to the one that you love(d)

«Саске… что наделал ты раньше времени?» Это вызывало не более эмоций, чем невесёлую усмешку. Над собой, нежели чем над ситуацией. Застывший под действием сильнейшего гендзюцу, равного лишь мастерству Учиха, Саске стоял на коленях, вытянутый в струну и словно бы закаменевший. Сейчас его разум совсем не здесь. Итачи горько кривит губы, не смея сделать шагу ни вперёд, ни назад. Он молча наблюдает за телом Хинаты, оно безжизненное, сродни марионетке, только немного сломанной. Бессознательно плавающая в окутавшей густой пелене тлеющей высвободившейся чакры, склонившая безвольно тяжелую голову на бок, ее стопы над землей, касаясь ее лишь кончиками пальцев. Итачи глядит перед собой. Странное ощущение собственной бесправности оглядеть ее тело, слабо обмотанная в нехитрую крепительную конструкцию грудь под тонкой тканью хлопка нательной рубахи. Хаори из богатого шелка с золотым вышитым моном Хьюга грязной тряпкой валяется у ее ног. Никогда Итачи не думалось, что его глазам представится такая картина. Саске на коленях, в глубокой иллюзии собственного детства. Хината, мёртво обмякшая в воздухе под действием мощной чакры, транслируемой неконтролируемым действием из тела Итачи. Учиха ощущал. Не то, как чакра медленно перетекает по эфемерному каналу связавшей их навсегда печати, а то, как он умирает. Как все вокруг тускнеет, теряя краски, теряя смысл, как смысл теряет все то, что он сотворил с собственной незначимой никому теперь жизнью. Единственное, что мог он сделать — уберечь Саске от безумия, которое он постиг бы, узнав правду о своём старшем брате. Правду ему любезно предоставила Хината. Итачи тихо хмыкнул. Он предусмотрел случай их встречи. Только вот он должен был быть уже убит, чтобы окончательно не свести с ума несмышлёного маленького брата. Маленький. Итачи не касается и не подходит, лишь глядит прямо и отрешенно в темный затылок Саске. Что творится в его голове сейчас? Вероятно, он сходит с ума. Лишь одно отчего-то доставляло Итачи удовлетворение: Саске не будет чувствовать собственной вины, если узнаёт всю правду, не совершив возмездия в качестве расправы. Эти воспоминания, заложенные в ничтожно-малые, эфемерные, но такие важные молекулы транслируемой Хинате энергии — Итачи сделал это на тот случай, если Саске решит убить ее. Находясь при смерти, она активировала бы это гендзюцу неосознанно. Это бы сделала за неё ее печать. Итачи скользит взглядом по стволу дерева позади Хинаты, слабо освещённое нежным тёплом видимой глазу чакры, расползающийся от линии лопаток девочки. Только вот она делала это намеренно. Волнение и страх? Не было смысла. Она все равно очнётся не раньше, чем Итачи последний раз втянет носом острый холодок утренней лесной прохлады и закроет навсегда свои глаза. Эгоистично не подумать о том, что станет с Саске, но отчего-то уверенность в брате, в том, что он выберет правильный путь — эта уверенность всю жизнь жила в сердце Итачи, не позволяя ему думать иначе. «Чужая чакра… совсем рядом» Итачи прикрывает глаза. Ему все ещё удаётся твёрдо стоять на ногах, ощущая под ними крепкую почву. Но вряд ли его хватит на сражение с недалекими шиноби листа, или хотя бы на полноценную оборону. Не хватит, конечно, не хватит. Почти в двадцать один он ощущает себя, как минимум, стариком, немощным и слабым теперь же, когда в Хинате взращивается сила ее учителя, неярким и тёплым свечением чакры обволакивая бессильное тело, буквально, парящее под сильнейшим действием печати. Связь его с Хинатой. Во всей красе. Жертвенность — вот, каким словом можно ее описать. Итачи мягко улыбается без доли тоски. Тоска, кажется, навсегда исчезла из самой глубины его души. Теперь ему предстоит последнее. Он ступает по втоптанной в землю траве, растягивая момент приближения к воспарившей и кукольно-безжизненной фигуре. Сила, жизненная сила, начиняющая ее — она настолько сильна, она чересчур сильна, она переполняет ее хрупкое и маленькое тело, из-за чего картинка перед глазами Итачи едва реальна. Хината… Кое-что он ещё сделает. Он покажет ей, обязательно покажет, обязательно объяснится. Обязательно озвучит то, чего боялся всю жизнь, трусливый, что касается искренности. Итачи едва ведёт плечом, когда чувствует за собственной спиной взгляд. Ему хватит секунды, если в спину пустится стрела. Он лишь коснётся ее печати… и уйдёт окончательно, пробудив в ней всю свою силу целиком. Ведь благодаря печати он может снабдить ее чакрой, словно бы пустой сосуд, транслировав свою. Он просто отдаст ей собственную жизнь. Оттого, что она это заслужила. Когда в миллиметре от его пальцев слабая завязка льняной нательной рубашки, Итачи окликают. Неясно и невнятно, не пытаясь атаковать. Что-то вроде смешанного с придыханием после долгого бега: «ты…» Учихе нет надобности оборачиваться. Но имеет смысл уделить