Paint&Spray

       С той неприятной ночи прошла неделя.        В тот же понедельник Чонгук нашел свой сотовый телефон в своём шкафчике, где обычно хранил свои тетради.        Он ни капельки не был разочарован тем, что воришка не соизволил вернуть телефон ему лично.        И нет, это были не те невероятно гладкие длинные волосы, которые Чон искал своими глазами в коридорах во время хаотических долгих перемен.        Нет, он не был причиной, по которой Чон каждый раз теперь шёл домой по короткому пути через ту самую парковку.        Абсолютно.        Возможно, Тэхён просто солгал Чонгуку, чтобы не признаваться в том, что он украл весь материал, и на самом деле он не студент Художественного института.        Парень вздохнул, почесывая волосы на затылке. Он должен был перестать думать об этом, его должны заботить другие, гораздо более важные вещи. Но есть у него одна дурацкая привычка. Состоит она в том что, он никак не может перестать прокручивать у себя в голове какие-то важные для себя моменты. И неважно хорошие они или нет. Часто моменты которые казались мне неплохими, после многоразового прокручивания становились чуть ли не позорными. Ему это жуть как не нравилось, но остановить себя не мог. Это как ковыряться в носу, почти машинально. Он прокручивал у себя в голове сцену диалога с Тэхёном и прокручивал. Вспоминал выражения его лица, как они менялись, какой у него был взгляд.

Стоп. Стоп. Стоп.

       Чонгук устало взъерошил волосы. Число студентов четвёртого курса, которые принесли свои картины в надежде получить возможность выставиться в галерее, превысило ожидаемое. Двадцать пять кандидатов на ровно шесть свободных мест на желанных кремово-белых стенах, не больше не меньше.        Следствие: профессора решили организовать бесплатную выставку, которая должна была предшествовать официальной выставке в Галерее, начало которой по плану намечалось через месяц. В течение выходных будут собираться голоса и составляться рейтинг, результаты которого определят имена шести счастливчиков. Чонгук должен быть среди них. Он должен.        Эта импровизированная выставка, подвергшаяся критике со стороны студентов-выпускников, которые немного изменили листовки, разбросанные по всей школе, как «Выставка талантливых ХУЙдожников», была открыта уже в эти выходные. Многие студенты, как и сам Чонгук, все два дня бродили по коридорам, шпионили за соперниками, а затем возвращались в центральный зал, всегда нервничали и волновались, когда видели, как посетители закидывали бумажки с номером понравившейся картины в одну из двух больших коробок.        Когда кто-то проходил мимо картины, не останавливаясь возле неё, чтобы рассмотреть, Чонгук старался оставаться позитивным и рассматривать все это как генеральную репетицию для Галереи. Было очень скучно два дня подряд стоять словно солдат возле своей картины, особенно если учесть, что его никто не заставлял, и он сам причинял эту ужасную боль своей спине. Часто когда люди произносили его имя вслух, он старался держать себя в руках, чтобы автоматически не повернутся к ним лицом.        К концу второго дня Чонгук решил, что пора уже собираться. Это были последние минуты работы «Выставки талантливых ХУЙдождников», люди медленно шагали от одной картины к другой. Оставалось ещё пятнадцать минут, и потом институт закроет свои двери, чтобы не заходили новые посетители. Осталось дождаться, пока проголосуют последние пять человек и все.        Чонгук отошёл от картины, согнул ноющие ноги и направился из выставочной зоны в столовую. Хоть он и был сыт, но в течение оставшихся пятнадцати минут решил что-то съесть, просто чтобы не выслушивать нудную лекцию своей матери из-за пропущенного ужина. Он забрал шарф и пальто из класса, где все участвующие студенты хранили свои вещи, а потом направился в сторону выставочного зала, чтобы забрать свою картину, положить ее обратно в шкаф вместе со всеми остальными работами. Парень спешил, уже дома ему нужно будет начать готовиться к завтрашнему тесту. Он знал, что эту ночь проведёт наедине с книгами.        Чонгук вернулся в зал, весь закутанный в чёрное пальто. Он подошел к одному из своих профессоров, чтобы спросить о чём-то, когда заметил группу людей, собравшихся перед его картиной. Его грудь наполнилась бы гордостью, если бы не вышеупомянутая группа людей, состоящая исключительно из одногруппниц, не хихикала противным смехом. Одна из них заметила Чона, несмотря на то, что тот стоял достаточно далеко, и тут же толкнула локтем подруг, которые тут же повернулись к нему. Чон отошёл от профессора и направился к группе, смятение нарастало с каждым его шагом. Когда он достиг их, то нервно сжал руки в кулаки.        Девушки двинулись, чтобы позволить ему пройти. Они не дыша смотрели на Чонгука, чтобы не пропустить ни одной его эмоции. Чон не сразу уловил причину столь бурного волнения: он просканировал полотно в поисках какой-нибудь детали, которую можно было бы неправильно понять, но ничего не находил.        Потом его взгляд опустился на собственную табличку с его именем, и девочки дружно расхохотались. Приклеенный прозрачным скотчем лист бумаги, очевидно, вырванный из блокнота, появился на том месте, где пять минут назад ничего не было. Взволнованный, окружённый толпой девушек, которые затаив дыхание следили за ним, Чонгук протянул руку и оторвал записку:

