to the one that you love(d)

S'il faut mourir Autant vivre à en crever Tout retenir pour tout immoler S'il faut mourir Sur nos stèles, je veux graver Que nos rires Ont berné La mort et le temps

Словно одержимая, она неслась, не чувствуя под ногами земли. Она абсолютно никак не могла ошибаться. Его чакра, такая непохожая на иные. Она ощущалась как глоток воздуха, насыщенного и густо пахнущего соленой водой, глоток морского воздуха после нескольких лет засухи. Как что-то словно бы из другой реальности, но неизменно ей родное, то, что держит ее, не отпустит никогда из ощущения, что он рядом, а значит, все в порядке. Он защитит и позволит ей вплести ему полевые цветы в длинные тяжёлые волосы, по ладоням отдающие прохладой. Отнесёт на руках до покоев после изнурительной тренировки, перед этим повторяя методично и монотонно, что шиноби не имеет права оправдывать безделье усталостью. Но Хината все равно знала, что пожалеет. А ещё знала, что когда он устаёт, он может не говорить часами, замкнуться в собственной глубине сознания, окутанной холодным мраком раздумий о неярком и ужасающем. В такие моменты дороже всего ей была мимолетная по его бледным губам лёгкая и слабая улыбка. Как же старалась Хината, чтобы он просто-напросто походил на человека, а не на подобие, живущий ради цели и без всякого смысла. Находил ли он этот смысл в чем-то, или же просто существовал, смирно дожидаясь конца? Хинате хотелось дарить этот смысл. В качестве извинений за собственную перед ним слабость и никчемность в сравнении с его мастерством. Может, она готова была давать ему это по гроб собственной жизни. Может. Может, детские ее чувства в ней до сих пор глубоко и крепко, но та пелена почти яростной и несвойственной обиды от предательства и главного — непонимания мотива. Единственное, чего хочет добиться Хината, — ей больше не надо вовсе, — лишь узнать ответ на вопрос, который тревожит ее, терзает каждый день и каждый час: почему? Предвкушение нельзя было назвать волнительным попросту потому, что под это определение не подходил спектр ее чувств. Все обострилось внутри, чувство опасности вперемешку со сладострастным желанием, все, что доселе равнодушно томилось на задворках сознания и в глубине души — все это подступило неожиданно. От этого становилось горячо, жарко, душно в собственном теле и совсем непонятно, что конкретно Хината ощущает: ждёт? Боится? Готовится? Перед глазами расступались тонкие и сухие ветки облетевшего кустарника, оцарапав кожу запястья в который раз. Хината застыла на месте, не издавая ни единого шороха. Чакра, его чакра чувствовалась настолько рядом, настолько близко, она почти физически ощущала ее собственной кожей под тонким шелковым покровом верхней накидки. Занеся дрогнувшую руку к глазам и машинальным движением пригибая к сложенным в печать пальцам голову, она едва разомкнула губы, ощущая, как начинают пульсировать жилки, ветвясь от висков и до самых глазниц. Все вокруг… пусто. Но она не могла ошибиться. Верно же? — Не двигайся с места. Вздрогнув, Хината вскинула голову вверх, ко мрачному небу, откуда донесся ледяной в пробирающем шепоте голос. К открытой шее тут же припало плашмя ледяное лезвие куная, с нажимом надавив на выступающие от подбородка кости скул. Тишину, звенящую и мрачную в темноте лесного утра нарушил осторожный звук сглатываемой слюны, прокатившейся едва не аккурат под самым оружием, когда задвигались хрящи ее гортани. Она не могла разглядеть напавшего попросту потому, что на ее глаза легла ладонь. От кожи едва ощущался аромат кожаной вырезки, которой обматывают ручку катаны ремесленники в деревне «на удобство воинам». Так делали в Конохе, и вряд ли где-то еще Хината могла наблюдать за незатейливой традицией. Так делал отец в ее глубоком детстве, когда позволял играть с деревянным мечом. Так делал Итачи, раз в неделю перематывая узкой полоской кожи рукоять оружия, хранившегося в тренировочной, почти трепетно и с тщательным усердием. Этот запах несравним ни с чем более, но он отчетливо чувствовался