to the one that you love(d)

Хината вздрогнула, когда осознала, что попросту стоит на одном месте уже около получаса. За временем она не следила, да и к чему? Одно желание — выветрить мрачное разочарование и бессильную злость прочь. Забыться, погрузившись в воспоминания о родных ей местах — пусть позорно сбежав от реальности, да, но это поможет ей чувствовать себя лучше, хотя бы на чуть-чуть. Все здесь, — воздух, ненавязчивое журчание реки неподалёку и синеющий небосвод — все напоминает ей ее детство. Тогда ей не казалось привлекательным просто скитаться по окрестностям — забываться, гуляя по раскидистым просторам было страшно. Поэтому она всюду проворно поспевала хвостиком за молчаливым и серьезным Итачи, сосредоточенно державшим путь даже в те моменты, когда они просто прогуливались перед сном или же с утра. Непроницаемая на его лице маска серьезного сосредоточенного спокойствия и наплыв задумчивости в глазах — так он выглядел более расслабленным, чем обычно. Его серьезности не мешали те моменты, когда Хината хваталась двумя руками за его длинные пальцы, гладила прохладную и обветренную на тыльных сторонах ладоней кожу. Иногда, словно бы случайно, она украдкой прижималась горячей щекой к его ладоням. А потом выросла, и стала учителю почти по плечо. Все здесь напоминало его. Это место было похоже на те, что описываются старцами в древних поверьях — будто волшебное, окутанное вкрадчивой тишиной и сумраком тайны, одновременно донельзя открытое и ясное. Необычное в своей гостеприимной красоте. Хината втягивает носом холодный воздух, обжигающий непривычно легкие — если закрыть глаза, можно представить, что рядом с ней Итачи. Он потянется на стопах и разомнет плечи, а потом заметит, что они слишком много времени тратят на созерцание, вместо того, чтобы действовать. Если закрыть глаза. Овеянная интересом того, куда приведёт ее еле заметно протоптанная тропинка, Хьюга узнала место, на которое набрела, лишь тогда, когда оказалась в самом его центре. Небольшое поле, подле которого виднелась хвойная растительность, густеющая поодаль. Кое-где усеянное россыпью маленьких камней и больших валунов, это поле не походило на то, которое так любила Хината. Здесь не было ни единого цветка — густая поросль свежей густо-зелёной травы, переливающейся на прохладном ветру изумрудным шелком. Странно, что здесь трава не пожелтела даже местами, сохраняя яркость. А она ведь вспомнила, что это за место. Итачи устраивался на крупной ветви одного из мощных вековых дубов, пристально наблюдая за тренировками младшего брата. Именно здесь Саске тренировался, уединяясь и предаваясь забытью. Получается, она почти в километре от убежища. Хината видела Саске в момент единения с природой. То, как глубоко он вбирал в легкие свежесть травы и летнего утра, это почти ощущалось, когда высоко вздымалась его грудная клетка, свободная от рубахи. Как напрягались, переливались под бледной кожей мышцы на натренированной спине, с каким наслаждением он предавался методичному единению с ветром, травой, собственным оружием — Хинату завораживало это зрелище. Но видела она лишь раз. Саске ещё не был таким, каким она встретила его днём раннее. Саске Учиха — что-то ей непонятное и неизведанное доселе, горячо любимое и милое сердцу Итачи, а от этого привычное и по-странному родное самой себе. Признаться — Хината бы при всем желании не могла ненавидеть Саске. Эмоциональные наплывы не обуславливали ее глубокого сожаления к судьбе юноши с невыносимо тяжёлым взглядом, на дне которого разливалось бесцветное и привычно-мучительное одиночество. Хината никогда не думала, что если отправиться дальше, она доберётся до небольшого перешейка. Вот, где находится исток журчащей