минуту собеседнику. В поле зрения попадается Саске. Саске глубоко под гендзюцу, вероятно, в чертогах воспоминаний Хинаты, смешанных с воспоминаниями Итачи. Саске… бедный глупый брат. — Не делай этого. Нет, это не звучит, как мольба, даже не похоже на просьбу. Это с непростой интонацией осторожного спокойствия. Это твёрдым голосом и звонко, не так, как это обычно происходит, когда человек сбит с толку вследствие собственного волнения. Но этот мальчишка — тоже Хьюга, — он держится. Итачи качает головой в беззвучной и невесёлой усмешке, отмечая настойчивость соклановца своей ученицы. Фигурка Неджи, с трудом выпрямленная под грузом его тяжелого утомления — она держится поодаль, выделяясь светлым пятнышком на фоне мрака елей, не пропускающий свет утреннего солнца. — Где Девятихвостый? — интересуется Итачи. Отчего информация вдруг становится важной? От того, что нужно быть готовым в любой момент воспользоваться секундным движением, среагировав на внезапную атаку, если таковая скрывается. А впрочем — незачем усложнять себе жизнь. Впрочем, ничего не мешает ему сделать желаемое сейчас и покончить раз и навсегда с собственной никчемностью. — Она не сделала тебе ничего плохого, я не знаю, но уверен, не нужно, — на одном дыхании произносит Неджи. Негромко, но его голос на удивление уверенный и твёрдый. Итачи сдаётся и оборачивается, не скрывая собственного утомления. Неджи не сводит с него глаз, — надо же, они так похожи с Хинатой, — глядит словно бы насквозь, — надо же, думалось, что так умеет лишь она. Нет, это никак не связано с додзюцу или внешней схожестью. Это некая рискованная готовность, воинственность и едва не заведомая уверенность в глубине пронзительного взгляда. — Отчего ты считаешь, что я держу за цель убить Хинату? — задумчиво произносит Итачи, отрешенно разглядывая застывшую фигуру собственного брата, уставившегося на удивление осмысленно-печальными глазами в гнилую землю. Жаль его, все же, очень жаль. — Я не знаю, что за цель ты преследуешь, что за игру ведёшь, но это был твой голос. С самого начала. Ты разговаривал со мной. Но я попрошу об одном. Озвучь свои мотивы. — Вот как, — Итачи изгибает бровь. Это набирает интересные обороты. — Тебе нужно знать лишь мотив? — Она мертва, нет смысла просить. Я знаю, — одними губами произносит Неджи. Без толики скорби или сожаления. Без злости и яростной агонии. На секунду, но лишь на секунду, Итачи улавливает это. Ему вдруг удаётся уловить это в его взгляде — как назвать то, что трепетно колышется там едва уловимым, чересчур уязвимым и тонким тёплом? Почти умоляющее, неясное, какое-то слишком детское, наивное. Что это? Надежда. Неджи не хочет верить собственным словам. И глазам, и ощущениям. Итачи знает — Неджи, может, и знает наверняка. Но не верит. Не хочет верить. Это и отличает Неджи от Итачи — мальчишка никогда не примет что-то с благим смирением, если до конца не уверен в нежеланном произошедшем. Значит ли это, что Итачи сдавался каждый раз, когда слишком быстро смирялся с собственной участью? Ведь Неджи уверен, что ничего не изменит, но все равно пытается изменить. Это ли не борьба? Это вызвало бы уважение, если бы не выглядело так глупо в контексте происходящего, ведь Неджи видит бурую струю густой жидкости, которая пачкает одежды принцессы клана. Кровь, в которой перепачкан ее подбородок, шея и грудь. Видит чернеющее пятно на груди. Уродливо. Видит же. — Если ты знаешь, что она мертва, зачем ты просишь меня остановится? Второй раз я ее не убью. На этот раз Неджи молчит. Итачи глядит ему в глаза, глядит испытующе, глядит, словно бы не существует времени, пространства вокруг них. Не существует ничего более, чем зрительный контакт. Неджи всем видом транслирует неколебимость. Но… Один его взгляд выдаёт целиком и полностью обнаженный и почти потусторонний в своём ужасе страх. — Неджи, — обращается вдруг Итачи. Ему просто-напросто не хочется больше видеть этого фарса. Не хочется больше терпеть попытки прыгнуть выше головы, старательно пытаясь показаться мудрым и взрослым, ведь, Неджи, ты не такой. — Каждый день я наблюдал за ней. Каждый, ты можешь себе представить? Я знаю каждый закуток извилистой ее и непростой души. Каждый. А это ты можешь себе представить? Итачи хмыкает, переводя затуманенный задумчивостью вкрадчивый взгляд на собственного брата. — Я осознаю важность сестры для тебя. Но это совсем не то, что- — Ты ничего не можешь знать, — отрезал Неджи. — Ничего. — Как раз-таки я — знаю все. Итачи последний раз, как немое подтверждение собственным словам, мерит взглядом Саске. — Ты прав — я не залезу к тебе в душу. Но поступок, который ты ради неё был готов совершить… не один, — каждый раз, когда я видел в твоих глазах эту нотку упорной готовности, воинственность, я… Итачи подавляет задержавшийся на губах вздох. Невероятно тяжелый. — Я