладони, с сухой скорбью и острым презрением глядя перед собой. Хината с немым оцепившим ее тело ужасом глядит на картину, открывшуюся ее взору. Зал, не отражая звуки, наполняется оглушающим криком, надрывным и раздирающим его горло. Им наполняется Хината, ощущая его внутри себя, гулко отдающимся тугой болью в груди. Им наполняется весь квартал, вся Коноха, весь мир — Хината ощущает, что его крик почти осязаем. Неджи обрушивается на сбитые коленки, впивается сведенными болью пальцами в виски. Он словно бы ломается, как карточный домик, невесомо хрупкое его тело в бессознательности валится на деревянный пол. Его беззвучно колотит крупная дрожь, и его едва хватает, чтобы уткнуться лицом в сгиб локтя и сжаться, инстинктивно и неосмысленно делая попытку сбежать, увернуться и избавиться от мучительной боли. — О чем ты думал, Неджи? — Хиаши произносит это до жути тихо, на севших от волнения связках, Хината замечает, как дрожат его руки и как уголки губ нервно поджимаются на бледном взрослом лице, окруженные морщинами. — Чем ты- Хината сбито выдохнула, ощущая, как истерика захлестывает ее с головой. Никогда ей не приходилось испытывать так ощутимо и ясно чужую боль, никогда не было ей так по-детски страшно. Неджи — его фигура казалась неестественно-тонкой и хрупкой, сломленной на холодном деревянном полу. Он до липкого ужаса непривычно слабый, бессильный — Хината невольно чувствует, как переизбыток страха и ужаса вызывает тошноту. — Я проси… попросила потренировать, отец, это я попросила, — наперебой, захлебываясь воздухом, начала оправдываться Хината, чувствуя, как ее берет дрожь. Она бессильно падает на подогнутые ноги, валится неловко на коленки рядом с братом и роняет ладони на его напряженные острые плечи, содрогнувшиеся под ее прикосновением. — Не смей выгораживать его. Твоя бесхребетность всегда ломала в тебе дух шиноби. С завтрашнего дня у тебя будет охрана. С завтрашнего дня ему нельзя будет находиться и в метре от тебя. Если не поняла этого ты, но я осуществлю. Отойди от него. — Отец… — Отойди. Поднимись и отойди, — приказывает Хиаши стальным тоном, не требующим огласки. Холодно и твердо он глядит на дочь, напряженные до предела предплечья сжаты мощными собственными ладонями. Он едва контролирует ярость, но Хинате не кажется это угрожающим, она вновь бросает взгляд на тело своего брата, уже бессознательно и безвольно обмякшее на деревянном полу. — Отец, нет, я- — Это приказ! — вскрикивает он, грубо и низко, его взгляд наливается неподдельной яростью, Хината же просто вздергивает к нему лицо, внезапно-воинственно отвечая тем же. То, что просыпается внутри нее, — вмиг оно становится сильнее любой прагматичности. Плевать, что будет, если она осмелится, плевать, она попросту не уйдет отсюда, оставляя Неджи вот так вот безжизненно валяться на грязном полу. Что угодно — но не оставит. — Нет, отец. Позволь остаться, — совладав с эмоциями и вобрав в тон всю возможную сталь, чеканит каждое слово Хината, осекаясь лишь в конце, предательски подведенная собственными связками. В тишине слышно, как порывы ветра шелестят сухой травой. Хината не отвлекается на посторонние звуки, напряженно выжидая того, что ответит ей мужчина. Она украдкой глядит на брата, инстинктивно оглаживая его разгоряченную кожу у основания шеи. Как жалки они в глазах Хиаши — племянник, преступник и почти убийца, содрогающийся на деревянном настиле, и она — его дочь, наследница клана, осевшая рядом и глотающая беззвучные слезы. До смешного, должно быть, мерзко его отцу видеть эту слабость в дочери. До болезненного, должно быть, горько ему видеть в родном племяннике безумца. — Он безопасен сейчас. Нейтрализован, и ничего не сделает еще около недели, будет просто болтаться безвольным телом, шарахаясь по улицам, словно не представляет из себя ничего и не носит фамилию. Доброй ночи. Возвращайся домой скорее, — роняет хриплым басом Хиаши, сокрушенно и не пытаясь скрыть унижения во взгляде разглядывая фигуру дочери. — Не смей не явиться к полуночи. — Спасибо, — невнятно кивает Хината, неопределенно ведя плечом. Когда дверь седзи задвигается за спиной с характерным скрипом, Хината остается в зале наедине с Неджи. Внезапно тяжело становится подступиться к брату, сознавая собственную ничтожность — она бы смогла, непременно смогла бы ему помочь, если бы знала, как. Тоскливо глядя, как сжимаются его тонкие пальцы выкинутой вперед головы ладони, неслышно и едва бессильно скребя по дереву, Хината лишь вздыхает. — Ты слышишь? — в голос, насколько позволяют ей поврежденные связки, спрашивает она. Это оказывается бесполезным. Некуда спешить ей, он не придет в сознание ни от чего, что от нее зависит. Лучшее, что может сделать она — не оставлять его на самосуд и мучительную погибель под грузом собственных спутанных мыслей. «Прости, Неджи, я совсем разрушила тебя. Чего бы ни было в детстве, все, что творится с тобой сейчас — моя вина, а не твоя. Я просто хочу вытянуть тебя из этого мрака» Она приникает ладонью к шее Неджи, пальцы ложатся на отдающие прохладой тяжелые податливые волосы. С секунду Хината с необычайным энтузиазмом укладывает их, освобождая участок кожи. Коснувшись горячей плоти, аккуратно обхватив его шею сзади тонкими пальцами, Хината почти дрожит от бессилия, ощущая, насколько ничтожно мало чакры она имеет. Но к счастью и услышанным молитвам ей удается сделать малое — тусклое и слабое разгорающееся свечение греет ей ладонь, распространяясь по покрасневшей коже. Хината скользнула взглядом по вновь дрогнувшей его узкой ладони. Невольно вспоминая ладони отца, крупные, с побелевшими жесткими мозолями у основания пальцев, натруженными — она делает незамысловатое открытие: ладони Неджи так малы, едва больше ее ладоней. Аристократично-узкие и с длинными пальцами, которые без капли визуального изящества могут причинить страшные муки боли — Хината знала. Это вызвало невеселую усмешку. — Неджи, — повторяет Хината почти требовательно, но до непривычного самой себе осторожно и мягко, — Неджи… Свечение прекращается, когда Хината убирает руку, аккуратно касаясь плеча. Она не помогает ему развернуться на спину, он делает это сам, инстинктивно подаваясь вперед и делая слабую попытку сесть. Сначала ему кажется, что он умер. Он слышит сквозь густую и тяжелую пелену забвения навязчивый голос, звонкий и донельзя неприятный. Затем голос переходит не плавно и неприятно в оглушающий писк. Писк разрастается в тишину реальности, возвращая безвольному телу слабое сознание. Неджи не силится раскрыть глаза, но он чувствует, как что-то холодное и неприятное приникает к его телу. Пока не приходит осознание того, что это — боль. Это и есть боль во всей ее материализованной форме, она вновь растекается по телу как в последние секунды, запомнившиеся ему. Далее бессознательный мрак. Запомнилось только холодящее осознание содеянного, и то, как сквозь оглушительную тишину он видел, как распахнулись глаза сестры. Сквозь оглушительную тишину он видел, как Хиаши занес руки, сложил их в печать, сквозь оглушительную тишину метнулась с места его сестра. По мере того, как разгоралась боль в собственном горле, Неджи смутно осознавал, что тишина была ничем иным, как собственным криком.