подле убежища реки. В этом месте вода почти стоит, и ширина водоема невероятно узкая — наверное, она преодолеет ее обыкновенным шагом за десять минут. Но это место не хочется просто проходить — интересное своими ландшафтами и необычное, диковинное, — здесь хочется задержаться. Хината садится на невысокий свод, свешивая босые ноги к воде. Устроившись по-удобнее, она затихает, блаженно прикрывает глаза, вслушиваясь в естественные природные звуки. Это, оказывается, помогает избавиться от гнили, назревшей в травмированном недавними событиями сознании. С каждым днём собственная жизнь удивляет. Нет, ужасает. Отчего все настолько несправедливо? Хотя, спорно полагать, что в мире справедливость вообще существует. Иначе, отчего она здесь и одна? Хината вдруг инстинктивно вздрогнула, чересчур отчетливо ощутив эфемерное веяние чакры, находящейся в полнейшем спокойствии. Это что, сенсорная способность, которая ей тоже подарком от Учихи досталась?.. Кажется, здесь она не одна. Поднявшись на ноги и ступив по колючей траве, Хината насторожилась настолько, насколько позволяла ей чуткая способность к концентрации: это может быть опасно, однако… чакра, что все более ярко ощущалась — она была спокойна, словно водная гладь. Эфемерный ореол тепла, эта чакра была странной в чрезмерном контроле. Хината отрешенно поглаживала лен рубахи, что она успела переодеть, когда прибыла в убежище. Под ней, кроме тонкой нательной мужской рубашки, не имелось ничего — от этого тело неприятно обдувало холодным осенним ветром. Концентрация ощущений заставляла ее чувствовать это ярче, чем обычно. Наконец, Хината отвела ладонями высокую густую поросль гобо. На секунду она зарделась, отшатнувшись назад и инстинктивно вскинув ладони. Затем, когда прошло несколько секунд бесцельного блуждания взглядом по затылку низко опущенной головы, она нашла в себе смелость подойти ближе. На спине белой рубахи, местами мятой и вымазанной в грязи земляного перегноя, вышит герб клана Учиха. — Не прячешь чакру, — замечает Хината, не присаживаясь рядом, все так же стоя позади. Саске не удивлён ее появлению. Он молча и едва слышно хмыкает, продолжая глядеть на водную гладь. — Давно ты здесь? — Давно, — откликается Учиха. Хината едва заметно качает головой. Видимо, у него не осталось сил на непозволительную дерзость. Тем более, в ее руках хрупкая жизнь его старшего брата. — Какое тебе дело, Хьюга. — Никакого, — спокойно отвечает Хината. — Тогда проваливай. Саске дожидается, пока Хината сдвинется с места. Шелест за спиной, но в следующую минуту она опускается рядом, следуя его примеру, свешивая к воде ноги. Хината игнорирует скользнувший по ней взгляд Саске, преисполненный бессильного презрения. — Месяцами раннее он приходил сюда, чтобы поглядеть, как ты тренируешься. Это часто происходило в самом начале весны. Когда снег начал таять, ты стал появляться чаще, кажется, с периодичностью в четыре или три дня. Он мог провести ночь, не сомкнув глаз, а ты так и не являлся на тренировку. Конечно, Итачи-сан делал вид, что он не волнуется, но он переживал, я знаю. А до этого он наблюдал за тобой на миссиях. Никогда не понимала его: он не помогал даже в те моменты, когда ситуация была критична; вот-вот на грани. Даже незаметно — он не помогал. Пристально смотрел. — Зачем, — вздыхает Саске. Вздыхает тяжело, с неприкрытым, явным раздражением, вымученным до ужаса — Хината этому невесело ухмыляется, догадываясь, что он, разумеется, не о том спрашивает, зачем Итачи следил. А о том, зачем она пришла. — Зачем я пришла? — уточняет. Саске отворачивается почти сразу, подтягивает сбитые колени к груди и тычется в них подбородком, отрешенно постукивая пальцами по голой земле у его бёдра. — Зачем