Якорь

                    Гермиона сидела в библиотеке Хогвартса, уткнувшись в книгу с потёртым зелёным переплётом. Название золотыми буквами едва читалось: «Салазар Слизерин: мифы и кровь».       Первые главы книги были пусты — восхваления основателя, уже известные ей факты о строительстве Хогвартса, а также банальные цитаты о важности «чистоты магии». Она листала страницы с нарастающим раздражением, пока не наткнулась на главу «Змееусты: дар или проклятие?». Шрифт здесь стал угловатым и скачущим неровно по строчке, будто автор боялся собственных слов.              «Говорят, лишь истинный наследник Слизерина способен понимать язык змей без заклинаний. Этот дар не изучается, невозможно самостоятельно ему научиться, также он не наследуется через кровь случайно. Он пробуждается лишь в том, кого избрал сам Салазар».              Гермиона провела пальцем по строке, а после потянулась к фолианту с вытесненным на обложке серебряным змеем под названием «Тайные общества Хогвартса».       Страницы раскрылись на главе о «Наследниках Слизерина». Последняя запись датировалась 1703 годом: «Корвин Лейн исчез после попытки открыть Тайную Комнату. Следов не найдено».       Следующая иллюстрация в книге о наследниках заставила её замереть. Салазар Слизерин, изображённый в полный рост, держал посох, обвитый змеёй. Его тёмные и холодные глаза словно смотрели прямо на неё.       Гермиона уже видела эти глаза.       Каждый раз, когда Реддл бросал на неё взгляд поверх книги, будто оценивая, достойна ли она его внимания. Тот же расчёт, та же уверенность, что мир должен склониться перед его волей.       Она резко откинулась на спинку стула. Недалеко от неё скрипело перо, кто-то из студентов Когтеврана делал домашнее задание. Но здесь, в её углу, время словно застыло, зачарованное тяжестью открытий.              Гермиона сжала край стола до побеления костяшек. Это не могло быть правдой. Наследники Слизерина — миф, пугалка для первокурсников. Но тогда, почему змеи в террариуме Хагрида впадали в оцепенение, едва он приближался?       Том Реддл не просто талантливый студент. Он… избранный. Проклятие или благословение Слизерина — точного ответа она не знала. Но это объясняло всё: его презрение к тем, кто не дотягивает, его тягу к выходящей за рамки курса учёбе, и к его умению влиять на других без слов.       Собрав книги, она бросила взгляд на портрет Слизерина у выхода. Художник изобразил его с полуулыбкой, будто основатель знал, что однажды кто-то раскроет его секрет.              И что теперь делать с полученными знаниями? Но в глубине души уже змеился и другой вопрос. Тот, что заставлял сердце биться чаще. Если он и вправду наследник Слизерина, то что ещё он может?              Гермиона хотела выяснить ответ на этот вопрос.       

