to the one that you love(d)

— Здесь! — Наруто обернулся, импульсивно замахав в сторону задымления, густым облаком стоящим над темными кронами лиственниц. — Думаю, что Неджи ещё там… — Саске и Сакура, они вместе? — параллельно сосредоточено оценивая обстановку, сощурился Какаши. — Какаши-сенсей, я не знаю, но должны быть! Давайте поспешим, там ведь… — Хината! Хината там! — Хиаши рванул вперёд быстрее, чем его глаза оплели пульсирующие жилы, а глаза сфокусировались на сгустке чакры в окутавшей участок деревьев субстанции. — Какаши-сенсей, может, мне нужно отправиться к Сакуре? — опасливо подал голос Наруто, когда они поспевали к месту, откуда часами раннее Наруто отправился за подмогой. Хатаке коротко мотнул головой. — Если, как ты раннее сказал, она в «надёжном месте», и с Саске у них заладился разговор, — все будет в порядке, мы ещё успеем. Неджи в критическом положении, а враг, как ты раннее сказал, ещё не повержен — целесообразнее будет избавиться от него, чтобы Саске и Сакуре уже точно ничего не угрожало. Хиаши-сама сказал, что ее чакра в покое, как и чакра Саске — они действительно в безопасности. Они не так далеко отсюда, чтобы Хиаши этого не разглядел. — Какаши-сенсей, там… — чуть замялся Наруто, преодолевая диссонанс в собственной голове, — ну, там ещё один Учиха, датте байо… Но он не навредит им! — Что?... — Какаши метнул недоумевающий взгляд к Узумаки, но в этот момент трое погрузились в густую парообразную субстанцию, под которой слишком тяжело давалось двигаться и дышать. «Вот бы все было в порядке», — пронеслось в голове Наруто, когда он упустил из виду Хиаши, отправившегося к Хинате и Неджи.

***

У Неджи с детства была только одна вредная привычка — он ненавидел таскать с собой кучу ненужных ему вещей. Будь то оружие для дальнего боя, будь то свитки, которые Тентен в упор подсовывала ему вплоть до сегодняшних дней, будь то аптечка. Привыкший работать руками в ближнем бою, ничуть не пренебрегая прикосновениями, Неджи видел в этом собственную силу и спасение, умело трансформируя чакру. Мирная жизнь — другое, там прикосновения — интимность, высокая плата за доверие и его прямое воплощение, но что касается боя — Неджи всегда орудовал лишь собственными ладонями. Не стертые о грубые рукояти оружия, не сбитые на костяшках в матёрые мозоли, не оцарапанные кунаем по неловкой случайности — аккуратные руки, такие только у Хьюга, потому что они по-особому относятся к этому. Такие они были, по крайней мере — Неджи едва не безумным отчаянным взглядом разглядывает руки — сквозь месиво разодранных тканей, плавящихся в ядовитых испарениях, на них выступает кровь. Неджи впервые действительно жалеет о том, что он не брал хоть какого-то оружия. У него было лишь то, что он обязался отнести Сакуре. Но и то, кажется, у Наруто в сумке на поясе осталось. Может, оно и к лучшему было бы, если бы вместо него Неджи в Коноху отправился? Да, уже все равно, но эта мысль закрадывается в сознание, когда Неджи откровенно-трусливо прячется в отчаянной попытке перевести дух. Надо быстро думать, надо придумывать что-то, надо соображать, потому что руки, в кровь испещрённые багряными ожогами, рискуют подвести. Неджи валится на одну из высоких веток, приникая затылком к стволу дерева, и, кажется, впервые переводит дыхание, болезненно втягивая носом свежий воздух, ощущая, как остро он прокатывается по выжженной слизистой. Нет, история не имеет сослагательного наклонения. Наруто уже здесь нет. Здесь нет никого, кроме него, и это его миссия, его задача, его битва. И от этой битвы никуда не деться ему, не сбежать. Он бегло оценивает ситуацию, стараясь абстрагироваться от мысли, что изуродованные конечности действительно принадлежат ему, это действительно его руки. Действительно ли настолько постыдно жалеть о том, что никто не поможет ему, никто не поймёт, насколько болят его разодранные и плавящиеся пузырящейся