от широкой ладони, что легла ей на лицо, почти перекрывая воздух. — Иначе я тебя убью. Осталась единственная попытка к маневру, который вряд ли сработает, будь у напавшего шиноби опыт ближнего рукопашного. Хината прекрасно помнила, чему учили ее при дворе Хьюга. Рука, напряженно дрогнувшая у бедра, — Хината приложила немало усилий, чтобы полностью расслабить заледеневшую от волнения ладонь. Вывернув руку в локте и едва приложившись к нужной точке, точке концентрации чакры, Хината увернулась от прошедшего в миллиметре от горла кунае, дернувшегося в руке напавшего, и развернулась к нему лицом, сбито дыша и с холодящим ужасом ожидая, что последует после ее неудачной атаки. Он застыл напротив. Так же, как и она. Только в следующую секунду, кажется, Хината настолько напряглась, что невольно задрожали ее распахнутые веки. Эти глаза, — ей настолько был знаком взгляд этих глаз, но совсем иной взгляд. Не такой. Она помнит взгляд Итачи, помнит, помнит, как глядит он с беспечной снисходительностью и толикой усталости сквозь прикрытые полупрозрачные веки, как глядит внимательно и всегда по-взрослому, как казалось Хинате. Сейчас же она понимала, что не причем возраст и никаким образом от него не зависит эта тень тяжелой тоски в бархатных антрацитовых глазах. Но это иной взгляд. В нем — пустота. В тех же глазах, в них — пустота, застланная отрешенным и сосредоточенным хладнокровием, нет, они слишком холодны для высокомерия и насмешки. Разливающийся вакуум бесконечного мрака, перетекающий на дне глядящих на нее без толики напряжения глаз. Все в его лице, каждая некрупная и острая черта на бледном лице, все, абсолютно все — это было словно нехорошей, испорченной своей незначимостью и пустотой затеи репродукцией, копией. Это было чертовски неправильно — она видела Итачи, но перед ней был не он. В первый раз она увидела его вблизи. Саске Учиха. Так сильно походит на своего брата, так искажают благородные черты его лица бездушно-спокойное равнодушие, и нездоровая, почти болезненная пустота в глазах. Нет, он был крупнее Итачи — в Саске не было нездоровой истощенной болезненности, не было грациозности в плавных изгибах крупных, но плоских в худобе очертаниях фигуры. Саске напряженно сжимал кунай крупной ладонью, занеся перед собой. — Мне нет дела до Конохи сейчас, — произносит Саске непривычно ровным и звонким голосом для привычного Хинате тихого и размеренно-плавного низкого голоса Итачи. «Конечно, Саске — еще ребенок, Итачи в его годы с иным образом жизни, скорее всего, тоже выглядел бы менее походившим на приведение» — Не мешай мне. — Мне тоже, — Хината хмурит лоб, чуть сутуля плечи и напрягаясь в боевой стойке, в которой застыла. Ей доселе не приходило в голову того, что она может наткнуться на Саске. Никаким образом. Так или иначе, это приключилось. Выхода у нее иного нет, но ей нужно опередить Саске, как бы то ни было. Ей нужен Итачи Учиха, нужен живым. Но вряд ли стоит говорить это его брату. Придется сражаться, пока ее не найдет Неджи и Наруто? Но им вряд ли удастся найти ее, или, хотя бы, придет в голову сделать это. Она условилась пойти по другому плану, отделившись от Неджи. Жаль, что планы имеют свойство скатываться к чертям. — Тогда что ты забыла здесь, — без интереса вопрошает Саске, — думаешь, я буду на тебя размениваться? Я даже не буду тратить время на тебя, слабачка. Я предоставлю это Суйгецу, думаю, с тобой геннин справится, Хьюга. Хината обезоружено и почти обиженно выдохнула, едва не выказывая разочарование, на что Учиха удивленно повел бровью. — Мне нужен ты, — выпалила она, ничуть не подумав. Быстро, но с выдержанной в голосе ледяной бронью, какая всегда была в моменты, когда необходимо была серьезность и характер. Учиха едва удивленно и с толикой неприятной колючей иронии вскинул брови и коротко выпустил воздух носом, уставившись на Хинату своими пугающими черными глазами. — Ясно. Значит, разговор будет коротким. — Не тебе решать, — мгновенно отвечает Хината, парируя над словами человека напротив, — твой брат