испытываю уважение. На тебе большая ответственность. — Я… не понимаю, — роняет Неджи с искусно скрытым сокрушением, на что Итачи до невозможного просто улыбается, прикрывая глаза. — Я уверен, что она расскажет больше, если захочет. Знай, что она всегда была сильной. И в те моменты, когда в совсем юном возрасте ты звал ее беспомощной и жалкой — она была гораздо сильнее тебя. Ее сила была далеко не физической. Тебе уже известно, ведь так? Неджи вздрагивает, когда больше не чувствует на собственном лбу протектора родной деревни. Он медленно следит, как она летит к его ногам и тряпкой валяется у стоп. Его лба, на котором красуется джуин, пустой и более ничего не значащий, касается палец Итачи. — Ты знаешь о ее доброте не менее, чем я. Я рад, что могу доверить Хинату- — Что значит «доверить», — настороженно и пренебрежительно порывисто бросает Неджи, резко ступая назад. — Кто ты такой ей, чтобы решать, кому ее доверять? Она игрушка тебе?! Итачи беззвучно смеется, бессильно всплеснув руками и качнув головой. — Кто я ей такой? Я не претендую на звание человека, который не совершал ошибок. Но если бы не то, что я делал для неё — она бы не была тем, кем является. Я дал ей то, чего не смог бы дать, увы, никто. Уверенность в себе. Вот и все. Сила, что живет в ней, способная поразить любого своими масштабами — всего-навсего, ее собственная уверенность в себе. А ты думал, модификации, улучшений геном, или что-то в этом роде, мальчишка? — беззлобно хмыкает Итачи, полностью игнорируя Неджи, в глазах которого начинает вскипать что-то недоброе. — Ничто в ней не изменилось, Неджи Хьюга. Она лишь научилась скрывать собственные слабости. Или же своим бьякуганом ты не видишь отличие слабости от доброты? Второе из неё никуда не делось. Будь уверен. А первое… первое — то, что она все ещё испытывает перед твоими словами, каждый раз мотивируясь твоим потоком ненависти, обращенным к ней когда-то давно. Знал бы ты, с каким усердием тренировалась она, как тяжело ей было — тяжелее, чем тебе. Я мало знаю о тебе, Неджи Хьюга, но знаю точно, что ей было тяжелее, чем тебе. — Ни черта не знаешь! — ярость в голосе Неджи нарастает, и он едва не срывается с места, тем не менее, сохраняя рациональную дистанцию. Слишком рискованно. — Остынь, — осекает его Итачи едва не с отцовской строгостью в низком голосе. — Все, что я сделаю — отдам ей собственную жизнь. Печать на ее спине — то, благодаря чему я смогу дать ей второй шанс. Жизнь, отнятая у неё моим недалеким Саске — знаешь, она стоит того, чтобы я пожертвовал своей. — Пожертвовал? — эхом повторяет Неджи. — Она умерла… Неджи чуть вздрагивает, словно бы приходит в реальность после глубокой анестезии сознания. — Она умирала, — так же тихо продолжает он, стараясь не глядеть на тело сестры. — И теперь умерла. Ты говоришь о втором шансе, о жертве, ты… так просто говоришь об этом. Я не смею судить, что происходило с ней все эти восемь лет… Но- — Неджи, — после непродолжительного молчания, обращается Итачи. Он сохраняет в голосе покровительственные нотки, и на его тон невольно вскидывает голову Хьюга, машинально, почти механически расправляя поникшие плечи после обращения. — Ей лишь кажется, что она умирает. Итачи ступает не спеша. Теперь он знает, что ему никто не помешает. Теперь он знает, что их с Хинатой более никто не разлучит, кроме него самого. Теперь он знает, что впереди — она, а потом… темнота. И освобождение. — Ей лишь кажется, что она умирает. На самом деле это умираю я. — Почему ты не остановил Саске? — срывается с места Неджи, надрывно продолжая выкрикивать сорванным от собственной экспрессии и эмоций голосом, — У тебя было время, и тогда… тогда- — Время! Неджи останавливается, когда после твёрдого, поставленного выкрика Итачи наступает почти оглушительная пустая тишина. Он невольно стягивает пальцы в кулаки, усиленно стараясь держать зрительный контакт. Неподдельное уставшее раздражение Итачи разливается в глубине взгляда чёрного антрацита его глаз. — Время, ты прав. У неё было время, но, так или иначе, мой брат оказался быстрее. Незадача. Время — плохой гарант, Неджи. У каждого есть возможность успеть в своё время. Только не у каждого есть это время при всех возможностях. Несправедливо, верно? У кого-то есть время, но нет возможностей, а у кого-то наоборот. У тебя есть все. А у меня же… Во взгляде Учихи что-то невозможно быстро и стремительно меняется, рушится его тяжелая оборона, Неджи глядит за неизбежным и скоротечным процессом, пока не встречается с теплом. Теплом. Жарким, почти нежным, трепетным, невероятно доверчивым. Взгляд Итачи… Его всего переполняет невероятное количество тепла, необъятной любви к миру, которой суждено было пробудиться лишь в последний миг — это понимали оба. Беззащитная, но неуязвимо-сильная любовь ко всему вокруг, так походившая на наивную глупость, но невероятно-мощная во внезапной искренности. Ладонь Итачи в миллиметре от печати на спине девушки, овеянной собственной чакрой, безжизненно воспарившей над землей. «Скоро мы встретимся вновь, Хината» — Я слишком стремительно умирал, чтобы тратить своё время на простое человеческое счастье. Но зачем мертвому время, верно? Итачи мягко улыбнулся, прикрывая глаза. Его пальцы коснулись печати, пылающей на ее коже.