…

      Последний фолиант захлопнулся с глухим стуком, подняв облако пыли, которое закружилось в свете масляной лампы. Библиотека была пуста, кроме призрака Пивса, насвистывавшего в дальнем углу похабные песенки.       Том откинулся на спинку стула, стиснув виски пальцами. «Теория временных парадоксов», «Хрономагия: мифы и реальность», «Песочные часы Судьбы» — всё это оказалось словоблудием, ничего нового он не узнал из них. Ни формул, ни ритуалов, ни намёка на то, как обуздать время. Только бесконечные рассуждения о «необратимости потока» и «этике вмешательства». Слабость, прикрытая философией.              Он погасил лампу резким движением, погрузив запретную секцию в темноту. В запретную секцию библиотеки Хогвартса он имел допуск, благодаря связи с Слизнортом, который только и был рад выписать ему разрешение, думая, что оно ему нужно для академических целей, а не личных.       Позже он добрался по пустым коридорам Хогвартса до нижнего этажа своего факультета. Коридор был погружён в тишину, нарушаемую лишь храпом Гойла за стеной.       Том прошёл к своей кровати, не зажигая света. В комнате общежития мальчиков Слизерина слишком сильно пахло лавандой и мылом. Видимо, эльфы перестарались с уборкой. Нотт спал, уткнувшись лицом в подушку, а Забини бормотал что-то во сне о квиддиче.       Том разделся механически, складывая мантию с безупречной аккуратностью. Простыни холодно прилипли к коже, но он не дрогнул. Закрыл глаза, пытаясь вычеркнуть из памяти сегодняшние неудачи.              Самым роковым событием в его жизни он считал ту самую проклятую ночь. Двадцать пятого августа сорокового года, когда в Лондоне в разгар Второй мировой войны началась непрекращающаяся бомбёжка.       Они называли это Блиц, будто это была какая-то игра, а не катастрофа, несущая смерть всем, кому не повезло быть в неподходящем месте и в неудачное время. Звук сирен прорезал ночь, где-то вдали грохотало, и земля содрогалась от ударов бомб. Миссис Коул, директриса его дрянного приюта, ворвалась в спальню, её лицо, всегда строгое и хмурое, сейчас было искажено ужасом.              — В подвал! Все в подвал! — голос женщины сорвался на визг.              Толпа детей, плачущих, спотыкающихся, хлынула по лестнице. Тома оттолкнули к стене, но он не упал, сохраняя равновесие.       Оглушительный грохот приближался с неумолимой скоростью. Стекла в окнах задрожали, и тогда он почувствовал это — волну жара, ползущую под кожей.              — Том, иди! — Миссис Коул схватила его за рукав, но он вырвался.       Он никуда не бежал, будто его приклеили к полу. Стоял и смотрел немигающим взглядом на то, как первая бомба ударила в соседний дом. Огненный шар поднялся к небу, и время словно замедлилось.       Стена пламени, надвигавшаяся на приют, внезапно раздвоилась, обтекая здание, как река камень. Том не шевелился, его ладони горели, а в груди бушевало что-то чужое, древнее, вырывавшееся наружу с криком, который никто не услышал — звук поглотил взрыв.              Когда дым рассеялся, приют стоял невредим. Мертвенно-бледная миссис Коул смотрела на него, крестясь дрожащей рукой:              — Дьявол… Ты дьявол!              Том резко проснулся, впиваясь пальцами в матрас. Сердце колотилось как тогда, в том самом ненавистном приюте, но вокруг была лишь тишина.       Забини всё ещё посапывал, перевернувшись на спину. Теодор мирно сопел в свою подушку, а Драко, всегда выглядевший как пуп земли, свернулся будто эмбрион на своей кровати, поджав к груди острые колени. Никто не увидел его минутной слабости.              Том принял сидячее положение на кровати, вытирая холодный пот со лба. Во сне не было смерти. Был только страх в глазах миссис Коул. Страх, который преследовал его потом во взглядах воспитателей, детей приюта, и даже однокурсников. Ужас в глазах других людей, который он научился превращать во власть. Но это не избавило от другого давления, что грыз изнутри. Страха исчезнуть, как исчезли те, кто стоял слишком близко к огню.              Он подошёл к окну, всматриваясь в пейзаж за ним. Чёрное озеро мерцало, скрывая свои тайны. Том думал о том, как он хотел разгадать загадки бессмертия и времени, но изучаемые им книги оказались бесполезны.       Значит, нужно искать путь в другом. В крови, что текла в его жилах — крови Слизерина. Тень улыбки тронула его губы. Страх можно сжечь, как и всё остальное.       Том вернулся в кровать, закрыв глаза. На этот раз сны не пришли.