был более обходителен. — Жаль, что более никогда не будет. Мне плевать, что тебе известно, но мне придется убить тебя самостоятельно. Огонек раздраженной и зарождающейся медленно воинственности начал накаляться в глазах напротив, но отчего-то это не пугало ее. Хината была готова. — Наслышан о том, как Хьюга со знанием дела подходят к ближнему бою, — Саске замахивается наточенным оружием, у него получается это не более грациозно, чем слегка угловато. Хината не может отделаться от постоянных сравнений, задворками сознания вспоминая, как владел стройным оружием старший Учиха, как замахивался он плавным движением, рассекал воздух по выгнутой и отточенной линии. Или атрофировались полностью природные инстинкты, отвечающие за тревогу и опасность, или Хината была увлечена своим необычным открытием — знакомством с Саске, так или иначе, она не боялась и даже не волновалась совсем, когда голыми руками отбила удар оружия, весьма искусно поданный в слепую зону со спины, за которой Учиха оказался стремительно быстро. Но не быстрее Хинаты. — Ты пришла, посланная деревней, признавайся, — шипит Саске, Хината глядит в его бледное лицо. Странные ощущения от того, что незнакомое его лицо ей такое родное в своём сходстве с Итачи. Губы Саске кривятся в усмешке, когда он перехватывает ладонью Хинату за локоть, прямо сквозь старательно создаваемую ей иллюзию. — Ты хотела заключить в гендзюцу члена клана Учиха? — Хотела, но не думала, что у меня получится провернуть… кое-что иное. Саске вскинул голову, в секунду успевая обернуться перед тем, как с животным остервенением на него бросается из мрака затенённых деревьев женская фигура. В следующий момент Хината вынужденно отскакивает, чуть неловко приземляясь на ноги и вскидывая на Учиху решительный и яростный взгляд. — Отступай, толку тебе тратить время? Саске кривит губы, но не ухмыляется, за миг замирает во внезапно возникшей эмоции неподдельного ошеломления. Хинате кажется, что он глядит куда-то сквозь, но он смотрит прямо перед собой, на неё, ни то с ужасом, ни то с полубезумной яростью. В глазах его вдруг загорелась лихорадочная, почти безумная решимость. В секунду он оказался верхом на ослаблено-павшем на сухую траву теле Хинаты. Его бёдра неприятно и тяжело сжали находящуюся под ними талию Хинаты, а ее руки ловко выкрутили за спину, оцарапав о неровную каменистую поверхность земли. Стараясь совладать со сбитым дыханием — вряд ли она могла и думать, что с ней в два счета управится младший Учиха, — Хината покорно распласталась под тяжестью противника и стиснула от боли зубы, прижавшись лбом в грязный ворох камней и опилок. Липкий ужас холодком пробежался по затылку, когда в кожу шеи размеренно и неровно выдохнул Саске Учиха: — Ты решил одурачить меня? — Я не- Хината запнулась, когда пальцы пронзительно вцепились в настрадавшуюся за вечер шею. Осталось смирно и сбито выдохнуть, не стараясь более поднять головы. — Жалкий убийца, я чувствую твою чакру, я чувствую, — хрипло и наперебой затвердил Саске, он звучал до потустороннего холодного ужаса одержимо и жутко, продолжая вжиматься грубо и больно в ее шею пальцами. Как только ослаб его хват, острое лезвие катаны прилегло к нежной коже. — Итачи, — позвал он, в его голосе лед, требовательность и уверенность, настолько покровительственная, что Хината была почти уверенна — они заодно. Но Саске продолжал смотреть снизу-вверх, смотреть своими пустыми глазами и хмурить лоб, стискивая катану за рукоять, удерживая Хинату от любого, даже миллиметрового движения. — Какого черта ты маскируешь чакру в девчонке, ты вновь струсил, верно? Настолько абсурдно было в момент безысходности осознать, что Саске так глубоко ошибается. Абсурдно до смешного, и Хината перекатилась грузно и неаккуратно, не испугавшись пореза, на спину, обращая невеселый и туманный в измотанности взгляд к Саске. Его детские черты лица, красивые и прямые, плавные и по-мальчишески нежные — они складывались в довольно жуткую картину эмоции агрессивного раздражения и злобной воинственности