***

По ногам веет слабая прохлада. Хината слабо удивляется, обращая взгляд к худым узким коленям, угловатым и неженственно сбитым, однако, сохраняющим изящество в тонких очертаниях. Отчего-то на губах расцветает тусклая полуулыбка. И только потом из подсознания выныривают смутно вяжущиеся между собой воспоминания. Где она, и что произошло после того, как Саске Учиха приложил ее затылком о землю? Странное ощущение — находясь здесь, кроме как «здесь», Хината никак не может описать место, в котором прибывает. Словно мутный сон — она знает это место, откуда-то из глубины, из детства, из прекрасного, эфемерного, воздушного, легкого, беззаботного. Из лучших ощущений соткано то, где прибывает сейчас она. Наконец, проясняется помутнение собственного сознания: Это поле. Трава выше, чем была тогда, чем была, когда ее макушка едва виднелась из-за высоких сочно-зелёных стеблей, чем тогда, когда она касалась пальцами высокой травы, чем тогда, когда она выжгла ее болью и ненавистью, до сих пор не до конца осознавая, как ей удалось это. Здесь неизменно пахнет тёплым летним вечером, предзакатными насыщенно-голубыми сумерками, кое-где вымазанных контрастом света заходящего солнца. Если бы можно было — Хината бы поселилась в этом запахе, свежести, травы, цветов, лета, вечера, детства, беспечности. Не спеша ступая по непротоптанному полю, Хината вела самыми кончиками пальцев по острой зелени, окружающей ее. С возрастом она осознала, что поле вовсе не бескрайнее, и с высоты ее роста она может видеть начало густого елового леса, голубеющего к северу. Но здесь было другое поле. Такое, как когда ей было около восьми. Несмелый шорох позади, и Хината оборачивается, обмирая. Ветер приглаживает стройное полотно травы, словно изумрудный шёлк. Колеблется на ветру и его одежда. Нет, не привычный пыльный плащ с узором алеющих облаков. На нем обыкновенные хлопковые брюки, кончающиеся едва выше щиколоток, откуда дальше стопа перемотана лентами до самых пальцев. Простая и незамысловато сшитая в нательную одежду сетка, прилегающая к плоской груди и обтягивающая женственно-узкую талию. На этот раз его волосы убраны со всей аккуратностью. На этот раз он выглядит слишком живым, чтобы не понять того, что это вовсе не он. Что угодно, но не Итачи. Не тот, каким он был в последнюю из встречу и в последнее время. Иной. Юный, здоровый, беспечный — от него веяло молодостью и силой, грацией настоящего воина. Тем, что навсегда зажгло в глазах Хинаты уважение и любовь к нему, настолько слепую, что эта любовь вмиг простила грубую ненависть. Все те же глаза, о, сколько же не видела она его глаз, бархатно-чернеющих под полуоткрытыми веками, глядящих уверенно, с тёплым ласковым огнём какого-то родительского снисхождения. Каждая черта его лица, красивого, утонченного, каждый миллиметр его бархатной пригретой летним солнцем кожи — все это, все, до атома, до молекулы, все это было для неё сейчас. Хината с торжеством праздника принимает его улыбку. Такую редкую гостью в арсенале эмоций Учихи. Такую искреннюю. — Итачи, — вырывается у Хинаты прежде, чем он стремительно срывается с места, в два шага оказываясь рядом. Припадая, почти отчаянно прижимаясь к ее хрупкой и узкой груди, он со всем жаром обнимает ее, чуть дрогнувшими руками обвивая плечи почти судорожно-крепко. «Итачи» «Это реальность…?» Это не могло не быть реальностью, потому что Хината зарывается носом в его волосы, — жесткие, прямые, прохладные, шёлковые, — от них пахнет травой, пахнет ветром и особенно-терпким, интимным, принадлежащем только ему. Хината провела бы жизнь в этом запахе, укутавшись ореолом неизменно-родного, домашнего аромата. Она ведь так ясно чувствует… его. Она стискивает спину ладонями, откровенно и постыдно не контролируя дрожь в теле. — Итачи, — шепотом повторяет она, чувствуя, как влагу от слез с ее губ перенимает разгоряченная его кожа, приникшая к ее лицу. Он глядит в глаза, нежно и с горячим трепетом устраивая ее лицо в ладонях. — Почему, — срывается с ее губ. В его глазах зрелая и привычная, закоренелая тягучая тоска. Сквозь ее призму разливается тепло и безграничная любовь, но невозможно сбежать от этого груза грусти в угольных зрачках. — Хочу тебе показать, — шепчет он, и Хината почти дрожит, почти дергается от того, насколько реальное все вокруг. — Мне снился сон, — сквозь слёзы лепечет она, поспешно стирая их с щёк. — Будто бы ты… сказал