…

      Письмо приземлилось на край тарелки с едва слышным шорохом совиных крыльев. Восковая печать с гербом Ноттов — скрещённые кинжалы под короной змеи — раскололась пополам под ножом Теодора. Отцовский почерк, угловатый и безжалостный, заполнил пергамент:              «Сын, твой интерес к Тому Реддлу не лишён оснований. Его дед, Том Марволо Реддл, был моим собратом по оружию в рядах Вальпургиевых рыцарей, которых он основал в школьные годы. Осенью 1944 года, на седьмом курсе, он исчез. Не бежал и не погиб. Он испарился, как дым от погасшего пламени. Кровь Основателя текла в его жилах через семью Гонтов, и он видел себя избранным, призванным очистить Хогвартс от скверны. Но что-то пошло не так. После смерти Миртл Уоррен, которую Министерство списало на василиска, он просто исчез. Если он и вправду его внук, то лучше держись от него подальше. Не совершай тех же ошибок, как и я в молодости, сын.».              Пергамент хрустел в пальцах, когда Нотт сжал края бумаги и убрал письмо в карман своей мантии.       Теодор поднял взгляд, медленно впитывая каждую деталь вокруг. Он сразу же нашёл виновника своих переживаний.       Наследник Слизерина и потомок Гонтов.       Рядом с ним восседали слизеринцы: Малфой, выпрямивший спину в тщетной попытке казаться выше; Дафна, чьи пальцы нервно теребили жемчужное ожерелье; и даже Забини, обычно циничный, слушал, не перебивая.              — …парселтанг является не просто языком, — голос Тома плыл над звоном посуды, гипнотизируя своих слушателей. — Это ключ к двери, которую Салазар запер, но не уничтожил, — его пальцы провели по краю книги. — Мы все – его наследники. Но лишь избранные достойны ключа.              Стол взорвался шёпотом. «Он точно наследник», «Он разговаривает со змеями, как это делал Салазар Слизерин!».       Теодор откусил кусок тыквенного пирога, медленно жуя, словно время могло растворить тяжесть письма в его кармане. Он продолжал наблюдать за Реддлом, пытаясь разгадать его личную тайну.              Том Реддл никогда не смотрел на Гермиону прямо, но Теодор всё видел.        Глаза Тома, будто случайно, скользнули к столу Гриффиндора, где Гермиона Грейнджер, уткнувшись в «Теорию магических существ», нахмурилась над рисунком и описанием василиска. Её палец водил по строчкам, а его взгляд задерживался на этом движении дольше, чем требовала вежливость.       Теодор видел, что Том всегда смотрел на неё, но не с ненавистью или презрением, которыми он должен был одаривать маглорождённых. Нет, он смотрел на неё с интересом, как алхимик рассматривает редкий ингредиент.              — Реддл, — Драко нарушил тишину, отодвигая тарелку с кашей. — Это правда, что ты можешь приказать змее уснуть без заклинаний?              — Только глупцы бездумно приказывают под угрозой страха. Мудрецы же умеют договариваться за счёт авторитета. — Том оторвался от созерцания однокурсницы.              Несколько девочек их факультета замерли, заворожённые его речами. Они постоянно пытались привлечь его внимание к себе бесполезными попытками флирта и поклонения.       Теодор заметил, как веки Реддла на глазах сузились на долю секунды, когда Гермиона встала, собирая свои многочисленные книги в школьную сумку. Её мантия зацепилась за скамью, и она потянулась, чтобы высвободить ткань. Том же замер, словно увидел нечто большее, чем обыкновенную неуклюжесть.       Почему именно Грейнджер? Что Реддл в ней нашёл, если она не подходила под его идеалы чистоты крови, о которых он вещал?       Том Реддл был идеален, в отличие от неё. Слишком идеален, как думал Теодор, наблюдая весь месяц за ним.       Даже сейчас, поднося чашку к губам, Том делал это с расчётом: рука не дрожала, угол наклона — ровно сорок пять градусов, взгляд скользил по залу, фиксируя каждую деталь. Как часовой механизм. Но механизмы не дышат и никогда не задерживают взгляд на магглорождённой волшебнице, чьи пальцы пахнут чернилами и чем-то сладким.              Почему Гонты? Теодор развернул письмо отца под столом, перечитывая строку. Род, чьё имя стало синонимом безумия. Они давно прятались в руинах, вдали от всех чистокровных семей. Том Реддл не носил это имя. Отбросил его, как змея сбрасывает кожу.       Когда Том поднялся, стол затих, будто в ожидании его дальнейших действий. Он направился к выходу, не смотря на других, но неожиданно притормозил рядом с Теодором.              — Нотт, — Реддл остановился возле его места, которое располагалось ближе всех к выходу из Большого зала. — Ты сегодня необычно тих, — голос звучал мягко, но в нём звенела сталь. — Надеюсь, не из-за пустых сплетен?              — Только простофили верят в сплетни, — Нотт поднял чашку, стараясь, чтобы рука не дрогнула и не выдала его напряжения рядом с Реддлом. — Я же не считаю себя таковым и предпочитаю факты.              — Факты… — губы Тома дрогнули в подобии улыбки. Он провёл пальцем по корешку своей книги, которую держал в руках. — Очень интересная позиция. Надеюсь, это правда.              Том Реддл удалился, а Теодор нервно сглотнул ком в горле. Он не знает. Не может знать о том, что Нотт пытаюсь разгадать его. Но архивы знали. Пыльные фолианты сороковых годов, спрятанные в дальней секции библиотеки, ждали, пока о них вспомнят и изучат.       Теодор допил чай, ощущая тяжесть собственного решения.       Сегодня ночью он узнает правду. И хотелось бы надеяться, что она не уничтожит его.