ты рассказываешь все это? Он мёртв. — Тогда почему ты здесь, почему сразу не забрал шаринган Итачи, чего ты ждёшь? — Чего я жду? Отчего-то привычнее всего Хинате после этого было услышать вполне обоснованное объяснение. Но Саске поворачивает к ней лицо и слишком устало смотрит для злых саркастичных нападок. «Ты и сам не знаешь, верно?» — Ничуть не постыдно надеяться, — тихо произносит Хината, на что глаза Саске затеняет вновь неприступный холод. — Ясно, Хьюга явилась, чтобы учить меня. Ты хоть что-то о моей жизни знаешь? — Знаю все, но, разумеется, я никогда не смогла бы почувствовать того же, что и ты, Саске, — невозмутимо-спокойно замечает Хината. — Забавно, что понимая это, ты пытаешься меня в чём-то убедить, — хмыкает Саске. — Разве пытаюсь? Все, что я делаю — это делюсь кое-чем о твоём брате. Ты обязан знать то, что является правдой. Только представь, что могло бы случиться, убей ты его, а не меня? Ты бы вынес эту вину на собственных плечах, как вынес ее Итачи, когда расправился с кланом? — Какая к черту разница, если он все равно мёртв?! Саске в мгновение слишком близко, и его руки импульсивно подлетают к запаху рубашки Хинаты, неосознанно стискивая грубую ткань. От бессильной злобы его пальцы чуть подрагивают, но раздражение, яростное и болезненное, на все, — на неё, на собственную жизнь, — оно растёт в Саске с новой силой. Это ощущается. — Ты мне не приятельница, даже не знакомая, — стиснув зубы, произносит Саске, едва справляясь с кипящими эмоциями внутри, усмиряя потихоньку успокаивающуюся внутри истерику. — Ненавижу тебя ровно так же, как и ненавижу Итачи. Все, что с ним связано. — Но ты сидишь здесь, и тяжело не определить, что пытаешься шпионить, перенимая чакру. Хината успевает подернуть уголком губ в невеселой усмешке, когда руки Саске бессильно обвисают, падая ей на колени. Что-то в нем все равно надламывается, не выдерживает, и хрупкое равнодушие в его голосе переливается в хриплый и сбитый шёпот. — Я ничего не понимаю, но с твоими речами легче не станет, понимаешь это?! Ты понимаешь, что он погиб, и это ничем не исправить, наивная ты и глупая девчонка? — Саске подавляет порывистый судорожный вздох, когда с силой отталкивает Хинату, прикладываясь ладонями выше груди. — Я сам не могу понять, отчего я здесь, но что самое паршивое — я не понимаю, куда идти мне теперь. — Саске… Хината поднимает взгляд. Ей не хочется видеть напротив его глаза, но она встречает его взгляд из какого-то должного уважения. «Абсурд», — проносится в ее голове. Разве должна она отдавать ему дань почтения, ему, кто убил ее? Хината бегала глазами по бледной коже лица Саске, цеплялась за мелкие трещины на его обветренных губах, за выделенные холодным лунным светом на полупрозрачной коже век голубоватые венки, за то, как на губах дрожит недосказанность тысячи слов, за то, как старательно он стискивает зубы, чтобы не сорваться в бессмысленную импульсивную истерику. Хината цепляется за что угодно, лишь бы не глядеть в его глаза, но ей не удаётся игнорировать прикованный намертво к ней потусторонне-ледяной взгляд чернеющих зрачков. С холодком по спине вспоминается былая в них пустота — сейчас же неконтролируемая болезненная печаль, разливающаяся на дне едва безумного взгляда не оставляет и намёка на ту стальную отрешённость. Это укололо куда-то в сердце тонко и пронзительно, Хината сглатывает и поджимает губы, силясь найти ответ, чтобы… успокоить Саске Учиху? Успокоить саму себя? — Скажи мне, — срывается с дрогнувших губ напротив, Саске делает паузу для того, чтобы втянуть воздух неуверенно и почти судорожно, и стискивает челюсти до побледневших желваков на скулах. — Скажи, — шепчет он, в наплыве безумия бегая глазами по ее