«ТЫ ОДИНОК. Я ОДИНОК. СОВПАДЕНИЕ?»

       На обратной стороне листа толстым красным маркером выведена буква «V».        Та же буква того же цвета, которую использовал вандал в качестве подписи.        Чонкук вдруг вспомнил ту острую линию челюсти, тот желтоватый свет фонаря, который окрашивал кожу в неестественный оттенок. Он вспомнил те выпачканные в разные цвета руки с длинными тонкими пальцами.        Чон будто вспыхнул огнём. Профессор поспешил в их сторону, чтобы устранить шум, который подняли девушки.        Чонгук хмурил брови, кончики его пальцев побелели от того, насколько крепко сжимал оскорбительный лист бумаги. Одна часть разума твердила ему, что он должен притвориться равнодушным, успокоить всех, сказав, что это, должно быть, просто недоразумение или шутка, а другая часть полностью перешла в режим ожидания и бесконечной загрузки.        Он продолжал вновь и вновь перечитывать предложения, пытаясь понять смысл написанных слов. Настолько внимательно он рассматривал этот проклятый знак «V», что казалось ещё немного, и эта буква загорится.        Что означает это чёртовое «V»? Фамилия? Имя? Может это просто безобидный рисунок ласточки?        Чонгук отказывался понимать что-либо. Это было невозможно. Немыслимо. Это должен быть какой-то код, который он не мог понять, да?        Он провел большим пальцем по ещё не до конца высохшим буквам, размазывая краску.        Чонгук шумно выдохнул, чем привлек внимание одной из девушек.        — Кто..? — начал он, лицо его приняло злобное выражение, — Кто это написал?        Хитрая улыбка, словно болезнь, казалось, заразила всех девушек. Девушка, к которой обратился Чон, странно хмыкнула:        — Все прекрасно знают, кто прячется за этим псевдонимом. — Чонгук захмурился.        Все? Кто все?        Он уже собирался задать вопросы вслух, как вдруг одна из девушек появилась из-за плеча другой, кокетливо смотря в его сторону. У неё был громкий раздражающий голосок, словно игла, пронзившая барабанную перепонку Чона.        — Вы вместе? С каких пор вы знаете друг друга? Как вы встретились? Ах, если бы я была тобой, я бы оставила все как есть и бросилась бы искать Тэхёна. А может...        Тэхён.        Так вот как его зовут.        Крикливая девушка продолжала свою речь, но Чонгук давно уже перестал слушать.        — Тэхён, — повторил Чонгук про себя, будто пробуя на вкус, вытягивая каждую букву, — Тэхён.        — Ну, — сказал он себе, — По крайней мере, кроме фоторобота, ещё смогу и имя назвать.        Где-то вдалеке послышалось, как хлопнула входная дверь, а затем донестись возмущённые голоса уборщиков. Девочки все вздрогнули перевели взгляд куда-то за спину Чона, начав издавать странные звуки. Чонгук никак не отреагировал, убежденный, что это уже очередной приступ больных куриц, но эти визги определенно начинали действовать ему на нервы.        — Привет, Чон Чонкук, четвертый курс, год две тысячи восемнадцать тире две тысячи девятнадцать.        Он не хотел оборачиваться.        ОН НЕ ХОТЕЛ ОБОРАЧИВАТЬСЯ.        Если бы это было возможно, ему бы хотелось иметь пульт дистанционного управления, чтобы нажать на кнопку «пауза». А ещё он хотел, чтобы была специальная кнопка, которая бы заставила исчезнуть эту стаю кур, стоящих вокруг.        Самым невероятным было то, что Чонгук изначально буквально почувствовал его присутствие позади себя.        Он не был привязан к нему. Еле слышимый голос доносился с большого расстояния, но Чонгук ясно услышал каждое слово. Он почувствовал сладкий запах. Он слышал каждый шаг. Слышал, как скрипят ботинки, которые промокли из-за дождя, который лил ещё с утра.        Прикрыв веки, он смог уловить звук его мирного дыхания.        Чон развернулся.        Другой мягко улыбнулся ему.        Тэхён.        Это было так, как если кто-то вытащил парня из его воспоминаний, окутанного тьмой и тайной, и заставил его упасть лицом в банку с красками. Он настолько ярким, что Чонгук задумался о том, смог бы он узнать Тэхёна, если б пересекся с ним на улице?        