на его лице, и настолько противоречиво было это сейчас, что… Что неволей растянулись уголки губ в широкой и невеселой кривой улыбке. Хината беззвучно рассмеялась, четко ощущая лишь то, что терять ей более нечего. Некуда отступать, а она ведь так глупо попалась. И кому? Брату того, кого собственноручно победила? Абсурд. Как и уродливая злоба в юношеской еще округлой и упругой красоте, как и катана у ее горла. Кажется, Хината впервые за долгое время вспомнила, насколько немощна она перед настоящей силой. Кажется, отчаяние застигло с головой, когда она все еще билась в беззвучной истерике, глотая слезы и продолжая сокрушенно смеяться. Настолько жутким ей казался момент, в котором она проживает последние свои минуты, настолько холоден был страх смерти и настолько смиренное было ее принятие, что ужас приближающегося застиг ее с головой. — Я не он, — выдавила Хината сиплым голосом, бесцельно разжимая и сжимая кулаки, раскинутые по обе стороны от ее головы. — Тогда я просто убью тебя, — не заставил ждать ответа Саске, и, с холодной бессердечностью, взмахнул катаной. Хината и без бъякугана видела каждый миг, будто бы отрывисто, будто бы ясными картинками. «Насколько злое у него лицо, и насколько пустые глаза. Разве может быть так?» — пронеслось в голове, когда она скользнула взглядом по Учихе. «Насколько равнодушно ты убиваешь. Насколько больно тебе было, чтобы так равнодушно убивать?» «Саске Учиха…» Катана не остановилась в миллиметре от тела, безвольно раскинувшегося по ледяной грязи почвы и камней, как бывает это в исходе, на который Хината в глубине души надеялась. Никто не возник из воздуха геройским образом, не появился из ниоткуда и не спас ее от удара. В жизни шиноби так не происходит. В жизни шиноби торжествует несправедливость, словно воплощение духа воинственной ярости. Лезвие, тонкое и аккуратное, оно проходит едва ощутимо где-то под ребрами; осознание приходит неяркое и с тенью смирного равнодушия. Приходит в тот момент, когда становится больно дышать. Хината чуть подается грудью вперед, неосознанно размыкая инстинктивно кривящиеся губы и удивительно отрешенным взглядом распахнутых глаз разглядывая темную струйку на испачканной одежде. А затем лицо Саске. Каково смотреть в глаза человеку, которого ты убил? Хината не задумывалась, но отчего-то стало вдруг необычайно-приятно ощущать себя живой. Разве есть место драме, когда погибаешь так недостойно? Неважно. Ее взгляд, буквально, упал на то, как стремительно выдернул из ее пронзенного катаной тела оружие Саске и как отпрянул назад, в мгновение спохватившись и неестественно выпрямив спину. Он прижался спиной к стволу дерева, продолжая глядеть на Хинату. Все еще пустыми черными зрачками. Разве позволительна эта пустота убийце? Стоило бы проявить уважение. Уважение к ней, уважение после того, как он убил ее, все правильно, или она уже путается в собственном бреду, отягощенном безболезненным ощущением шока после вспыхнувшей мучительной агонии? Может, Неджи себя так же чувствовал? Как хорошо, что ей удалось освободить его. Хорошо, что теперь он волен. Жаль, что не удалось сдержать обещание. «Жаль, что мы не встретимся, Неджи-ни-сан» Когда затылок тяжелеет, Хината роняет голову на землю, пусто глядя перед собой на хмурое серое небо, затянутое тучами. Утро здесь не всегда такое, только в начале зимы. Это хорошо, потому что скоро выпадет снег, который так приятно тает на розовой от мороза ладони и на щеках. А потом весна, и все по кругу. И так — целую вечность. А она умрет, умрут потом и остальные, умрут мама с папой, и Наруто-кун, и Итачи, и Саске, и Неджи, и глупый мальчишка с собакой… Но неизменно за хмурым небом будет снегопад, а потом скромное тепло первого весеннего дня, а потом томительная жара и прохладные розовые вечера, которые они с Итачи проводили в поле, позволяя в канители сражений и тренировок позабыть, кто они есть. «Вот бы… туда», — отчего-то думалось Хинате, когда она слабо потянулась за полевым цветком по правую сторону от стиснутых конвульсивно