to the one that you love(d)

У Хинаты был тусклый взгляд. Наплыв в нем отрешенной тоски, какой-то тяжелой грусти — Сакура заметила сразу же. Хината не скрывала в глазах глубокой грусти, Сакура сразу поняла, что что-то произошло. — Где Наруто и Неджи? Саске тяжело выдохнул, с едва контролируемым терпением топчась позади Сакуры. Он не подступался к брату. Поэтому он просто таранил взглядом затылок Харуно — она это почти осязала. — Ещё не пришли, — откликнулась Хината, с усилием отрывая взгляд от тела Итачи, прикрытого шелком. — Но я думаю, что у нас попросту не остаётся времени. Мы не можем просто… ничего не делать с… Итачи. Он не может просто лежать здесь, — она отворачивается, медленно и как-то механически, словно бессознательно, нетвердо шагает в сторону выбоины в стене, служащей обширным стеллажом. Ее ладонь шарит по полке вслепую, на пол бесшумно падает ворох пергаментных свитков и звонко разбивается пустая склянка. Сакура вздрагивает, Хината ловит ее эмоцию и резко поворачивает голову, с некой пронзительностью и ледяной внимательностью вглядываясь в ее глаза. В ее пальцах сжато горлышко небольшой бутылки. — Сакура, протри кунаи, которые находятся в зале для тренировок. — Подожди, ты хочешь… чтобы я прооперировали Саске сейчас? — Еще есть все шансы успеть, — Саске тихо отзывается из-за спины, неопределенно обводя рукой пространство в сторону брата. — Сакура, будь готова, — также негромко рапортует он. В следующую секунду шиноби исчезает, беззвучно удаляясь по коридору в непроглядную темноту. Сакура чувствует осязаемое напряжение, весомо, густо и мерзко оседающее на плечи. Хината не спускает с неё тяжелого взгляда. Внутри болезненно жмёт грудную клетку, стискивает сердце — так больно и страшно. Сжаться бы и укрыться от ответственности, от ужаса момента, от тяжести предстоящей работы. «Ты шиноби», — шепнул ей Саске, едва наклонившись над ухом. «Ты обязана помочь» И Сакура поможет. Хината без лишних слов подготавливала место — она принесла несколько чанов с водой, на всякий случай разогретой, спирт в качестве дезинфектора и мелкие принадлежности, которые облегчат Сакуре работу, заменяя инструменты. Когда ее взгляд смягчился до ноток приглашающего, все такого же отрешенного, Сакура опустилась на пятки на татами, покрывающее пол у футона Итачи. Ее злило. Злило то, как глядит Хината, будто она не здесь и не сейчас. То, как она механически, почти рефлекторно холодно натирает кунаи. Сакура не хочет думать, в каком ключе придётся орудовать ей этими кунаями, но воображение предательски рисует ей бурую неторопливую каплю, вязко текущую по рукояти, пачкающую ее пальцы и бьющую по обонянию кислым металлом. — Ты готова? — Нет. Хинат вскидывает голову. Ее взгляд приобретает осмысленность и она чуть хмурится. — А ты была бы готова, будь ты на моем месте? Вырезала бы ему глаза, зная, что после этого он рискует истощиться и умереть? Сакура выпаливает это на одном дыхании. Сбивается порывистым вдохом сырости в легкие и так же быстро замолкает. — Знаешь, — после продолжительного молчания Хината размыкает губы, распрямляя спину. Ее руки скользят по ткани, натянутой на коленях, она берет в руки заострённый кунай и ведёт по нему сложённым вчетверо куском ткани, что пропитан спиртом. От проспиртованного воздуха Сакура украдкой стирает выступающие рефлекторно слёзы — Хинате, казалось бы, все равно. Она просто натирает кунай. — Не хочу объяснять тебе, чего стоит мне переживать это время на коленях подле трупа человека, которого я всю свою жизнь уважала, любила и оберегала. Я думала, что оберегала, — она тихо хмыкает, складывая оружие в линейку уже готовых. От отточенность ее движений Сакуре становится не по-себе. — Если ты считаешь, что я не нервничаю, Сакура, ты ошибаешься. Сильно ошибаешься. — Я не могу представить, что было бы со мной, будь на месте Итачи Саске, — тихо признаётся