В данную минуту необыкновенно ярко видел пред собою его лицо: ровный овал, матовая бледность, брови, почти прямые, очень выразительные и густые; и эти глаза большие, насыщенно-зеленые, с громадными зрачками; полные, резко очерченные губы; пшенично-каштановые волосы тяжелым и небрежным узлом собраны на затылке, чуть розоватые щёки придавали глазам блеск, оставляя ощущение глубины.        Вместо джинсовой куртки на нем был удлиненный пиджак, брюки под ним были темно-коричневого цвета.        Чонкук вдруг почувствовал, что записка в его руке стала в десять раз тяжелее, он быстро засунул ее в карман.        Тэхён заметил это движение, и когда его взгляд вернулся к глазам Чонгука, они тоже стали казаться в десять раз ярче.        Смущенное и неловкое молчание одного усиливало удовлетворенное и довольное молчание другого. Царила тишина, которая была нарушена только голосом девушки, поприветствовавшей Тэхёна.        Последний взглянул на нее, окинул взглядом всю группу, а затем вернулся к Чонгуку, мысленно спрашивая: «А эти-то чего хотят?»        Чонгук сжал кулаки, так же безмолвно отвечая: «Они, как и я, хотят знать, что за выходки ты устраиваешь и почему и провоцируешь людей, которых тебе лучше оставить в покое».        Тэхён поднял руки, как тогда в первый раз, когда они встретились, чтобы показать, что он «сдаётся» и неожиданно проговаривает вслух:        — Я думал, мы закопали топор войны по обоюдному согласию в тот момент, когда ты облапал меня.        Девочки чуть не закричали. Чонгук снова вспыхнул.        Желание ударить его возросло до такой степени, что аж руки неприятно покалывало.        Он создавал трудности для всех.        — Ты.. — продолжил Тэхён, — уже уходишь?        С тем же самым воображаемым пультом дистанционного управления Чонгук отчаянно поставил режим «Без звука».        Учитель рисования смотрел на него издали, его глаза сурово хмурились за толстыми линзами очков.        Неужели он все слышал?        Он что-то написал в папке, предназначенной для подсчета голосов, а затем кивнул ему, чтобы он подошел к нему.        Этот взгляд не предвещал ничего хорошего, Чонгук это прекрасно знал.        Тэхён вдруг перестал улыбаться, он повернулся, чтобы попытаться понять, куда смотрит Чонгук с таким грустным взглядом. Чон, опустив голову, зашагал в направлении профессора, но Тэхён быстро схватился за его рукав, пытаясь удержать. Его руки были мягкие, тёплые, контрастировавшие с его ледяными. Тэхёну захотелось руками обхватить его щеки, прижать к себе. Рывком Чонгук отцепил свою руку и раздраженно посмотрел на старшего.        — Перестань. — сказал он ему сквозь зубы.        Затем он повернулся и подошёл к своему профессору, предчувствуя что-то ужасное.        — Это не есть хорошо, Чон.        Это были слова, ставшие началом конца для Чонгука.        Его профессор рисования — пожилой, немного капризный человек, который, казалось, заобожал Чона с первого дня, когда он ступил в этот Университет. Они вместе прошли в пустой кабинет, который был освещён одной лишь настольной лампой. Полутьма только ухудшила настроение Чонгуку. Двери были закрыты не полностью, лезвие яркого света пробиралось сквозь щель меж дверей, отделявших их от коридора.        Чонгук знал, что промелькнувшая тонкая тень принадлежала Тэхёну. Ким больше не пытался остановить Чонгука, как только понял, что тот имеет дело с профессором. Он просто смотрел на Чона издалека взглядом, не поддающемся расшифровке, и представлял себе разговор между ними.        Чонгук отвел взгляд от коридора. Профессор громко прочистил горло.        — Мы подсчитали голоса посетителей, Чонгук, и оказалось, что вы с другим учеником на равных заняли шестое место.        Чонгука поглотило разочарование. Он надеялся, что займёт как минимум третье место, а не последнее.        — Чонгук, ты знаешь, что я очень ценю работу, которую ты делаешь для школы. Твои работы — одни из лучших, которые я когда-либо видел за время преподавательской карьеры...        У Чонгука пересохло в горле.        — Но?        Профессор вздохнул.        — Но окончательное решение было принято смотрителем.        — Смотрителем?        — Та женщина, которая незадолго до закрытия прошла мимо твоей картины. Она из престижной академии и согласилась следить за подготовкой к зимней выставке. И, конечно же, она также ищет талантливых студентов, которым можно присудить стипендию.        Чонгук перестал дышать. Он наблюдал за тем, как застывшее в морщинах лицо профессора, казалось, смягчалось при каждом его слове. В конце концов, Чонгук был благодарен своему профессору за его смелость сказать следующую фразу, глядя прямо ему глаза:        — Видишь ли, ее вкусы немного...современные. Она сказала, что твоя техника действительно замечательная, но в ней нет «вещества».        Огромный шар страданий глухо лопнул в груди Чонгука, как только подтвердились его опасения. Разочарование смешалось с горячей кровью, растеклось по всему организму.        Желание просто запереться в комнате и задохнуться под одеялом.        Чонгук был ничем без искусства. Других страстей у него не было, других целей у него не было. Не иметь страсти значит быть не художником, а простым подражателем.        Голос Чонгука ослаб, и в глазах своего профессора он прочитал всю жалость, которую тот испытывал к нему.        — По-вашему мнению, та картина, которая обошла мою, она имеет то самое «вещество»?        Мужчина покачал головой, свет из коридора отражался в его очках.        — Ни грамма, Чон.        — Тогда почему?        Чонгук отвел взгляд к потолку и моргнул, чтобы смахнуть слезы гнева.        Он не будет плакать. Он примет поражение и будет жить дальше, как ни в чем не бывало. Он не будет плакать.        Профессор огляделся, чтобы убедиться, нет ли поблизости коллег.        — Смотритель посчитала, что определенные события, такие, как то, что только что произошло в зале, недопустимы на респектабельной выставке. Она сказала, что мы все должны радоваться тому, что в тот момент выставка подходила к завершению и народу почти не было. По её мнению, если подобное повторится в Зимней галерее, это станет причиной сплетен, что дискредитирует профессионализм Художественного института.        Парень даже не знал, как реагировать.        Это было нечестно.        Не-чест-но.        Он ничего не сделал. Глупо было отстранять его за такое. Они должны были оценить его работу. Они не могли отнять у него такую возможность из-за происшествия, за которое он не нёс ответственности.        Чонгук вдруг как-то безразлично хмыкнул. Холодная ухмылка омертвила его губы:        — Поэтому вы предпочли не рисковать, вместо того, чтобы нормально разобраться в произошедшей ситуации.        Оправдания профессора не звучали фальшиво:        — Мне так жаль, Чонгук. Я знаю, ты так усердно работал, и ты можешь быть уверен, что твой голос будет учтен. — он похлопал его по плечу. — А теперь иди, уже поздно. Я уберу твою работу.        Он вежливо отклонил предложение профессора и с поклоном удалился.        Чонгук бесшумно нёсся по всему коридору, жмурясь от внезапного света. Он прошел мимо Тэхёна, который ничего не сказал, молча последовал за ним. В зале практически никого не осталось, лишь несколько девушек все еще бросали на них нескромные взгляды, заканчивая убирать свои вещи.        Грубыми неаккуратными движениями Чонгук отстегнул полотно с цепочки, которая держалась на гвозде, а потом сорвал табличку с собственным именем. Не давая Тэхёну времени догнать его, он направился к большим комодам и небрежно сунул картину в отсек с фамилиями от «Н» до «К». Тэхён только успел приблизиться к комоду, как Чонгук уже был возле дверей.        Он ни с кем не попрощался, не стал проверять, не забыл ли что-нибудь, не удосужился открыть входную дверь как следует. В спешке он толкал и толкал дверь вперед, судорожно дёргая ручкой. Тэхён подошёл к нему со спины, положил руку на его и потянул в свою сторону, открывая дверь. Чонгук выскочил на улицу, перепрыгивая через каждые две ступеньки. Испепеляющий ноябрьский воздух не царапал. Казалось, он освобождал место для него и его растущего гнева. Он не оглядывался по сторонам, перебегая дорогу.        