мне. Сказал… Я попала в Коноху, и… — Хината, — произносит Итачи, чуть развернув голову. На ее вопросительный по-детски взгляд он улыбается, прикрывая веки, и со всей беспечностью. — Поспеши, иначе не покажу ничего, — и в его тоне до боли привычные повелительные и педагогически-снисходительные нотки. Хината сдержанно кивает и неуклюже ступает через высокую траву, стараясь успевать за Итачи. Она все ещё держит его руку, крепко цепляется пальцами за жилистое предплечье в животном ужасе упустить, потерять, случайно отпустить. Мутные мысли в мгновение прогоняются сами собой. Они идут недолго, пока не подходят к отступу, обрыву, ведущему в густую изумрудно-зелёную даль, поросшую кустистой зеленью и украшенную нежной палитрой цветков, разбросанных сгустками разноцветных крапинок на зелени. — Тебе не понадобится бьякуган, — замечает Итачи, усаживаясь прямо у обрыва и смело свешивая босые ноги вниз. Хината аккуратно пристраивается рядом. — Итачи, я хочу… поговорить, — произносит она наконец. — Я не понимаю, что произошло, но то, что сейчас… это ведь правда, это все — правда? Итачи не глядит на неё, устремляет взгляд в закатное синее небо и втягивает носом густой запах травы, беззвучно хмыкая. Добрая улыбка на его губах вновь расцветает, убедительно вынуждая: расслабься. Просто расслабься. — Иногда мы не можем противостоять тому, что сильнее нас. Нашим чувствам и нашим узам. — Узам? — удивляется Хината, обращая взгляд на старшего, с усилием отведя его от завораживающей картины в низине. — Да, узам. Узы важнее чувств, важнее любви или ненависти. Я знал, что ты не поймёшь этого, поэтому создал… это место, Хината. — Создал, — ни то спрашивая, ни то констатируя, шепчет Хината, пребывая в непонятном колебании. — Узы важнее чувств, — продолжил Итачи, вглядываясь в россыпь белых полевых цветов, — поэтому мне пришлось заставить тебя ненавидеть себя. Иначе, ты была бы уже мертва. Нагато убил бы тебя. — А если бы я осталась? — Хината чувствует, как силы ее тело покидают постепенно, оставляя ее обмякать на плече Итачи. Как бы ни хотела она злиться, поражаться, грустить — у неё не выходило. Что это за неведомый блок? Тоже дело работы разума? — А если бы ты осталась, ты бы видела, как умираю я. Узы важнее чувств, важнее любви, и чтобы сохранить их, я выбрал путь, безопасный для тебя, Хината. Что осталось бы от нашей связи, будь ты свидетелем того, как я превращаюсь на твоих глазах в мертвеца? Неджи Хьюга и Наруто Узумаки вовремя забрали тебя после того, как произошла наша последняя встреча. Если бы этого не случилось, то Нагато убил бы тебя ради твоих глаз, если бы этого не сделал я. У меня было десять дней. — Десять дней? — растерянно переспрашивает Хината, старательно пытаясь побороть анестезию собственных чувств, ощущая напускной отрешенное спокойствие. — Он дал десять дней на то, чтобы я пересадил твои глаза. Для стимула ли, или же вздумав испугать меня и поторопить, он дал мне лишь десять дней жизни. Далее — неминуемая гибель. Будь ты рядом — он убил бы и тебя, а я бы просто наблюдал за этим, немощный и полумертвый. Я не думал, что так произойдёт, Хината, — заключает Итачи, — сейчас я про Саске. Не бойся смерти. В этот раз… не твой час. — Я не боюсь, — тихо отвечает Хината, вздрагивая от ощущения горячей ладони на ее плече. — Моей чакры достаточно, чтобы излечить твою рану. — Ценой твоей жизни? — Ничего не бывает бесплатно. Она уставилась на Итачи, а он мягко глядел с привычной доброй грустью. — Ты все равно сделала что-то, на что я мог бы очень разозлиться. Но не стану, Хината. Ты показала Саске все то, ради чего он должен был убить меня. Рассказала правду моему брату. Все пошло не по плану. — Расскажи свой план, — тихо просит Хината, и Итачи задумчиво хмыкает. — Он бы пересадил мои глаза. Разве сможет он сделать этого, относись он ко мне, как минимум, с уважением, если поверит тебе? Я взрастил в нем достаточно жестокого шиноби, заставляя чувствовать ненависть к себе. Но ты открыла ему тайну того, почему с кланом произошло то, что произошло. Перед собственной смертью ты активировала гендзюцу, вероятно, сейчас Саске бродит глубоко в твоём сознании. Не знаю, что будет с ним, когда он вынырнет оттуда, а ты… а ты придёшь в сознание. — Твоя чакра… — Да, она теперь твоя полностью. Это мой выбор. Мой подарок, Хината. — А ты? Хината обратила к Итачи лицо, ей было неприятно щуриться от ярких лучей заходившего солнца, крупные слёзы обжигали щеки и беззвучно капали на ладони. — Смотри, — кивает он, и Хината отвлекается на секунду, столбенея в следующий миг. Совсем юных лет мальчишка выскакивает из-за поросли деревьев, внимательно вглядываясь в разнообразие флоры. Сосредоточенно и осторожно он пробирается к россыпи полевых цветов, встревоженно задирая голову. Пронзительный взгляд обращается прямо к Хинате. Итачи, заметив, как