Сакура, всеми силами скрывая надлом в голосе. Она тянется к необработанному оружию, хочется помочь Хинате, но Хьюга решительно осекает ее движение, выставляя барьер из собственной ладони. Сакура непонимающе смаргивает. — Не представляй. То, что я смыслю в медицине — мизер. Сакура, ты боишься провести манипуляцию с глазами, а я вторые сутки выжимаю из себя чакру для того, чтобы снимать пролежни с безжизненного тела и поддерживать в нем мнимое тепло, прогревать хотя бы артерии, чтобы останавливать внутренние кровотечения и рассасывать тромбы, — знаешь, это я боюсь представить, что бы было, будь на его месте Саске, а на моем — ты. Я не говорю, что ты бы не справилась. Просто… Хината поднимает отрешенный взгляд, и сквозь пелену задумчивости глядит в лицо куноичи. Побелевшие губы на истощенном бледном лице кривятся в слабой ухмылке. — Возможно, во мне не воспитаны те качества, которые воспитаны в тебе, вот и все. Поэтому я могу позволить себе делать все это с особым… хладнокровием. Но у меня бы никогда не вышло провести операцию. А у тебя выйдет, я это знаю, Сакура. На месте Итачи все ещё Итачи. А на моем месте — я. Сакура на секунду представила, случись бы с Саске подобное. Воображение, рисующее страшные образы бледного и истощённого тела — что-то ниже грудной клетки в ней скрутилось и болезненно потянуло. Покойник Саске. Холодный, каменный, бледный. Сакура крупно вздрогнула. — Я уверена, что для Саске пройдёт все более, чем благополучно, Сакура. В голосе Хинаты не было нарочитой нежности. Он не был мягок и приветлив, не был выдрессировано-тактичен. Это была не усталость. Это была пелена тяжелого сна, сквозь которую она существовала. — Я сделаю все, что могу — вся моя энергия и чакра, этого должно хватить для жизни Итачи. — А потом… если он уйдёт, — тихо спрашивает Харуно, не силясь отвести взгляда от темной ткани, которой укрыто тело Учихи. — И ты не увидишь его больше. Как это… выдержать? — Уйдёт, — тихо хмыкает Хината. — Конечно же, он будет счастлив просто жить. Хочу, чтобы он ушёл туда, где его никто не достанет. Этой жизни слишком мало, а он и так не жил все это время. Разве жизнь — бесконечное ожидание? Разве жизнь — сражения, в которых ты не видишь романтики, а видишь способ выживания? — Ты отпустишь его? Хината глядит осознанно и внимательно, на ее холодном и спокойном лице не переливается ни одной эмоции, даже слабой тенью не проскакивает ни удивление, ни разочарование... Ничего. — Кто я такая, чтобы держать его? Я служу ему, и до конца жизни буду служить. В чем бы не заключалась моя помощь, буду помогать. Я обязана ему, и буду до смерти обязана. Пора взрослеть, а не мечтать о детях, которых у нас никогда не будет, там, куда мы никогда не попадём. Пора взрослеть. Хината поднимается, звонко падает с ее колен кунай, который она ещё не успела очистить. Бросив напоследок что-то о том, что нагреет офуро для Саске, чтобы он подготовился к операции, скрывается во мраке широкого коридора, оставляя Сакуру наедине с собственными размышлениями. Отчего-то ей ясно и очевидно, мимолетно, сквозь собственное твёрдое и неуверенное отрицание — Хината, может, и надеется. Но не верит, что им удастся вытащить Итачи. В полуживом состоянии, будто бы зачарованная, находясь в глубокой медитации, она выполняет свой долг. Потому что она не может ничего не делать с тем, что Итачи мёртв. Нет, это что-то иное, не любовь. Что-то большее, что-то более возвышенное, или же до рабских масштабов низменное — этого Сакуре не постигнуть. Она слепо и неосмысленно таранит идеально-ровно выложенные кунаи, бликующие под лучиком тлеющей свечи в чугунном подсвечнике. Пора брать себя в руки. Хината делала все с отточеным воскресшим в памяти автоматизмом: сухие травы, нагретая купель, огонь в незамысловатом водогрее, запах высушенного аира, бледно-зелёного, сухого и неприятно впивающегося в ладони. Саске