Он прижался к стене, выложенной грубыми кирпичами и сжал кулаки, проходясь костяшками по неровностям этого камня. Чувства бушевали в нем, он позволил себе выплакать одну-единственную слезу.        Тэхён тут же оказался за его спиной, его тёплой рука легла на спину Чону.        — Эй, ты в порядке? Что случилось?        Чонгук повернулся к нему, усталый, измученный, злой. Он вытер щеку рукавом пальто, но недостаточно быстро, чтобы Тэхён этого не заметил.        — Случилось то, что из-за твоей дурацкой детской игры я упустил свой шанс. Моя работа могла попасть на выставку...        Лицо Тэхёна вытянулось, он недоверчиво взглянул на младшего.        — Из-за меня?        Чонгук повысил голос, впиваясь ногтями в ладони.        — Все. Все они были свидетелями шоу, которое ты устроил и глупая женщина-смотритель решила, что мое искусство не стоит того риска, потому что может что-то такое же произойти на выставке. Это ведь будет позор. Я не удивлюсь, если они запретят мне участвовать и в следующем году.        Тэхён слышал биение сердца младшего.        — Это ошибка. Мы ничего не сделали. Если бы не было этих дур, никто бы ничего не заметил.        — И все же эти дуры были и все всё заметили.        Чонгук пожал плечами, чтобы укрыться от холода и немного успокоиться. Его глаза покраснели.        — Нет, это неправильно. Сейчас мы вернемся и все объясним учительскому составу, и ты увидишь, что они передумают.        — Бесполезно. Они не будут переоценивать ничего после оглашения вердикта, Тэхён.        Специально назвал его по имени, будто таким образом мог донести до него всю серьезность ситуации. Тэхён был удивлен, услышав, каким голосом было произнесено его имя. Так необычно. Он почувствовал вину, услышав в голосе младшего эхо поражения.        — Они должны выслушать нас. Это неправильно.        Чонгук горько усмехнулся.        — Видимо, они одни из тех безупречных критиков, которые без зазрения совести смело лепят твёрдую «девятку», просто потому что по какой-то причине, о которой знает только Бог, этого недостаточно, чтобы поставить «десятку». Много техники и мало «вещества».        — Что они подразумевают под «веществом»?        Этот неприятный разговор слишком затянулся по мнению Чонгука.        — Фантазия? Чувства? Талант? Хороший вопрос.        Он оторвался от стены и достал мобильник.        — Во всяком случае, я должен уже идти. Пожалуйста, не иди за мной, хорошо? Ты уже достаточно сделал.        Чонгук заставил себя посмотреть Тэхёну в глаза, чтобы убедиться, что просьба дошла до него ясно. Он ненавидел себя за свои грубые манеры, но, с другой стороны, у него были все основания злиться на него. Тэхён ничего не ответил, не кивнул.        Это была его вина. Он должен был что-то сделать.        Младший уже дошел до конца улицы, когда услышал, как старший его окликнул. Пиджак распахнулся, гладкие волосы развевались на ветру, пока он бежал. Чонгук повторял себе, что должен не останавливаться, должен продолжать свой путь.        — Чонгук, подожди!        Тэхён мчался с максимальной скоростью, пока не смог ухватиться за его плечо и оттянуть его назад, задыхаясь.        — Подожди...              Он большими глотками вдыхал морозный воздух, поднял взгляд на Чонгука, но вместо пары блестящих глаз наткнулся на потухшие, безжизненные.        Скинув руку со своего плеча, Чонгук чувствовал раздражение, но все равно стоял рядом с ним. Что-то внутри него приказывало сократить расстояние между ними, обнять Тэхёна, но Чон продолжал стоять смирно.        Тэхён выпрямился и тоном, который он использовал в детстве во время разговора с родителями, чтобы убедить их купить ему мотоцикл, начал свою речь:        — Ты не можешь просто так сдаться, Чонгук, ты заслуживаешь того, чтобы выставиться в Галерее точно так же, как те пятеро учеников. Ты должен попробовать еще раз, нарисуй что-нибудь еще, принеси им то, что они хотят от тебя, принеси им такую прекрасную работу, чтобы они никак не смогли отказаться от тебя.        — Ты не думаешь, что если бы я был способен на это, я бы уже что-нибудь предпринял бы? — безразлично ответил младший.        Чонгук посмотрел на светофор через дорогу.