лицу. — Почему у него не было выбора? Почему он был у каждого, у каждого вокруг, а у него — нет? Я думал, что он выбрал себе такую жизнь, и я медленно убивал себя этой мыслью, но теперь, когда я знаю проклятую правду, теперь, Хината, ответь мне, почему у него попросту не было выбора?! Он осекается, Хината не уследила за моментом, когда голос Саске сорвался на хриплый крик. Где-то вдали растревоженные птицы взлетели в мрачное ночное небо, беспокойно зашелестев крыльями. Саске отвёл взгляд в их сторону и неосмысленно наблюдал за ними застланными пеленой отчаяния и бессильной злобы глазами — Хината видела, потому что попросту не могла оторвать взгляд, как и вымолвить хотя бы звук. Что она может, кто она сейчас, чтобы говорить ему хоть что-то утешающее? Разве есть слова, которые сгладят горечь утраты? Слишком цинично думать, что да. Братские узы, разрушенные революцией. К которой ни один из них не был причастен. — Я ненавидел его все эти годы, ненавидел. — Я знаю. — Думаешь, я бы не смог простить его? Хината осеклась и застыла. Она не в силах была ответи взгляд от его глаз, холодных, железных, не смотря на их блеск — в антрацитовых зрачках застыл внимательный взгляд, что был сродни пытки. Хината узнала этот взгляд, но не сразу поняла, где встречалась с ним в последний раз. Кажется, что это было давно. — Я бы простил его. Только вот думал, что никогда и никому не нужно мое прощение. На этот раз он не кричал, и запал злости медленно тлел в его темных глазах, красивое лицо было окутано мраком изнеможения и нечеловеческой усталости. Глаза более не глядели пытливо. В прежней отрешенной пустоте вновь разливалась болезненная тоска — Саске просто грустил, бесцельно блуждая взглядом по лицу Хинаты. — Он дал тебе стимул тренироваться. Он хотел, чтобы именно ты забрал у него ненужную ему жизнь. Это было существование, Саске, а не жизнь — я ведь видела. Я видела все этапы его бессилия, сокрушения, сожаления и терзаний вины. Все видела, была рядом и терпела то, насколько больно делал он этим мне. Потому что у меня не было никого, кроме Итачи-сана. Сначала я боялась и не понимала, а потом молча помогала ему справляться с этим, просто-напросто отчитываясь ему о твоих миссиях, за которыми следила с того возраста, как ты стал шиноби конохи. Я чувствую, что сама прожила все это, хотя, не кощунство ли мне посягать на то, что понимаю, что Итачи чувствовал? Хината кисло ухмыляется, отводя взгляд от опущенных ресниц Саске. — Все, чего я хотела и хочу — помочь ему. Любой ценой. Все, что осталось от него у меня — последняя надежда, — посмотри. Она уже не глядит на Учиху, когда спускает по плечам льняную рубаху. От интимности момента пристального внимательного взгляда Саске на печать, выжженную на ее лопатках, в секунду становится дискомфортно — Хината поспешно натягивает на тело одежды, когда Саске порывисто осекает ее действие. — Стой. С секунду Хината замирает, гадая с наплывом тревожности, что заинтересовало Саске в печати на ее спине, неосознанно лелея надежды. — Эта печать… Хината, — обращается Саске, так, как не обращался никогда, торопливо откинув стальное выработанное высокомерие, — Я знаю эту печать. Хьюга порывисто поднимается на ноги, поспешно затягивая ленты нательной рубахи. Саске выпрямляется в спине, и в его сбитом на секунду взгляде вновь воцаряется железная отрешённость с тенью пассивной, разливающимся на дне взгляда покровительством — вряд ли осознанно, но этим взглядом в точности Саске повторял взгляд Итачи, своего родного брата. Хината слабо ухмыляется этому, радуясь его уверенной решимости. Это сдвинуло их с мертвой точки. Сдвинет, если постарается Саске. — Отведи меня к Итачи. Хината, без промедления, слушается.