стушевалась девушка, мгновенно осек ее попытку что-то сказать, кивая на ребёнка. Укутанный в легкую льняную рубаху и такие же хакама, он ловко карабкается на пологий свод. Его локти перемазаны в зелени травы, а волосы, вьющиеся у самых кончиков, убраны неаккуратно в два недлинных хвостика, пляшущих на лопатках при каждом его движении. Он обращает смуглое лицо к солнцу, щуря глаза. Хината едва вздрагивает, когда насторожённость сменяет немое ошеломление: Глаза. Такие же, как у Итачи, они густо-угольные, бархатно-чёрные, большие — его глаза горят неподдельными воинственным энтузиазмом. Такие ещё по-детски беззаботно-неглубокие, каких не было у Итачи в его тринадцать, без тени залёгшей усталости. Хината с неподдельным волнением и интересом наблюдала за ребёнком. — Поспеши, нии-сан! — кричит он, в его голосе звонкая вызывающая нотка задорства, он вертит головой, и на его спине вновь подпрыгивают аккуратные хвостики, перевязанные жгутами у основания шеи. — Мы договаривались, что ты не будешь убегать! Хината окончательно теряет дар речи, с немым вопросом и тенью отчаянного непонимания глядя в упор на профиль Итачи. Он, с неподдельной беспечностью, продолжает легко улыбаться, глядя на картину. Сначала Хинате кажется, что она видит в появившемся втором мальчишке своего брата. Стройные, красивые, но чуть более крупные черты лица, очерчивающие заострённый нос и растянутые в невольной улыбке снисхождения алеющие на смуглом лице губы. Улыбка на них, по-детски влажных и почти женственно-алых, — эта улыбка так напоминает ей улыбку Итачи. Такую редкую, обволакивающую своим теплом. Темно-русые, густые волосы, — то, чем так походит на Неджи, на Ханаби и на нее саму незнакомый мальчишка, — они томятся, собранные в аккуратный хвост, за его спиной, едва доставая до пояса, тяжёлые и ухоженно расчесанные. Мальчишка бросает последний взгляд на младшего брата и сгибается над кустарником, выхватывая из незамысловато-подпоясанной рубахи кэйкоги кунай и осторожно срезая цветок. С секунду он глядит на него, распрямив плечи, ещё по-юношески округлые, но по-мужски оформленные очертаниями мышц. Стройный, трогательный в грациозной утонченности, он невероятно напоминает Итачи. Но было в нем то, что было противоположно Учихе. Его глаза. Хинате показалось, что ей чудится вовсе. Но она глядела во все глаза, стараясь совладать с собственным неподдельным волнением: Распахнутые и обрамлённые едва темными недлинными ресницами, приковывающие внимание своим невероятно-нежным тёплым опаловым отливом. Чистые, словно бы прозрачные, словно бы драгоценные камни. В них не видно зрачка, будто он застлан пеленой перламутрового пурпура. — Догоняй! — вырывает его из дымки задумчивости младший. Он останавливается около Хинаты и Итачи, к изумлению девушки совершенно не замечающий их застывшие фигуры. Он настолько близко, что Хината может разглядеть такие реальные, свежие тонкие царапины под его коленями, видимо, от растительности, сквозь которую неловко было пробираться в такой расцвет природы. Разделённые на две части тонкие, тяжёлые темные волосы словно бы шелковыми лентами колыхались по его спине, вновь взмывая в воздух, и с неподдельной раздражительностью он пригладил их вновь, забавно справляясь с играми ветра. Совсем юный, его черты лица в миниатюре повторяли острую грациозную отточенность черт лица Учихи. — Он похож на моего младшего брата в детстве, — задумчиво произносит Итачи, хмыкая, когда в глазах мальчишки загорается неподдельная воинственность, и он отчаянно пытается сладить с порывами ветра, нещадно путающими причёску. — Кто эти дети? — А ты не догадываешься? Итачи глядит с едва явным вызовом, беззлобным и почти шутливым, Хината — с отчаянным непониманием. Она отвлекается, когда старший, лет тринадцати, настигает брата. Его рука легко и воздушно покоряется ветру, он раскидывает их, со сдержанной внимательностью во взрослом взгляде наблюдая, как дрожит ткань его рубахи, обвисающая с рук. Хината ловит себя на мысли о том, насколько его аристократично-узкие ладони походят на ее собственные. — Что это, — тихо спрашивает она, глядя вслед двум удаляющимся мальчишкам. Старший настигает младшего, водружая ладони ему на детские плечи, и ветер доносит звонкие мальчишеские голоса. — Почему он так… Они такие… знакомые мне? — Они не знакомы тебе, — мягко усмехается Итачи. — Но их родителям они знакомы прекрасно. — Это наши… — Да, — Итачи почти нетерпеливо кивает, неопределенным жестом руки взмахивая в сторону поляны вновь. — Странно, что здесь не растер аир, — женщина распрямляется в спине, обращаясь куда-то в густую поросль зелени. Хината застывает в шоке собственного изумления, в немом поражении размыкая губы. — Если бы ты не была беременна, я бы не отправился с тобой сюда, — констатирует мужской голос откуда-то из зарослей. Вскоре