кровью ладони, насколько устали ноги и насколько сильно слезятся едва видящие глаза? Но он ещё не проиграл. — Устал? Крик доносится до ушей откуда-то снизу, и звучит он едва различимо сквозь шумное тяжелое дыхание, собственное. Неджи щурится в дымку испарения, приникая ладонью к немаленькой, но не смертельной и практически ерундовой ране под правым предплечьем. Она не кровит, как это бывает от пореза или глубокой раны, как оказалось — химические ожоги болят по-другому и гораздо неприятнее. Ничего, бывало и хуже. Бывало и хуже, и эта мысль крутится в голове бесконечной каруселью, словно мантра, хотя Неджи сомневается, было ли когда-либо хуже. Он отнимает ладонь от ожога и тихонько подтягивает к груди колени, чтобы не навредить себе больше. Кажется, он уничтожил последнюю тварь, в которую видоизменился клон Узумаки. — Ты сам погубишь себя. Не пытайся сбежать более. Тебе не убежать от собственных страхов. — О чем ты?! Неджи не выдерживает, сипло вскрикивает в пустоту, на что после непродолжительного молчания до него доносится короткое: — Яда было достаточно, чтобы отравить тебя. Ты умрешь в любом случае, но погубишь себя сам. У тебя все ещё есть возможность привести меня к беглецам акацуки. Как смотришь на равноценный обмен? — Никогда, — Неджи вскакивает на ноги, срываясь вниз. Стопы обжигает выстланная густой субстанцией земля, но он срывается с места, устремляясь вперёд, — никогда, я не предатель! — Только вот жаль, что люди дождя давно прознали маршрут до убежища. Итачи недостаточно умён, чтобы придумать укрытие для Хинаты, о котором не знал бы Пейн-сама. — Значит мне придётся тебя остановить. Неджи опирается спиной о твёрдое дерево, медленно отсчитывая про себя. Так, возможно, легче сконцентрировать оставшиеся силы. Так легче будет выстоять против, если придётся сражаться. — Посмотри на себя, твои руки, в лучшем случае, не будут функционировать. В худшем — отпилят, если, конечно, спасут тебя живым. — Заткнись. Ты — отродье, и даже не имеешь чакры, ты ведь просто… пустышка, — шипит Хьюга, не силясь раскрыть глаза и постепенно ощущая окольцовывающую боль в висках от концентрации токсинов. — Что ты сделаешь Хинате? — Сначала Пейн-сама заберёт ее глаза, а потом уничтожит Итачи. Он не терпит предателей. Я оставлю тебя, мне незачем больше тратить на тебя время, Неджи-сан, твоё подсознание сделает это за меня. В момент, когда незримый в густом тумане силуэт исчезает, Неджи уже твёрдо стоит на ногах, превозмогая резь в собственных глазах. Додзюцу позволяет видеть ему чакру, но ее не чувствуется, ее попросту нет. Он абсолютно один, и никто не нападет на него — он абсолютно один в густой субстанции, обманчиво мягкой и обволакивающей. — Неджи! Окровавленные горячие руки взметнулись к голове. Нет, только не верить этому, не верить тому, что происходит. Это напоминает страшное и холодное безумие. Неджи растирает пальцами собственное лицо, сминает кожу и отвлекается на любые ощущения, но они не заглушают голоса собственного бреда затуманенного токсинами сознания. — Неджи… Хьюга отводит взгляд от густой пустоты, переводя его на приближающуюся сквозь туман фигуру. — Твои руки… Тебе больно? Неджи пусто глядит на фигуру, что на пару голов ниже его самого, он отчётливо видит перед собой распахнутые остекленевшие детские глаза, обрамлённые светлыми ресницами, слипшимися от влаги слез, его сестра нежно приникает своими детскими пальцами к тому, что осталось от собственных его рук, вопрошающий взгляд обращая к брату. — Проваливай, — шипит Неджи, отчётливо и остро ощущая то, как рушится его реальность, впуская дух сумасшествия в неконтролируемое токсичное отравление собственного разума. — Я помогу, сядь, — ее мягкие прохладные ладони аккуратно накрывают окровавленную плоть его плоской груди, уговаривая опуститься на землю. Неджи валится почти бессильно, а последнее, что видит перед тем, как закрыть глаза — ее невинное и неопороченное негативом и сложностью собственных эмоций детское лицо. Хината… так смотрит. Так открыто. Но это не она. Это не Хината. Это доходит за мгновение до того, как сознание покидает истерзанное тело, Неджи вскидывает голову, болезненно щурясь в густую пустоту, обволакивающую и отравляющую пустоту. Сил хватает на то, чтобы подняться на колени, уперев сожжённые ладони в горячащую острую землю, измазав под собой ее кровью. Сначала все двоится, а потом взгляд медленно фокусируется. Неджи приникает острым углом согнутого запястья к разгоряченной коже собственных щёк, мазнув окровавленной кожей по лицу и стирая рефлекторно застилающие обзор крупные слёзы, скользнувшие из глаз. Неужели это то, как заслуживает он погибнуть? Неужели он и в правду не убережёт… никого, ни себя, ни Хинату, ни шиноби из конохи? Отдаст свою жизнь просто так? Последние силы уходят в попытку активировать бьякуган. Неджи ощущает, как по стиснутым острой пульсацией вискам проступают жилки, а водянистые зрачки фокусирует силуэт, пропитанный живой чакрой. Он… так недалеко от него самого. Его спасут или убьют? — Господи. Сморгнув рефлекторно выступившие слёзы, Хината сощурилась, старательно вглядываясь в силуэт брата. Он становится отчетливее с каждым ее шагом. Неджи все так же нетвердо стоял на собственных коленях, опираясь о землю руками. Пленка, которой перемотаны они были едва не до локтей, пузырилась и пенилась, пропуская сквозь разодранные ошмётки алую кровь. В мгновение оказавшись подле Неджи, Хината схватила его запястье, касаясь пальцами того, что оказалось его собственной кожей. Резко вздрогнув, Хината отдёрнула ладони в страхе сделать хуже — Неджи почти отреагировал на неё, вскидывая голову и полусознательным взглядом мазнув по ее лицу. — Неджи… — на губах задержался судорожный выдох, почти в потустороннем неконтролируемом ужасе распахнулись полные отчаянных слез глаза, когда она взглянула в его отрешенное лицо. Оно мало напоминало лицо Неджи, которого Хината знает. В нем тяжело теперь разглядеть красивые уточнённые черты лица, потому как обожженная кожа искажается в уродливых узорах багровеющих ран. Мертвая и остекленевшая эмоция застыла в его глазах и на бледных и измазанных в крови губах, дрожащих в беззвучных выдохах. Не способная думать, не способная мыслить, что-то соображать — каким-то окольным путём в голову Хинате пришло тревожное и резкое: скорее вытащить. Скорее… Он изменился в лице. В момент изменился до неузнаваемого и чужого, в глазах вспыхнула безумная и дикая лихорадка, когда он в ужасе отпрянул от сестры. «Твоё сознание погубит самого себя» Неджи замер ещё в тот момент, когда она появилась — почти живая, почти реальная, почти такая же юная — такая, как в жизни, Неджи почти поверил… Это был почти ее голос… Который начал обращаться во что-то потустороннее, холодное, во что-то нездешнее и чужое — это была не Хината. Ее образ, стремительно видоизменившийся во что-то, что неподвластно было к осознанию лихорадящим разумом, он был чем-то уродливым и неживым. Неужели он действительно проиграет собственной иллюзии отравленного сознания, здесь, сейчас, не защитив себя, не защитив ее? Эта мысль, она автоматизмом, механическим повторением стучала по вискам изнутри, это была единственная мысль, — Неджи отдернул ладони, отнимая их из рук чернеющего силуэта. — Нет, — прошептал он севшим голосом, подавляя порыв надсадного кашля, клокочущего в обожженных лёгких, — нет… — Неджи, — одними губами, что едва различимы в бесформенном пятне, произносит силуэт. — Нет. Нетвердо поднимаясь на дрогнувшие под весом собственного тела ноги, Неджи принимает стойку, поднимая воспалённые глаза к подобию сестры. Его взгляд скользит по ладоням, выжженным ядовитым испарением, в ногах вспыхивает пожар тысячи впившихся игл. Спутанные в чем-то разодранном по ступням, — Неджи с безразличием сознает, что