поднимается на ноги, не глядя перемещаясь к проему. — Скажи, — Хината останавливается, когда нерешительный голос Саске внезапно звучит за спиной, — что будет, если он придёт в себя? Хината не поворачивается. Она подавляет почти болезненную улыбку: об этом думать отчего-то даже неприятно. От того, что вялую надежду упорно подавляет мерзкий страх. Но она останавливается, все ещё ощущая острый взгляд Саске в затылок. — Он будет зол на меня, — не думая, отвечает Хината, — ты не должен был все знать, потому что ты должен был забрать его глаза Саске молчит, Хината невольно подслушивает, как глухо звенят кунаи, изучаемые Сакурой. — Но ведь он пожертвовал ими, чтобы применить на тебе печать. Он знал, что ему не избежать наказания за технику, и что за такое он потеряет зрение. Хьюга разворачивается к Саске, начиная выискивать в его лице что-то сложнее, чем банальная хмурая готовность. Он поджимает треснувшую губу и смотрит исподлобья, а Хината немо размыкает губы. Но ничего не может сказать. Выходит, Итачи пожертвовал целью его жизни ради того, чтобы обеспечить ей защиту? — Да, — внезапно подаёт севший голос Учиха, словно бы ненароком отвечая на вопрос, возникший в отяжелевшей голове. — Возможно, ты многое делала для него. — Я заслужила меньше, чем получила. Саске глядит едва испытующе, а потом в его глазах гаснет искра — он устало и почти беззлобно ухмыляется, разворачиваясь к купальне. — Не сомневаюсь, — бросает он напоследок, скрываясь в испарениях душистой купели. Хината остаётся стоять на месте, глупо разглядывая стену напротив себя, смяв в ладонях подол длинного хаори. Самое время взять себя в руки, в стальные узды собственную тревожность и волнение, заручиться самым мужественным, что есть в хрупкой натуре и действовать — сделать все для того, чтобы надежда оправдала ожидания.

***

Первая мысль, когда о чьей-то смерти узнаёшь, она всегда одинакова. Одинакова у всех людей: «нет». Нет, нет, это не с ним. Это ложь. Это шутка. Шутка? Кто угодно, но этого не случилось бы с ним. Саске глядит в лицо Итачи, пристально, внимательно, осторожно, близко. Сколько он шёл к моменту, когда его труп окровавленным телом будет смят у его ног? Всю жизнь? Ее половину? А сейчас он перед ним — неживой, бледный, холодный. «Я не пожалею, брат» — Перестань. Сакура вздрагивает, когда Хината красноречиво глядит на ладони куноичи, зашедшиеся крупной конвульсивной дрожью. — Сакура, перестань, — едва тише произносит Хината, контролируя, чтобы Саске не заметил панический страх бывшей сокомандницы. — Все получится. — Ага, — сбивчиво и невнятно кивает она. Саске неторопливо поднимается, смотрит с секунду на обеих, а затем ложится подле Итачи, смирно вытягиваясь вдоль футона. — Принесу обезболивающее, вдруг кончится, — опускает Хината, отправляясь в покои, где хранились у Итачи на любые случаи жизни подобные медикаменты. Сакура молча и бездумно следит за ее удаляющимся шагом, но ее возвращает в реальность разгоряченная ладонь Саске, опустившаяся на ее руку. Вероятно, неосознанно. Вероятно, случайно. Сакура молча и аккуратно следит за этим жестом, переводя несмелый взгляд к лицу младшего Учихи. — Пообещай, что все получится, — тихо роняет он. — Пообещай, Сакура. — Все получится, — Сакура аккуратно кладёт ладонь поверх руки Саске, он, скорее всего, уже не ощущает. — Подожди, — он сбито выдыхает, сражаясь с неумолимой сонливостью и тяжестью собственного сознания. Снотворное начало свое действие. — Сакура… Пообещай, что… Все получится… — Я- Сакура заминается, лишь остывшим и почти грустным взглядом рассматривая расслабляющееся лицо Саске. Залом, что разглаживается в узкой линии бровей, морщинки, обрамляющие глаза, растекающиеся в ровный рельеф кожи. Заветренные бледные губы, почти безжизненно приоткрывающиеся, словно во сне. Действие снотворного подействовало как нужно в срок. Она невесомо утыкается дрогнувшими губами в бледный и холодный лоб, прикрывая веки и опаляя кожу лица Саске рваным выдохом. «Обещаю. Не бойся, Саске»