вырастает фигура Итачи. Итачи, это он, он рядом с ней! Он, статный, высокий, утончённый и повзрослевший, зрелый мужчина с залёгшими морщинами на узком и красиво повзрослевшем лице. — Надо сделать немаленький запас на будущую осень, — замечает женщина, оглаживая высокую траву подушечками пальцев. — Или купель будет пустовать? Взрослый Итачи сокрушенно усмехается, потирая лоб рукой с болтающейся на сгибе локтя деревянной корзинкой. — Упрямица, — без капли упрёка хмыкает он, поддевая пальцами шапочку полевого цветка и незаметно устраивая его в нехитрой прическе жены. Хинате нужно время на то, чтобы свести концы с концами в собственной голове. Такая реальная иллюзия. Из задумчивости ее вырывает раздающийся смех и возгласы детского голоса далеко за спиной. Итачи глядит на неё, но с его губ пропадает улыбка — он смотрит серьезно и с тем, привычным когда-то твёрдым холодом. Он, тот, какой он есть сейчас. Неподдельно уставший и спокойный, грациозное достоинство в его взгляде и движениях, чего так не хватало Хинате в каждом, кого она знала. Не хватало неповторимого и важного — Итачи Учихи. — Это мы, — тихо шепчет она, и Итачи утвердительно кивает. — И наши сыновья. Итачи повторяет жест. — Это наше будущее? Итачи молчит, все ещё с прямой проницательностью глядя в прозрачные водянистые зрачки Хинаты. Никогда ей ещё так не хотелось выбить ответ из него. Но, выдерживая паузу, он, наконец, произносит это. — Знаешь, то, что можно назвать любовью — больше, чем просто быть рядом, как бы чертовски банально не звучало это все… цель, вот, что действительно объединяет. Именно цель. Мечта, если тебе так угодно. Хината молчит, с немой требовательностью бегая глазами по лицу напротив. — Испытав на своём опыте самое худшее из чувств — ненависть, — мы бы никогда не допустили подобного. Мы бы оба делали все, чтобы этого не произошло с будущим поколением. С нашими детьми, с нами самими. С теми, за кого мы в ответе. Итачи едва заметно кивает на удаляющиеся за их спины и минуту назад прошедшие мимо фигуры собственных личностей. Взрослые и зрелые. — Мы мечтаем о том, что наши дети никогда не испытают того, что испытали мы с тобой, что испытал Неджи, твой брат, что испытал Саске. Потому что оба осознаём важность уз. Узы — то, за что действительно стоит держаться, о чем стоит думать в первую очередь, то, что стоит любых жертв. — Но…? — ее губы неконтролируемо кривятся, когда брови сводятся к переносице и глаза наполняются слезами, как в миг переменяется все вокруг: поля словно бы и не было, не было тёплого летнего вечера, не было мальчишки с двумя хвостиками и его стройного брата, не было ее, с усердием выбирающей растительность для засушки и Итачи, взрослого и умиротворенно-счастливого, его тоже не было. Не было ничего. Здесь не тепло, а скорее душно. Хината почувствовала что-то, что мешало ей дышать ровно и полной грудью почти сразу, инстинктивно шагая ближе к Итачи. Запах, густой, горячий, соленый, обжигающий. Металлический. Его жар заполняет все помещение, мутит рассудок, стоит перед глазами, словно материализуется. — Посмотри, — тихо приказывает Итачи. Хината не хочет, но ее взгляд невольно прикован к хрупкому маленькому детскому телу, сжавшемуся на татами. Хината делает осторожный шаг навстречу под безразличный взгляд Итачи. Кажется, в его глазах застыл мрак покорной немой скорби. Хината сглатывает, опускаясь рядом с телом. Неуверенно прикладывая ладонь к проступающим сквозь ткань рубахи позвонкам, она тихо проводит по грубой ткани, в полном непонимании того, что происходит вокруг, но в отчаянном болезненном сочувствии незнакомому мальчишке, явно старающемуся стерпеть неимоверную боль, будь то физическую, или же моральную. — Что с ним, — тихо спрашивает она. Сердце с неподдельной тревогой бьется о грудную клетку, почти материнские инстинкты будят в ней едва человеческую тревожность, пока малыш сотрясается в рыданиях. Вдруг, резко вскинув голову, он подаётся вперёд. Хината, отпрянувшая от него, остаётся в бессознательности сидеть на полу, изумленно наблюдая за ним. — Зачем ты убил их, наших маму и папу, зачем? — кричит он хриплым сорванным голосом, пока с его лица тянутся струи слез, окропляя застывшие под босыми стопами пятна крови. — Их всех… Нии-сан, Итачи, за что?.. Итачи клонит голову и губами повторяет слова, сказанные человеком за его спиной: — Проверить свои силы. — Саске, — тихо догадывается Хината, все ещё глядя на взмокший взлохмаченный затылок. Итачи провожает взглядом маленькую фигуру брата, ринувшуюся в отчаянный бой. На его губах задерживается вздох. Он подаёт Хинате ладонь. В несколько секунд пересекая застывшую в бою декорацию иллюзии Итачи, они оказываются в саду. Дождливый вечер, а сад походит на тот, что находится в поместье семьи главной ветви. Хината настороженно хмурится, вглядывается в