пальцев. Надо же, словно настоящий. Конечно же, вокруг нее не было цветов. Лето совсем не скоро. Что-то твердое ложится на ее грудь, она чувствует, как ее тащит в воздух, и она перед собой старательно фокусирует взгляд. — Итачи, — мягко и медленно роняет она, ощущая, как вновь тело ее прикладывается к чему-то твёрдому. Сквозь тяжелую анестезию болевого шока Хината ощущает, как начинает кровоточить ее лицо, порезанное оружием. Его лицо вновь. Так близко. Как тогда. Его лицо, но не его глаза. Глаза пустые и страшные. — Где он?! Отвечай!!! — Нет, — Хината внезапно словно бы просыпается. Рассудок проясняет сознание в момент, когда вся боль накатывает с новой силой. Хьюга словно выныривает из сонного и мучительно-медленного умирания, кривя пальцы на рубашке Саске, с надломленной дрожью притягивая его к себе, что удавалось, кажется, титаническими усилиями. Сквозь боль, которая пересиливает все, что в ней есть. Сквозь мучительные страдания. Она обязана исполнить долг. Она покажет Саске все, что только способно всплыть из недр ее подсознания вместе с чакрой Итачи. Память малейших молекул биологического материала, что передался ей вместе с печатью, которая наделяла ее чакрой Итачи. Возможно, если Саске увидит все сам, в последний миг перед ее смертью, когда обострилось в ней каждое воспоминание, жертв будет меньше. Возможно, Саске простит, и тогда ее жертва будет принесена не зря. Она погибает не зря! — Подарок от брата, — поясняет она, прохрипев надсадным кашлем и впиваясь взглядом в глаза напротив, — пока…. Я жива… я должна показать. Перед тем, как ощутить умиротворенный и тяжелый сон, Хината разжимает пальцы и падает на землю, не имея более сил напрягать проколотое легкое. Она так устала за последний вечер, такая тяжелая утомленность была на ее плечах, Хината бы точно не ответила, в какой момент она осознала, что, наконец-то, отдохнет. Не хотелось клеймить «последней мыслью» такую малодушную мечту, но, почти победно торжествуя, Хината позволяет себе уснуть крепко и надолго. Не закрывая тускнеющих распахнутых глаз.

***

— Неджи! Неджи! — завопил Наруто, впиваясь в плечо приятеля и с каким-то особенно-бодрым безумием глядел на него, мигом разомкнувшего впалые от усталости истомленные глаза и поджавшего от раздражения побледневшие губы. — Сакура… Там- — Что стряслось, — с вялой отрешенностью осекает попытки порывисто назвать причину беспокойства Неджи, незаметно утирая рефлекторно слезящихся глаза и всеми силами пытаясь вернуться в реальность. Короткий и беспокойный сон, увы, не стал избавлением от тяжести усталости, и сил никаких не предал. Ощущалось это словно так, словно бы голова раскололась на две половинки, а все тело поддавалось хозяину неохотно и с высокой трудностью. Однако, Неджи рывком поднялся на затекшие от неудобной позы ноги и чуть потянул ступни. — Сакура сказала, что вас спохватились в клане. Я встретил ее, ждал, пока она найдет нас, — Наруто чуть помрачнел, отводя взгляд из нежелания глядеть на напарника. В его взгляде, косом и хмуром, читалась задумчивое молчаливое сочувствие. — Не знаю, как сумела она выкрутиться, но двум попавшимся ей на границе с деревней чуннинам она заявила, что вы с нами на миссии. Так или иначе, вам все равно грозит наказание, когда вернетесь. Мою подмену не заметили. Но Хината не соврала насчет Саске, это, те байо, радует меня. Наказание? Неудивительно. Неджи напряженно глянул на светлеющее над головой небо. — А сейчас где Сакура? — Отправилась на запад. Сказала нагнать, когда мы с тобой отдохнем, как следует. Думаю, недалеко. И вообще, — Наруто, супившись, усерднее потирал раскрасневшуюся уже кожу лба напрягшимися пальцами, — думаю, она ушла, потому что ей хочется побыть наедине с собой, а вообще, черт знает девочек. — Балбес, догони, — вяло, но с толикой сокрушенной отчаянности тянет Неджи, медленно переводя едва фокусирующийся взгляд на светлую макушку, — натворит дел одна. — А ты? — встрепенулся Наруто, — ты спал, вот я… и остался. Надо было мне тебя бросить, те байо?!