сандали давно сгорели в токсичных ядах, а его ноги стёрты в кровавое месиво. — Ты думаешь, что сейчас я поверю, — тихо хмыкает он, прежде, чем он успевает произнести последнее, он сгибается, заходясь в надсадном кашле. Приступ выбивает последние силы, когда корень языка ощущается кислым привкусом собственной крови, струей вытекшей по собственным губам. — Я не… Хината, то, что медленно трансформируется обратно, в родные черты, в знакомые и чертовски домашние черты — она молчит, мягко опускаясь рядом и роняя слёзы на окровавленную ткань того, что осталось от льняных штанов. — Все в порядке, — сквозь подавленную истерику произносит она, когда Неджи замирает, коченеет перед ней, стеклянным взглядом упираясь в ее лицо, — все хорошо, здесь Хиаши, Наруто привёл его, все в порядке, Неджи, — сквозь дрожь искривлённых губ рыдает Хината, потому что не может больше сдерживаться, потому что тот, кого любила она больше всей своей жизни погиб, потому что ее брат умирает на ее глазах, потому что она ничего не может сделать с лихорадкой его отравления и его бесповоротно сожженными ладонями и стопами, потому что ее спасли, а она спасти не сможет ни одного, ни второго. — Неджи, это действительно я, — заглянув ему в глаза, твёрдо произнесла Хината, проглатывая беззвучные слёзы и рвано выдыхая. Он в последний раз обращает взгляд потускневших глаз в лицо сестры. Его ресницы, слипшиеся от пота и крови, капающей со лба, на котором в месиво стерто былое изображение джуина, медленно опускаются вниз. В уголке глаза задрожала и скользнула вниз слеза, оставив развод на обожженной коже, вымазанной в крови. С дрогнувших губ вырывается тонкая багровая струя. Хината молча позволяет Неджи податься вперёд. Через секунду его напряжённое тело, дрогнув, расслабилось и рухнуло на ее прямые напряженные плечи. Руки аккуратно подхватили отяжелевшее бессознательное тело, устраивая Неджи удобнее, прижав его к груди, в которой безустанно колотилось сердце. Неужели все худшее теперь позади? Неужели ей удалось вовремя оказаться рядом? Хината старается не думать об этом, старается сосредоточиться на том, что ей нужно срочно искать выход из вязкого облака густой ядовитой субстанции. Болят затёкшие ноги, ноет спина, водруженный на неё Неджи, чьи руки удерживаются дрожащими руками Хинаты, переброшенные через плечи, кажется чересчур тяжёлым. Плевать. Мелочи. Это ведь мелочи для неё сейчас. Сколько же времени прошло с того момента, как он нёс ее на собственных руках до самой Конохи, ее, испещрённую ранами после сражения с Итачи? Сколько же времени прошло с тех пор, когда они с Итачи просто разговаривали? Сколько же времени прошло с тех пор, когда ее жизнь вписывалась в понятие размеренной? Мертвая надежда тяжелее любого груза. Умершая, окоченевшая глубоко в сердце — она тяжелее всего на свете, и Хината, честно, не уверена, от чего именно подкашиваются ее ноги, когда она видит перед собой фигуру отца. Ни то от того, что Неджи действительно тяжелый, ни то от того, что ее ломает обрушившимся осознанием: как же много она пережила. Как много она потеряла. Не время жалости к себе, и никогда этого времени не наступит, но Хината отчего-то точно знает теперь — шиноби тоже плачут, как плакал и Неджи, как всхлипывал в кольце ее рук, как плакал Саске, яростно стирая постыдно скользнувшие слёзы широким движением руки, как плакала Сакура, храбрая, вместе с тем отчаянно уязвимая, как Итачи уронил слезу на горячую кожу ее запястья, а потом прильнул к разгоряченным ее губам. В последний раз. Хината коротко хмыкает, невесело, отводя от лица Неджи слипшиеся в крови и пыли пряди грязных волос. Ты все ещё коришь меня за слабость, Неджи-нии-сан? Хиаши подступается к племяннику с особым трепетом, одарив Хинату хмурым и серьезным взглядом. — Ожоги, — мрачно констатирует Какаши, кивая и аккуратно невесомо ведя по ошмёткам мертвых разодранных тканей кожи, — сложно