***

— Да как… оно… — Саске негромко чертыхается, оставляя последние силы в попытке сдвинуть волун от прохода в пещеру. Высокую щель двух сводов перегораживает огромный неотесанный камень, расписанный печатями. Хината, без особого труда попадавшая внутрь последние восемь лет, используя незамысловатую технику мгновенного перемещения благодаря печати на волуне, со скептическим удивлением глядела на Саске. — Видимо, работать головой Орочимару-сама тебя не учил, — вздыхает Хината, складывая печать, и, не дожидаясь, пока Учиха проследует за ней, попадает внутрь. — Я два раза не предупреждаю, что не стоит язвить со мной, — шипит за спиной Саске, отчего Хината подавляет вялый смешок. — Не буди Сакуру. Возьми свиток в- Хината осекается, когда перед ней вырастает фигура Саске. Его глаза горят почти лихорадочным нетерпением, и злость на медлящую Хинату с каждой секундой разгорается все ярче: — Проводи. Не намереваясь спорить, Хината молча следует по коридору, ориентируясь без бъякугана и даже не на чакру — в темноте было плохо видно, но она помнила каждый поворот наизусть. Внезапно она почувствовала, как замерла позади ее плеча фигура Саске. Повернувшись к нему с немым вопросом, Хината чуть изогнула бровь на напускную воинственную уверенность за искренним сомнением и беспокойством в его глазах, глядящих как всегда прямо. — Идёшь? Саске не отвечает, в тишине слышится только его шумный выдох и скрип гэта под его весом. Хината терпеливо выжидает, пока в Саске созреет смелость. Неужели сейчас ему действительно что-то мешает? Наконец, он огибает фигуру Хинаты, проходя внутрь. Хината устало прикладывается боком о косяк двери, наблюдая за спиной Саске, неестественно вытянувшейся в струнку в момент, когда он опускается на пятки перед телом собственного брата. — Это… Саске?.. Подоспевшая Сакура бессильно роняет ладонь на плечо Хинате, инстинктивно прячась за ее спину — от кого, не уж то от бывшего сокомандника? Настолько механически, настолько забито и испуганно, что по собственной глупости она не может дать самой себе ответ. Словно бы увидев ее Саске может подорваться с места и сбежать. Глупости. Не здесь и не сейчас — она не играет никакой роли в его глазах, ему важно абсолютно иное, но отчего-то сердце стискивает с прежней привычной горечью. — Я могу отдохнуть на твоём футоне? — интересуется Хината, на что Харуно поспешно кивает, не провожая Хинату взглядом. Под звук ее удаляющихся шагов ускоряется собственное сердцебиение. Как глупо… — Сакура. — Саске-кун…? Сакура замирает, замирает ее дыхание, кажется, сердце, кровоток и явно сознание, потому как Саске давно неотрывно глядит на неё. Мрачно. С былым и донельзя привычным пренебрежением — разве можно этому радоваться, словно призраку былой беспечности дней, когда они были все вместе? «Возьми себя в руки. Нельзя так, Сакура…» — Где свиток с печатью? Без промедления, Харуно протянула Саске в руки свиток пергамента, который он тут же принялся сканировать внимательными пристальным взглядом. Томящиеся в глубине мрачного взгляда томоэ, отсвечивая едва кроваво-алым в темных глазах, завели хоровод. Сакура удержала на губах порывистый вздох. — Конечно, это та техника, — вслух прошептал Саске, продолжая глядеть в бумагу, — она. Он аккуратно подцепил шёлк ткани легкого покрывала. Сакура заметила, что Саске не глядел в лицо Итачи, к которому она слишком странно привыкла за часы, проведённые один на один с мертвецом. — Я не медик, — отчего-то в полной тишине заключает он. Сакура в миг настораживается, не поддаваясь порыву сделать шаг ближе, чтобы слушать Саске. Он обернулся для неё главным авторитетом и надеждой, кажется, она и не сомневалась, что все будет правильно, возьмись он за дело. Она так привыкла видеть в нем силу и спасение, что сейчас просто не может представить, что Учиха может не знать, как выйти из ситуации. Но он глядит хмуро, устало, прямо и точно ей в глаза, будто дожидаясь реакции. Сакура тихо сглатывает, все ещё усердно контролируя волнение под его мрачным покровительственным взглядом. — Но я знаю эту технику. Она принадлежит клану Учиха. Над ней