***

«Тревога первого уровня» Он слышит это запоздало, не совсем осознавая, откуда звук. Старательно пытается разлепить глаза, словно засыпанные песком, зудящие от невыносимой усталости и раздражения. Первое, что бьет в глаза — лунный свет. «Охрана… они мертвы! Черт побери, надо-…» Глаза привыкают. Саске глядит перед собой, не в силах отвести взгляда от сёдзи в собственную комнату. Покров летней ночи высвечивает каждый уголок привычного сада откуда-то из детства. Гладь пруда дрожит лишь раз, когда опадает ссохшийся листок со скривившийся ветви кустарника, разросшегося с берега. За сёдзи гаснет свет. За спиной раздаётся глухой крик. Саске ступает по темному коридору, во мраке кажущимся слишком узким. Ему так привычно здесь и отчего-то легко; поместье Учиха, дом, место, где он оставил своё сердце и жизнь. Скользнув взглядом по портрету матери с отцом, висящем на стене у сёдзи в покои Фугаку, Саске, не медля, касается ручки задвижки. Она поддаётся с легкостью — Саске тяжело вздыхает, она уже открыта. Невольно стискивая собственные ладони за спиной по детской привычке, он подавляет в себе набирающее обороты волнение. В гробовом молчании в лучах кровавой луны застыло трое: Итачи, мать и отец. Сидя на пятках и смиренно опустив головы, они ждали. Все, что было у них — выбор. Того, как принять им смерть. И Саске никогда не сомневался в том, что они выбрали принять ее с гостеприимным достоинством, улыбнувшись ей в лицо. Принять погибель со словами на губах: ты — хороший ребёнок, Итачи. Принять погибель со смиренно опушённой головой и достойно распрямленной спиной. Итачи… Саске ступает ещё несколько шагов босиком по дереву, пока не настигает хрупкую фигуру. Крупная ладонь ложится на ссутуленные плечи старшего брата. Клинок в его руках дрожит кровавыми бликами, а с губ срываются судорожные хрипы. Горькое рыдание почти наполняет Саске целиком, становится невыносимо, это раздирает перепонки, раздирает что-то внутри. Прежде, чем Саске осознаёт, насколько тихо всхлипывает Итачи, уткнувшись в сгиб локтя. — Брат, — Саске чуть разворачивает к себе фигуру тринадцатилетнего Итачи, предусмотрительно отводя клинок широкой ладонью. Сквозь пелену бессознательного отчаяния Итачи глядит на него густо-чёрными, бархатными зрачками. Глядит не так, как глядел всегда, но неизменно в его взгляде абсолютное осознание. Саске злило — он видел в этом укор в своей собственной предсказуемости. Саске всегда злило. Даже сейчас, словно Итачи мог бы догадаться, что позади него стоит его собственный брат, взрослый и серьезный. Но Итачи глядит по-другому, не смотря на то, что в глазах плещется немая покорность ситуации и полное ее осознание. Что-то отчаянно-потерянное и безнадёжно сломанное, надломленное до глубокой ветвистой трещины — это то, что рвётся изнутри. Наверное, если бы Саске взглянул в глаза Итачи тогда, восемь лет назад — все было бы иначе. Итачи нет оправдания, нет оправдания его поступку — и это то, что хотелось думать Саске. Итачи Учиха — не человек. А шиноби не плачут. Такие, как он, не имеют права испытывать чувства, сродни сожалению. Ему невозможно сострадать. Но в следующую секунду Итачи оказался смят и прижат к твёрдой груди Саске, порывисто выдыхающего ему куда-то в макушку. Саске жмурился, вбирая в легкие густой и всякий запах крови, пыли, чего-то неизменно-родного, что задержалось в волосах Итачи, чего-то домашнего. Чего-то до невозможности близкого и одновременно чужого, неприступного. Саске почти потерялся, стискивая худые плечи в отчаянных объятиях. Итачи не двигался совсем. Он попросту обмяк, выпустив из скривившихся пальцев окровавленное оружие и судорожно, сбито выдохнув в белую смятую рубашку брата. Такой хрупкий и маленький старший брат, Итачи, говорящий о