будет восстановить. Долго не сможет пользоваться ими в качестве оружия. Глядит выжидающе и хмуро на Хиаши, а тот коротко кивает, водружая со всей аккуратностью хрупкое тело на собственные плечи. Хиаши кажется гораздо больше, чем Какаши, чем сама Хината, а Неджи в его руках и того походит на ребёнка, на хрупкого и неокрепшего. Но Хината знает — он сильнейший. — Отец, — тихо подаёт голос Хината, когда они ступают по скрипучей под ногами сухими ветвями тропе в сторону Конохи. — Мне нужно так много рассказать… Хиаши не глядит на дочь. Он коротко хмыкает, устремляя усталый, но чистый от каких-либо негативных эмоций взгляд далеко перед собой. — У меня будет достаточно времени, чтобы выслушать тебя, Хината. Предлагаю начать с того, как вы оказались в этой... нелепой ситуации. — Мне надо объяснить… кто я есть на самом деле, и… — Хината заминается, украдкой разглядывая мужской профиль, освещённый проблесками между раскидистыми ветвями елей. — В первую очередь — ты моя дочь, Хината. А остальное никак не повлияет на то, как сильно я люблю тебя и горжусь тобой, кем бы ты ни была. Хинате кажется, что Хиаши улыбается. — Какаши-сенсей, — Наруто несмело поднял уставшее лицо к учителю, утирая кровоподтёк с щеки, — нам сюда. Какаши коротко кивает, оборачиваясь к главе клана Хьюга. — Хиаши-сама, — коротко откланялся Хатаке, напряжённо и внимательно глядя на мужчину, — спасибо за помощь. Если бы не вы, боюсь, мы бы ещё долго искали Сакуру и Саске. Хиаши коротко пожимает плечами, чуть крепче перехватывает тело Неджи в своих руках. Хината мельком углядывает, как кровь с рук брата мажет белоснежную рубаху отца, продолжая невесомо удерживать концентрированную чакру в ладонях над его запястьями. Перед тем, как мелькнуть в темноте в последний раз, Хината переглядывается с Наруто. Этот взгляд, почти механический, почти дежурный — он настолько привычен ей, словно бы она с Наруто с тысячу лет напарники, словно бы ее жизнь… всегда такой была. Во что же превратилась ее жизнь, как же докатилась она до того, что они с отцом несут полуживого Неджи, при этом сохраняя почти гробовое молчание уже километр? Слишком много чакры уходит на то, чтобы разглядеть тонкий ореол чакры Сакуры у убежища. Но… сил недостаточно. Остаётся гадать — в порядке ли Саске, в порядке ли Сакура, где тело Итачи… Но с этим она в лучшем случае разберётся только по приходу Наруто в деревню. Если Сакура, конечно, в порядке, и если в порядке Саске — неизвестно, что произошло с Неджи, кто-то напал на него? И если да, то где враг? Слишком много вопросов в окутанном тяжёлой усталостью сознании, они болезненно стискивают пульсирующие виски. Хината аккуратно ведёт пальцем по едва зажившей коже ладони брата, безвольно болтающейся под откинутой головой, на которой красуется разодранный в кровь джуин. Она устала, смертельно. И наконец-то она сможет отдохнуть.

***

— Здесь! — Наруто и Какаши останавливаются у огромной скалы, прежде убежища, в котором половину жизни прожила Хината с Итачи. Выжженная трава и разбитые в мелкую крошку остатки волуна, заменяющего стену, исписанного печатью. Что здесь произошло? По спине проходит острый и неприятный холодок. Скручивает где-то в районе живота, отдаваясь по всему телу тягучим бессилием и почти тошнотворным ощущением, когда сердце проваливается; Сакура появляется за россыпью осколков камня, падая на сбитые колени и опуская грязную, вымазанную в пыли голову к подбородку, не силясь оттянуть разодранное платье. Ее беззвучные рыдания сотрясают хрупкое тело, и когда Какаши подлетает к ней быстрее скорости света, Наруто все ещё продолжает стоять, словно вкопанный, на одном месте, смаргивая в пустоту и старательно анализируя обстановку, что абсолютно не поддавалось размышлению. В его голове звенящая пустота на фоне исчерпывающего глухого ужаса, там лишь два вопроса: «где Учихи» и «что здесь, в конце концов, произошло».