Якорь

                   Три недели в Хогвартсе для Тома Реддла промчались как один длинный, тщательно спланированный день.       Слизеринцы привыкли к его спокойной манере говорить и безупречным ответам. Кто-то смотрел на него с восхищением, а некоторые и с опаской. На занятиях Том неизменно оказывался в числе лучших, после первой недели совместных занятий это уже никого не удивляло. Кроме Гермионы Грейнджер. Она не просто не восхищалась — она пыталась оспорить каждую его победу.              Их противостояние стало легендой седьмого курса.       Практически каждое занятие не могло пройти без спора со стороны двух студентов, которые после занятий оба пропадали в библиотеке, пытаясь перегнать друг друга в знаниях для будущих споров. Бывали случаи, о которых потом шли разговоры среди однокурсников, которые давно заметили интеллектуальное напряжение между ними двумя.       Так, например, на Защите от Тёмных Искусств, когда Том парировал её сложнейший невербальный «Экспеллиармус» движением, напоминавшим взмах крыла хищной птицы. Он обезоружил контратакой, и Гермиона, стиснув зубы, заставила себя кивнуть.              Или случай на Трансфигурации, когда Гермиона сумела превратить жабу в изысканный резной шкафчик из красного дерева. И после этого Том с едва заметной усмешкой трансфигурировал соседнюю жабу в миниатюрную копию библиотеки Хогвартса, с движущимися по полкам книжными фолиантами. Увидев это, всегда строгая Профессор МакГонагалл не смогла скрыть мимолётного всплеска восхищения, а после начислила Слизерину дополнительные баллы. Гермиона сжала палочку так, что костяшки побелели, а внутри бушевала знакомая смесь ярости и любопытства. Откуда он это знал? Программа Ильверморни не могла быть настолько совершеннее Хогвартса. Не могла!              Именно это невольное восхищение и жажда понять источник его силы разъедало её гордость сильнее всего. Хотелось понять, откуда он столько всего знает в их возрасте. Он был вызовом, головоломкой, которую её пытливый ум отчаянно пытался решить. Он заставлял её копать глубже, читать запоем те самые книги из запретного отдела, на которые она выпрашивала разрешение у профессора МакГонагалл под предлогом подготовки к Ж.А.Б.А.              Гермиона слушала каждое его слово на лекциях, следила за каждым движением на занятиях. Она безудержно пыталась найти изъян и слабину за этой маской идеальности. Должно же было быть хоть что-то, чего не знал или не умел чертов Реддл.       Том же со скрытым интересом наблюдал за её безуспешными попытками вычислить его слабую сторону. Если бы это был некто другой, он, скорее всего, был бы раздражен. Но пытливость Гермионы, её упорство и способность вставать после каждого интеллектуального нокаута было для него необычным. К тому же вызывало в нём некое восхищение, впервые столкнувшись с подобным. Обычно все восхищались, пытались добиться расположения или влюблённо вздыхали, Грейнджер же пыталась одолеть его. Не произвести впечатление и заинтересовать, а уничтожить и встать выше его возможностей. Делала такое, что делал и он много лет с чистокровными слизеринцами. Выбивал себе пьедестал.               В его мире предсказуемых слизеринских льстецов и ограниченных гриффиндорских задир для него Гермиона Грейнджер была аномалией. И аномалии Том Реддл либо уничтожал, либо подчинял. Пока он решал, к какому методу прибегнуть, наблюдение доставляло ему своеобразное удовольствие.              На периферии этого напряжённого дуэта, почти незаметно, существовал ещё один наблюдатель.       Теодор Нотт.       Спокойный, молчаливый, с лицом, отражавшим лишь вежливую отстранённость, он, тем не менее, мало что упускал. Его брови иногда чуть сдвигались, когда Том Реддл отвечал на вопрос профессора Флитвика о древних рунических охранных заклятиях кабинета директора так, будто сам их наносил. Или, когда на первом же практическом занятии по ориентации в замке для новичков (которое Том, как ученик по обмену, формально должен был посетить) Реддл уверенно повёл заблудившуюся группу слизеринских первокурсников через самую запутанную часть подземелий прямо к гостиной Слизерина кратчайшим путём, минуя двигающиеся лестницы.              «Слишком уверенно для нового студента», — подумал Теодор, видя, как Реддл без вопросов находил пути куда угодно в замке, будто учился здесь с первого курса.       Теодор совсем не догадывался о причине таких расхождений в поведении Тома. Как и ничего не знал о его деде. Отец редко рассказывал ему о школьных годах и тем более об однокурсниках. Но подобное непонимание раздражало его аналитический ум.       Как Том Реддл, выросший в США и учившийся в Ильверморни, знал о спрятанной за гобеленом с троллями потайной лестнице на третий этаж? Как он с первого раза угадывал капризы переменных лестниц? Его авторитет среди слизеринцев рос не по дням, а по часам за счёт этой самой неоспоримой компетентности, холодного обаяния ума и странной, почти гипнотической уверенности.              Теодор видел, как Дафна ловила каждое его слово, как Блейз старался перещеголять других в остроумии рядом с ним, как даже задиристый Драко невольно притихал, когда Том начинал говорить. Это было не просто уважение к новому лидеру. Это было что-то вроде преклонения перед воплощённым идеалом Слизерина. И это «что-то» Теодор не мог объяснить, но чувствовал инстинктом, заставлявшим его вести тихие, скрупулёзные мысленные заметки о «феномене Реддла», анализируя каждый момент в новом загадочном студенте. Наблюдение стало привычкой, попыткой разгадать личность, которая будто не имела изъянов и потому казалась искусственной. Слишком идеальной, чтоб быть настоящей.              И вот теперь, спустя три недели этой напряжённой интеллектуальной войны и тихого наблюдения, класс зельеварения утопал в полумраке, нарушаемом лишь дрожащим светом факелов, вбитых в сырые каменные стены. Воздух был густ от аромата сушёной белладонны и эфирных масел, смешивающихся с едким дымом, который вился над котлами. Профессор Слизнорт, в своём профессорском костюме цвета молочного шоколада, расхаживал между рядами, поправляя студентов с отеческой снисходительностью, которая всегда граничила с театральностью.              — Две капли сока мандрагоры после закипания, мисс Браун, а не до! — он покачал головой, наблюдая, как Лаванда, покраснев, вытирала фиолетовые брызги с мантии. — Иначе получите не эликсир ясности, а зелье для роста волос на языке!              — Может, тогда Гермиона перестанет читать нам лекции о гигиене? — Рон громко фыркнул.              — Рональд Уизли, если бы ты читал хоть что-то, кроме меню в «Трёх мётлах», — Гермиона, не отрываясь от своей работы, бросила в котёл щепотку толчёного алмаза, — то знал бы, что волосы на языке — меньшее из зол при неправильной варке!              Её руки двигались быстро, почти яростно: отмеряли, смешивали и размешивали. Но сегодня что-то было не так. Зелье, которое должно было переливаться серебристыми бликами, мутнело, будто отражая её настроение.       Причина стояла в трёх шагах, у соседнего стола, где Реддл, склонившись над котлом, методично добавлял ингредиенты. Его движения были плавными, без лишней суеты или дерганности. За его спиной Теодор , казалось, был погружён в приготовление своего зелья, но, если лучше приглядеться, то можно было бы заметить, что он следил за каждым действием Тома.              — Восхитительно, мистер Реддл! — Слизнорт замер у его стола, раздувая ноздри, будто нюхал редкое вино. — Точность пропорций, блестящие знания… Прямо как у вашего деда, Тома Марволо Реддла! Да-да, — он подмигнул, словно делился тайной, — я учил его в сороковых. Талант, я вам скажу, передается по наследству!              Том слегка наклонил голову, принимая комплимент и делая милую физиономию скромного ученика, который будто не ожидал, что его зелье похвалят. Это вызвало у Гермионы лишь раздражение от его двуличности, уж явно он был прекрасно осведомлён своим успехом, все три недели только и делал, что вставлял ей палки в колёса на учебе, постоянно кичась своими знаниями и попытками, к слову успешными, выделиться как один из лучших студентов потока.              — Благодарю, профессор. Хотя, думаю, гены всё же не главное. Главными всегда будут знания и умения, — его взгляд скользнул к Гермионе. Она вцепилась в ступку, дробя корень мандрагоры так, будто это череп врага.              — О, не скромничайте! — Слизнорт хлопнул его по плечу, чуть не сбив с ног. — Такие, как вы, рождаются раз в столетие. Непременно присоединяйтесь к моему Клубу Слизней! Мы оценим…              — Профессор! — Гермиона не выдержала. Её голос дрожал, как натянутая струна. — Вы упомянули, что при убывающей луне нужно уменьшить дозу лунного камня. Но в «Трактате алхимических циклов» сказано…              — Теории, дорогая, теории! — Слизнорт махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Вам стоит понимать, что куда важнее создать не правильное зелье, а идеальное. Прямо как у Тома, который не побоялся слегка отойти от текста учебника.              Слизеринцы захихикали. Драко Малфой, сидевший за соседним столом, бросил в её сторону смятый пергамент.              — Может, грязнокровкам просто не стоит варить зелья?              Том, не меняя выражения, поднял палочку. Пергамент вспыхнул и рассыпался пеплом, прежде чем долетел до Гермионы.              — Мешает сконцентрироваться, — произнёс он ровно, но в глазах мелькнуло что-то острое.       Гермиона удивлённо приподняла бровь, а позже вернулась к зелью. Сделала то же, что и Реддл ранее. Её зелье, бурлящее минуту назад, внезапно успокоилось, обретая тот самый необходимый серебристый оттенок. Она посмотрела на Тома, но тот уже отвернулся, добавляя в котёл последнюю каплю фениксовой слезы.              — Видите, мисс Грейнджер? — Слизнорт улыбнулся, будто демонстрируя щенка на выставке. — Иногда стоит прислушаться к тем, кто рождён для величия и обладает даром к тому, чтобы улучшать старые теории.              Гермиона стиснула губы. Она ненавидела его снисходительность. Ненавидела Тома за его холодное совершенство. Но больше всего ненавидела себя за то, что в глубине души восхищалась тем, как его зелье сияло, словно звёздная пыль, и за тот миг необъяснимой помощи, который оставил горький привкус замешательства.              — Великолепно! — Слизнорт объявил, когда Том перелил готовый эликсир в склянку. — Слизерин плюс пятьдесят очков! Можете забрать себе, мой мальчик, как награда за идеальный результат. А вы, мисс Браун… — он бросил взгляд на её котёл, где вместо серебра были лишь мутные оттенки, — …старайтесь. Урок окончен, можете идти.                    Гермиона вышла в коридор, где Рон и Лаванда, сплетённые в поцелуе, заблокировали дверь. Обойдя их, Гермиона вдохнула холодный воздух подземелья. Где-то позади раздался мягкий шаг, который она прекрасно знала, кому они принадлежат после трёх недель совместных времяпрепровождений в библиотеке. Ну как сказать совместных. Сидели и учились они за разными столами, но каждый раз одновременно. Гермиона даже начинала думать, что он специально приходит с ней в одно время и садится где-то поблизости, чтобы насолить ей. Но это было абсурдом, по её мнению, и она эту мысль отмахнула уже спустя первую неделю таких вечеров.              — Ты ошиблась в порядке ингредиентов, — сказал Том, проходя мимо и искоса смотря на неё. — Но довольно быстро поняла ошибку.              Он исчез за поворотом, оставив её с мыслями, которые жгли сильнее любого зелья. Достойно? От него это прозвучало почти как комплимент. Почти.              Теодор, выходя из класса со всеми слизеринцами, продолжал размышлять о феномене Тома Реддла, пытаясь разгадать его тайну. Однако ответов по-прежнему не было. Была только тень идеального нового студента, становившаяся длиннее с каждым днём, и чувство, что за безупречным фасадом скрывается что-то, требующее изучения.