 — Но я ведь не сплю. На недоверчивый взгляд исподлобья Наруто Неджи отвечает вымученной слабой полуулыбкой. Если бы оставались у него силы на перманентной серьезностью залегшую на лице маску, вероятно, он бы отвел сосредоточенный взгляд и коротко кивнул, привыкший отдавать отчеты о действии именно так. Но ни на формальности, ни на притворство, ни на боевую готовность не было сил — несколько суток без сна нельзя окрестить его пределом, но ощущаюсь это, тем не менее, по меньшей мере паршиво. — Предлагаешь разделиться? — наконец, подводит Наруто, и на долгожданный вывод Неджи отвечает кивком. Внезапно навязчивая и тревожащая сознание мысль: найти сестру. Неджи напряженно растирает виски, сосредотачиваясь на собственных ощущениях. До того необычно было вновь чувствовать в груди необоснованную тревожность. Задворками сознания Неджи почти чувствовал вину за то, что отпустил ее одну, но бесконечно крутящиеся в голове ее слова и заверения о том, что ему не стоит беспокоиться, они почти успокаивали разрастающуюся неконтролируемыми волнами тревожность. Ничего не могло произойти за такой короткий срок, да и далеко она вряд ли ушла за несколько часов, только вот Неджи ее словам не очень-то верил. Эта черта характера, это навязчивое желание держать под контролем все, что только касается его — это то, что часто спасало, но не чаще, чем заставляло сокрушенно проиграть рационализму в своих поступках. — Да, — выносит вердикт Неджи, делая почти отчаянную попытку разомкнуть тяжелеющие глаза. — Найду Хинату, пока не поздно. Прослежу. Не хочется, чтобы у кого-то свободно разгуливали шпионы до Конохи. — Как можно так не верить собственной сестре? — фыркает Наруто с пассивной раздражённостью, — а говоришь, что узы, датте байо. Неджи только чуть покачивает головой, глядя в удаляющийся и все реже мелькающий меж деревьями светловолосый затылок. Тревожность не покидает его, когда в голове мрачной решимостью сквозь усталость и тягучую сонливость решение: двигаться вперед. Так или иначе, с помощью бьякугана он сумеет разглядеть ее чакру, как быстро и в каком бы направлении ни двигалась его сестра. Только по мере истечения длительных минут, а то и часов, Неджи никак не мог понять, что именно за чувство не покидало его растревожившееся и уязвимое от недосыпа и тяжелевшей усталости сердце. Может, это просто навязанное однообразием мелькающих и тусклых елей в совокупности с серым небом? Мелкие и редкие капли касаются кожи неприятно и холодно, бессильно игнорируются забившиеся в сандали мелкие камни и натирающая некачественная кожа изделия. Казалось бы, оттого, что хуже некуда, теряется всякий смысл раздражения на удручающие факторы. Неджи вздыхает, постыдно для самого себя ощущая, как тело покидают последние силы. Одновременно с этим тяжесть в груди, возникшая из ниоткуда, незаметно и постепенно утяжеляющая его поиски, с новой силой навалилась на шиноби. Это не похоже на простую усталость. Этот день вообще напоминал не более, чем затянувшийся скверный неприятный сон, в котором ты бродишь по стынущим в тени бесцветного неба пыльным дворам, полным странного и непонятного, что во сне для тебя абсолютно обыденно. «Бред. Что со мной происходит», — невольно думается Неджи, когда он стискивает на пульсе побледневшие и стянутые от промозглого ветра и утреннего холода пальцы. Сердце ускорялось в обратной пропорции к тугой и сонливой усталости. В вялой неосознанности, которую Неджи позволил себе растянуть на недолгие пять минут, внезапно он почувствовал мощный толчок. Картинка в заплывших дымкой пустой задумчивости глазах подскочила, как и содрогнулось тело в тот миг, когда шиноби ударило в жар. Только спустя некоторые минуты внимательного и настороженного прислушивания к себе, Неджи понял, что это было ни что иное, как собственное сердце. Срываясь на бешеный ритм, оно непрерывно дробило в грудной клетке наперебой. Паническая атака? Такое бывает. Психосоматика, и не больше? Словно бы в болезненном наваждении, в голову полезли самые яркие в своей омерзительности мысли. Отчего день сегодня похож на затянувшийся жуткий ночной беспокойный сон в своей неестественной для мира тишине? Отчего потусторонним ужасом тишина заползает в самую душу, заставляя леденеть сердце? Отчего тревога отчаянно пробивается сквозь туман навязчивой, похожей на иллюзию, сонливости и жути? «Надо найти ее. Сейчас же» Неджи никогда не полагался на чутье, ощущение и предчувствие, не в манере шиноби было сетовать на изощрённые игры собственного подсознания, вызванные спектром чувств от усталости до голода. Но сейчас к черту бы послать все предубеждения, он точно знал, что неспроста внутри так тревожно бьется сердце. «Сейчас же»