Красный.

       — Мне часто говорят, что у меня есть фантазия и творческий потенциал, — начал Тэхён, задыхаясь, — Даже мой профессор рисования, тот, кто в прошлом постоянно твердил о том, что я являюсь огромной катастрофой в искусстве, что я недостаточно в этом хорош. Понимаешь?        Тэхён говорил, не замечая, столько ярости и чувств вкладывал в каждое произнесенное слово. Он знал, что, как только светофор загорится зеленым, Чонгук снова уйдет, и на этот раз Тэхёну действительно придётся отпустить его. В его глазах сверкнуло что-то такое, что Чонгук признал своим. Эта сила, это то редкое вдохновение, способное лишить кого-либо сна любого человека, чья судьба хоть немного связана с искусством.

Все ещё горел красный.

       — Твоё полотно было прекрасным. Идеальным. Не было ни единого мазка, который бы мог быть неуместен.        Тэхён был искренен. По-настоящему искренен.        — Я не думаю, что это хорошая идея. Я ценю твою попытку исправить всё, но, честно говоря, я уже принял решение.

Жёлтый.

       — Притормози, светофор, притормози, — взмолился Тэхён.        — Галерея открыта для всех. Нет дискриминации по темам и материалам, даже сотрудничество между студентами приветствуется, хотя и очень редко. Если хочешь, мы можем...        Чонгук молчал, наблюдая, как машины замедляются перед пешеходным переходом. Несколько секунд, и он станет зеленым.        Старший хотел сказать ещё что-то, но Чонгуку пришлось заткнуть его. Чон начал понимать, к чему старший клонит. Эта жестокость, в которой он обвинял себя в ту ночь их первой встречи на прошлой неделе, вернулась, когда он бросил суровый взгляд на эти пламенные глаза напротив.        — Нет, Тэхён. Я не хочу ничего переделывать, я не хочу тратить больше времени, продолжая обманывать себя, что смогу принять участие в галерее. Твой стиль не может быть совмещен с моим стилем. Наши руки не смогут работать над одной картиной. Я рисую по старым традициям, в то время как ты выполняешь работы в современном стиле. Мы разные. Мы просто допустили большую ошибку, вмешиваясь в работы друг друга, чтобы попытаться исправить друг друга.        Машины затормозили.

Зелёный.