окружающее ее пространство, пока не догадывается: это не сад. Кладбище. Скромный могильный камень, он не обложен даже скудными икебанами, на нем не вымощено ничего более, чем слова скорби, рядовые и выученные Хинатой наизусть — они произносятся на каждом клановом собрании после почтения памяти об усопших или объявлении о погибших. Хината не может разглядеть написанных слов. Ей мешает одинокая, маленькая для широкого пространства кладбищенской разровненной поляны детская фигурка. Она не хочет. Отчего-то она не хочет видеть, не хочет верить, но Итачи ведёт ее за руку. Подводит ближе, чтобы она убедилась в своей догадке — Неджи. Ее рука неосознанно приглаживает мягкие и податливые густые волосы, убранные в хвост за спиной мальчишки. Чуть пушащиеся от влажности, они сохраняют привычную прохладу. Слёзы настигают Хинату почти сразу, она нервно закусывает губу, опускаясь на колени подле ребёнка. «Хьюга Хизаши» — гравировка. Неджи не плачет. Он не злится, он молча грустит, задумчивым и по-взрослому скорбящим взглядом глядит в пустоту, отделяющую его от реальности. Его ладони слабо сжаты в кулаки, он прячет их в спускающихся чуть ниже рукавах его рубахи. — Бессилие, невозможность изменить ситуацию, ненависть — то, что объединяло их, — итожит Итачи. Хината разворачивается к нему, вдруг подмечая, что они оказываются в абсолютной вакуумной пустоте. — Объединяет Неджи и Саске. Знаешь, Неджи нашёл в себе силы простить свои детские обиды лишь тогда, когда сам Глава Клана Хьюга преклонил перед ним голову. Но Неджи никогда не перестанет винить себя в том, что произошло с тобой. Как и Саске не перестанет винить себя в том, что он не смог… не смог изменить меня. Он поглощён слепой ненавистью ко мне, глупый ребёнок. Знаешь, почему? Итачи не дожидается ответа. — Знаешь, почему Неджи простил, и теперь жизнь готов отдать за тебя, а Саске — не простит? Он смог бы. Он бы смог простить, но к черту его прощение никому не нужно было, как считал он. Я сделала все, чтобы он так считал. Чтобы, когда Саске убил меня, он не жалел и не испытывал вины за то, что унаследует мои глаза. Чтобы он разорвал узы. У нашей с ним истории не может быть иного конца. — Но ещё не поздно, — осекла громким вскриком Хината Итачи, хватая его за запястья и с лихорадкой в глазах глядя в лицо старшему, — не поздно, Саске, он… жив, ты ему все… ты должен объяснить, ведь он знает правду теперь… — Мне не достучаться до него больше, — Итачи грустно улыбается, ведёт взглядом по лицу Хинаты и высвобождает руку. Заносит ладонь и нежно оглаживает ее узкое лицо, влажное от отчаянных и бессильных слез. — Но у тебя есть шанс изменить все. У тебя прекрасная семья, брат, который любит тебя, друзья. У тебя есть шанс сделать так, чтобы твои дети никогда не узнали того, что такое узы ненависти. Ты создашь отличную семью, за тобой будущее, Хината. — Не хочу, я не хочу, — зашептала Хината, не своим голосом, срывающимся и обезумевшим. — Я хочу с тобой, хочу, чтобы наши… наша семья… то, что мы видели… — Это лишь вариант, — улыбается Итачи, тихо гладит ее по затылку и выдыхает равномерно и спокойно, призывая к тому же Хинату. Он глядит так, как Хината этого ждала от него, всю жизнь ждала — с неподдельной любовью. «Теперь я могу не притворяться, Хината» — Береги самое ценное и нерушимое — узы, Хината. Береги это всю жизнь. Пронеси мои слова до собственной смерти в своём пылком сердце. Заботься и оберегай семью и друзей. Не держи зла на Саске, я прошу тебя об этом. Я умоляю тебя, — едва клонит голову Итачи. — Он не виноват ни в чем, что происходит с ним. Он запутался, ему больно, вот и все. — Итачи, — срывается с ее губ, и в распахнутых глазах застывают слёзы. — Не исчезай, — тихо просит она. Итачи глядит с неизменной спокойной снисходительностью. Итачи. Живой. — Я не хочу, — сокрушается она, роняя голову и утыкаясь подбородком в грудь, приникая дрожащими ладонями к собственным щекам. — Не хочу… ты… — Я думал, что в моей жизни нет смысла, — тихо произносит Итачи над самым ухом, утыкаясь носом Хинате в висок. — Но у меня был смысл. До конца. Ты. — Я… Хината никогда не говорила ему слов о том, что она любит его. Никогда не звучало это ни из ее уст, ни из его. Никогда, но они оба знали. Отчего-то необходимым было сказать это сейчас, ведь… ведь он исчезнет. Хината разомкнула губы, тут же ощущая на них жар его губ. Он прижимается ими к ней, гладит большими пальцами лицо, помещая его в тёплые ладони, ни то целует, ни то просто приникает к ней, не двигаясь и ощущаясь эфемерным жаром по всему телу. «Итачи… до чего дорогой ты для меня подарок жизни» Она закрывает глаза. И не открывает, когда тепло, заключённое в ее объятиях, превращается лишь в остаток чего-то материального, прощаясь с ней тонким ароматом трав, летнего вечера и чего-то неизменно родного, напоминавшего дом. Итачи.