…

      Над гриффиндорским столом висел смех, перекрывавший даже звон столовых приборов о фарфор тарелок. Симус, размахивая вилкой как дирижёрской палочкой, передразнивал профессора Трелони.              — «Твоя аура, дорогой, цвета запёкшейся крови!» — он закатил глаза, тыча в Дина Томаса, который давился от смеха, поперхнувшись апельсиновым соком.              — Лучше бы она сказала про ауру слизеринской слизи, — Дин вытер рукавом рот, кивая на соседний стол, где Драко с надменностью накладывал себе обед в тарелку.              Рядом Гарри, склонившись к Джинни, тихо комментировал новый номер «Ежедневного пророка». Джинни, волосы которой собраны в небрежный хвост, смеялась, подперев ладонью подбородок. Её звонкий смех заставлял Гарри улыбаться шире обычного.              — Ты видел, как Маклагген вчера упал с метлы? — Джинни незаметно кивнула на однокурсника в стороне, — Как горный тролль в балете.              Сидя напротив них, Гермиона размазывала варенье по тосту. Но всё её внимание был не на еде. Она даже не заметила, как липкая клубника капает на стол. Её взгляд скользнул к дальнему концу стола, где Рон, обняв Лаванду, кормил её кусочком блина. Лаванда, щебеча о «знаке Венеры в третьем доме», притворно ахала, ловя еду губами.              «Как они могут так публично?» —её пальцы сильнее сжали тост, когда Лаванда засмеялась, запрокинув голову на плечо Рона.              — Эй, Гермиона, — Парвати толкнула её локтем, указывая на её тарелку. — Ты превратила тост в кашу.              — Я думала о тесте по ЗОТИ, — солгала Гермиона, смахивая крошки с собственной формы и вздыхая из-за грязи.              — Ага, конечно, — Парвати подмигнула, бросив взгляд на слизеринский стол. — Если бы я изучала кого-то так же усердно, как ты учебники…              Гермиона не ответила. Её взгляд самовольно потянулся к Реддлу, но она резко отвернулась, доставая книгу из сумки. Есть совсем не хотелось.                     За слизеринским столом царила атмосфера холодного величия. Том сидел между Малфоем и Забини и слушал, как они насмехаются над статьёй о новых правах маглорождённых.              — «Равенство через квоты» — это как пытаться приручить гиппогрифа цветочными венками, — Блейз перевернул газету, показывая фото митинга у Министерства.              — Гиппогрифы хотя бы благородны, — прошипел Драко, развалился на скамье. — А грязнокровки… — он кивнул в сторону Гермионы, — только и умеют, что лезть в чужие миры с криками о справедливости.              Том медленно поднял глаза. Гермиона за гриффиндорским столом что-то яростно писала на полях книги, её брови сведены в резкую черту. Рядом с ней Парвати что-то шептала на ухо Джинни, а та, хихикая, бросала бумажные шарики в задумчивого Невилла.              «Она ненавидит беспорядок, — подумал Том. — Но её мир полон хаоса. Интересно, почему такое противоречие?»              — Реддл, ты с нами? — Блейз щёлкнул пальцами перед его лицом. — Теодор спрашивает, пойдёшь ли ты на вечеринку Слизнорта.              — О, несомненно. Я не могу пропустить столь знаменательный вечер, — Том отпил чай, не отводя взгляда от Гермионы. Она вдруг вскочила, опрокинув кувшин с соком, и яростно вытирала мантию салфеткой.              «Странно. Её гнев не был слепым. Он был направлен на что-то определённое. Но на что?»       Размышления над действиями Грейнджер для Тома стало уже привычкой. За практически месяц учёбы не было ни дня, когда он её не анализировал. Он пытался раскусить её, но она не была до конца ему понятна, а Тому всегда нравилось покорять неизведанное и подчинять себе.              — Смотри-ка, кто засматривается на грязнокровку, — Пэнси фыркнула, следуя за его взглядом. Том повернул голову, его глаза опасно сузились, будто у змеи перед броском.              — Я засматриваюсь на то, какая глупость разлита в этом зале. И ты, Пэнси, являешься на данный момент её главным источником. — Пэнси покраснела от слов Тома и стушевалась под его тяжёлым взглядом, быстро отвернувшись к Теодору.              За столом Когтеврана Луна Лавгуд, украсившая волосы живыми стрекозами, обсуждала с Энтони Голдстейном теорию о том, что призраки — это «застрявшие во времени эмоции».              — Представь, — её голос звенел, как колокольчик, — что гнев Плаксы Миртл — это отдельная сущность. Она могла бы танцевать фламенко в виде огненного шара!              Энтони, поперхнувшись чаем, закашлял, а за соседним столом пуффендуйцы, услышав это, начали пародировать Луну, размахивая салфетками как крыльями.              — Хватит! — староста Пуффендуя Эрни Макмиллан, сидя с группой шестикурсников, бросил в них булочкой. — Уважайте чужие теории. Даже если они… своеобразные.                     Том наблюдал за событиями в Большом зале, его пальцы машинально выводили на скатерти узоры. Три недели в этом времени показали ему больше, чем годы в прошлом. Чистокровные слизеринцы, с их напускным превосходством, оказались пустышками рядом с теми, кого они презирали.              «Грейнджер… — он мысленно перебирал её поступки: как она исправила Слизнорта на лекции о свойствах змеиной шкурки, как на ЗОТИ едва не снесла ему бровь невербальным «Редукто», как её эссе о защитных рунах цитировали даже слизеринские младшекурники. — Она борется не за признание, а за саму суть знаний. Чистокровные же… — его взгляд скользнул по Гойлу, который пытался закинуть виноград в рот Крэббу, — …не понимают важность знаний и силы. Надеются лишь на свою кровь и связи родителей».              Он вспомнил, как на прошлой неделе подслушал, как Гермиона спорила с Маклаггеном о правах домовых эльфов. Её голос дрожал не от страха, а от ярости, и карие глаза горели так, словно могли сжечь каждого, кто посмеет опровергнуть её доводы.       «Она не боится быть неудобной. Не то что эти…»              — Реддл, — Драко фыркнул и кивнул ножом в сторону гриффиндорского стола. — Если она тебя так заинтересовала, можешь у неё самой спросить, как это — быть грязнокровкой и при этом смотреть на всех свысока.              Том слегка усмехнулся уголком губ.       — Очень остроумно, Драко, — сказал он спокойно, поднимаясь и поправляя мантию. — Обязательно возьму на заметку.       Он вышел из Большого зала, чувствуя спиной приглушённые шепотки и любопытные взгляды. Остаток обеда Том провёл в пустом классе астрономии на верхних этажах. Здесь было тихо и пыльно. Идеально, чтобы никто его не потревожил.       Том встал у высокого окна и медленно провёл пальцем по стеклу, оставляя в тонком слое пыли аккуратные формулы временных аномалий. Все эти недели его не оставляли одни и те же вопросы, которые въедливо грызли изнутри.       Почему он оказался именно здесь, в тысяча девятьсот девяносто седьмом? Сможет ли он когда-нибудь вернуться обратно в своё время? И главное — из-за чего ритуал на создание крестража сорвался и вместо бессмертия забросил его на пятьдесят лет вперёд?       Он честно перерыл все книги, какие только смог найти, перечитал старые записи об экспериментах с временем и известные случаи аномалий. Но ответов так и не было. Ни на один вопрос.