трудились несколько поколений, но задолго до рождения моего отца, меня самого. Не знаю, откуда у Итачи этот свиток, вряд ли это объясняется чем-то. Но она необратима. — То есть… — Сакура замялась, останавливая беспорядочные и неравные движения собственных заледеневших пальцев по гладкой ткани подола косодэ. — Ничего не сделать? — Каналы чакры Итачи связаны с каналами чакры Хинаты, это работает на подобие печати призыва, но это, скорее, техника сообщения. Он передал ей всю силу, собственную чакру, погиб от полного истощения, могу предположить. В нем попросту нет более жизненной силы. Нет обратной техники, которая в силах была бы разрушить печать, но существует запретная техника, которая сможет разрушить их связь. Тогда Итачи станет приёмником чакры и ему можно будет помочь. Только Учиха сможет разрушить сообщающуюся печать. Но Итачи использовал ее намеренно на члене другого клана, видимо, предусмотрел жертвы. Поэтому разрушить технику без этих жертв будет невозможно. Эта техника использовалась только между членами клана Учиха. В ином случае… просто так разрушить ее не удастся. — Но… какая жертва? Что-то настойчивое и вкрадчиво-серьезное в глазах Саске не выдерживает, обращаясь в утомленное раздражение. — Надеюсь, ты с первого раза поймёшь. Хотя, вряд ли это обязательно, я уже решил все для себя. В Хинате вся сила Итачи — целиком и полностью. Он пожертвовал собственными глазами, чтобы применить технику на члене другого клана. Для непонятливых, Сакура: он ослеп необратимо. Эта техника не приведёт его к жизни, если у него не будет пробужден шаринган. Поэтому дальше Учих эта техника никогда не ходила, ты это понимаешь? — Понимаю, но… нельзя ведь… вернуть зрение, это ведь запретная техника сообщающейся печати, ты сам- — Ты пересадишь ему шаринган, Сакура. Пусть Хьюги мониторят его чакру — она есть, но в таких количествах, в которых ее не возможно углядеть, и лишенная динамики. Узумаки пусть займётся защитой этого места. Сакура, ты проведёшь операцию. Но не раньше, чем через три дня. — Саске, а… ты? — Сакура ступила вперёд, попадая под тусклый луч от тлеющего неяркого факела у входа, ее рука невольно дрогнула от напряжения, когда она протянула ее Саске — сама толком не понимая, отчего. — Я? Саске беззвучно усмехнулся, невесело, после чего его брови вновь чуть сдвинулись к переносице. — Ты пересадишь ему шаринган. Мой. Так тебе понятнее? Я устал разжевывать нюансы, но соврал бы, если бы сказал, что изначально надеялся на твою сообразительность. Саске устало фыркает, клоня голову, и беззлобно, впервые настолько буднично и спокойно наблюдает за зардевшейся Сакурой. Все в ее теле словно бы воспротивилось напускной сдержанности, она осела на пол напротив Учих. Заявление Саске заставило ее подавиться собственным тихим вздохом и воздухом, который она в следующую секунду вобрала судорожно, в попытке контролировать слёзы. — Может, можно ещё что-то… — Сакура, — Саске поднимается на ноги, чуть потягивая стопы и разминая шею. Он глядит снизу-вверх, и Сакура невольно, не сопротивляясь бессильному любованию, глядит на идеальное лицо, на то, как вздымается его грудь под белым хлопком рубахи, на то, как угольные, чёрные, словно бы перо ворона, волосы, растрёпанны и неухоженно топорщатся, как неаккуратно раскиданы отросшие пряди челки по его лицу, растоевоженные ветром — но он все равно красивый, красивый, невозможно-родной, болезненно-родной, но далекий. Он дальше, чем кто-либо, даже сейчас, когда в его глазах твёрдая уверенность сменяется простой человеческой усталостью. — Три дня на подготовку к операции, не хочу, чтобы была уставшая и невнимательная, и вместо глаза мне ухо отрезала, Сакура, поняла меня? Выспись, ты ужасно выглядишь. Бросив это напоследок, он скрылся в темноте коридора. Сакура подобралась и сжалась в беззвучном рыдании, обхватывая собственные предплечья неловко и зябко, стараясь подавлять громкие бесконтрольные всхлипы. Она вырежет глаза Саске Учиха. И он ослепнет навсегда. Трагичнее этого может быть лишь то, что после всего этого может решить покончить с жизнью брата. Может, и был смысл