ненависти, твердивший о силе, — он в руках Саске хрупкий потерянный ребёнок, неровно всхлипывающий в складки рубашки и цепляющийся за него в отчаянном поиске спасения. — Пойдём, — произносит над ухом Саске, — Итачи, прошу, давай уйдём. Давай… — Саске, — Итачи отстраняется. Его глаза сквозь наплыв отрешенной пустоты так знакомо бегают по лицу Саске. Детские его черты, вымазанные чужой кровью щеки и немного губы, запавшие глубоко посаженные глаза, — Саске тогда казался брат каким-то до нереального взрослым, но и сейчас этот ребёнок глядит на него с той негласной снисходительностью. Почти грустной, печальной серьезной снисходительностью и тоскливым, вымученным спокойствием. На его губах расцветает невеселая улыбка, и он тянет узкую ладонь, чтобы приникнуть ей ко лбу младшего брата. — Зачем ты делаешь это? Саске вздрагивает. Он задыхается. — Зачем?! Саске делает попытку вдохнуть — но не может; его горло цепко стиснуто стальной хваткой чьей-то руки. Когда ему удаётся сфокусировать взгляд, он видит перед собой лицо Итачи. Невозмутимо-спокойное, подернутое нарочитым безразличием, уставшее и сильно повзрослевшее. Саске цепляется о его руку и силится что-то сказать, но Итачи держит лишь сильнее. — Ты рискуешь жизнью, ты знаешь об этом?! Зачем тебе вдруг надо геройствовать, Саске, чтобы меня спасти?! Моя жизнь обречена, и ты знаешь. Глупый, ты глупый. Маленький. Брат. Итачи отпускает его, и Саске падает с глухим стуком на деревянный пол коридора какого-то дешевого пристанища для странствующих. Позади Итачи в немом вскрике застыл Узумаки, в наплыве выдрессированной чуть безумной воинственности окаменел напарник брата, обёрнутый в чёрный пыльник с красным орнаментом. — Спасти тебя, — отвечает Саске, наконец, откашлявшись. — Я — не жилец, меня найдут и уничтожат люди Пейна, тебя за одно, Саске, ты— — Никто! Саске вскакивает на ноги, он подрывается, будто бы болезненно подбитый в спину, он почти бросается на брата, ухватывая его воротник пальцами. — Никто не посмеет, ты понял?! Не дай мне даже думать о том, что я потеряю тебя второй раз! — Не геройствуй почем зря, Саске, — все так же спокойно отвечает Итачи. — Не хочу, чтобы ты жалел о несостоявшейся жизни. У тебя ещё есть шанс вернуться в коноху и- — Не нужна мне Коноха, — почти брезгливо выплёвывает Саске. Он ловит в глазах Итачи какой-то надлом, вновь тот самый надлом, вновь он рушит его непроницаемую маску спокойствия. Саске вновь видит в Итачи то, что тот безумно устал и хочет жить. — Саске, — шепотом зовёт Итачи. Его зрачки расширяются почти невозможно, они медленно растекаются, пока глаза его не обращаются в чернеющие дыры. — Саске, спасайся, бросай это, — шепчет он, цепляясь за Саске худыми острыми пальцами, придвигаясь к нему мертвецки-бледным лицом, от которого веет загробным холодом. Саске цепенеет, немо размыкая губы и глядя в чёрные зияющие дыры в бледно-темнеющем лице мертвеца напротив. Ему страшно, страшно до липкого пота и мурашек, до судороги. Ему жутко холодно. Он попросту замерзает. — Обещаю. Саске вздрагивает. На его плечо неловко и несмело ложится ладошка, невесомая и маленькая. Он оборачивается. Сакура позади него почти не подаёт виду, что ее смущает такой напуганный вид бывшего сокомандника, взгляд, по-детски выискивающий защиту в тепле, дрожащая нижняя губа, по которой соскальзывают к подбородку незамеченные самим Саске слёзы. — Не бойся, — одними губами шепчет она. Саске не видит Сакуру, не видит лица куноичи, не может различить ее незатейливый образ во тьме, поглотившей пространство вокруг, он только льнет к теплу, отчаянно прижимается к сгустку горячащего света. — Саске… С ее губ едва различимо слетает его имя. А после она исчезает. И ощущение ее руки на своей собственной тоже исчезает. Исчезает тепло, исчезает жар, исчезает страх. Все погружается в беспросветную бессознательность. Сакура начинает операцию.