доверять словам Неджи и Хинаты об Итачи, может, он действительно не тот, как думала о нем Сакура исключительно с общепринятых фактов об этом человеке, может, он и в правду не навредил бы Саске, но… холодная и мрачная решимость в глазах младшего, вовсе несвойственная ему беспечная отрешённость с наплывом жуткой усталости — все это не сочетается в его чёрных, как уголь, бархатных, глубоких глазах. Красивых глазах. Сакура взглянет в них в последний раз, а потом лишит Саске зрения навсегда. — Ну, я неясно сказал? Сакура крупно вздрагивает, скорее, от страха и удивления, резко вздергивает лицо, влажное от собственных слез. Перед ним чуть клонит голову Саске, неслышно опустившись на землю. Саске… перед ней. — Училась же медицинским дзюцу, все должна уметь. Зачем ты разводишь из ничего панику? Извечная твоя проблема. Раздражает. Перестань рыдать. Сакура осмеливается вдохнуть впервые за период льющегося в абсолютной тишине голоса, низкого, бархатного, приглушенного, отчетливого. В глазах Саске даже не снисхождение, что-то другое, что Сакуре выявить в них не под силу, она просто замирает, старательно выискивая во взгляде бывшего сокомандника что-то привычное. Но спокойствие, густое и перекрывающее иные эмоции, то же самое раздражение — твёрдая и почти мягкая уверенность. Она почти успокаивает. Сакура забывает о том, что ещё минуту назад она сотрясалась на холодном полу в рыданиях. — Кто я такая, чтобы отговаривать тебя, — тихо произносит она, неуверенно и сипло от осевших на связки рыданий. — И отказать тебе я тоже не посмею. — Ты о моих глазах рыдаешь? — безразлично интересуется Саске, чуть копошась на грунте, устроившись по-удобнее перед Харуно и скрещивая ноги. — Я не Наруто, который будет проповедовать тебе о тяготах судьбы. Но мне хочется каким-то образом вбить в твою бестолковую голову то, что иногда нужно меньше думать о себе. — О себе? Саске, все, о чем я думаю, это… это… — Сакура давится собственным голосом, склоняя голову ниже и не удерживая всхлип. — Что с тобой будет, ты подумал? Тебя быстро поймают шиноби Конохи, а ты… — Уйду вместе с Итачи. Иного мне не предписано. Мои глаза будут со мной. И на момент Сакуре почудилась жуткая эфемерная тень мечтательности в голосе Саске. Жертвенность, которая окрыляет его — он не похож на привычного себя. — Ты понимаешь, что ты не сможешь видеть, Саске-кун? — Я отдам один глаз. Второй, вероятнее всего, просто утратит силу, вместе с этим и зрение. Сила Учиха — в глазах, но на что она мне, когда я буду до конца жизни виновен в том, что мой брат погиб, а я мог ему помочь? Ты бы поступила так же, будь на месте Итачи Наруто. Но это несравнимо с тем, что для меня значит Итачи. Это узы… ненависти. Которые связывали нас долгие восемь лет. То, во что они превращаются, мне не осознать, но я чувствую то, насколько необходимо мне пожертвовать собой. Он отрёкся от всего, чтобы сохранить мне жизнь. Чем я отплатил ему? — Саске-кун, я… — Саске-кун, Саске-кун, — мягко и едва слышно передразнил Учиха, сдвигая брови к переносице и хмуря бледный лоб, совершенно беззлобно усмехаясь. — Мне не хочется больше совершать ошибок и делать поспешных выводов, Сакура. Мой путь параллелен дороге моего брата, и он никак не пересекает Коноху. Донеси это и до Наруто. У меня нет желания объяснять это ещё одному тугому на голову сокоманднику — тебя хватает, Сакура. Умеешь панику развести. — Я хотела только встретить тебя ещё раз, — слетает с губ Сакуры. В этом момент она ощущает отчётливо и ясно — у неё нет сил держать это в себе. — Хотела понять тебя, хотела, чтобы ты дал мне шанс просто понять тебя. Хотела столько спросить у тебя, Саске-кун, столько всего… терзало меня все это время. Спросить, чтобы… — Спрашивай. Сакура поднимает глаза, поспешно утирая слезы, и растерянно вглядываясь в темные зрачки напротив. Ей почти не видно Саске в пляшущем луче тлеющего факела, но Сакура готова поклясться — его губы плотно сжаты, но в его глазах, отрешенно-спокойных, на дне его взгляда, излучающего одну лишь мужественную и воинственную уверенность, разливается эфемерное и едва согревающее тепло.