Якорь

             7 мая 1937 года              Сегодня они снова издевались надо мной. За то, что я отличаюсь от них. Я не разговариваю с ними, не играю. Книжки лучше каждого из них. Но им это видимо не нравится, что я другой. Они швыряют камни в окна, подбрасывают крыс на кровать, в столовой запускают ложками в спину, а на улице снова камни. Хочется припугнуть их так, чтобы они перестали вообще ко мне лезть.                     10 августа 1937 года              Миссис Коул снова назвала меня «испорченным». Она думает, я не слышал. Но я всегда слышу. Дети в приюте шепчутся за моей спиной. Они все боятся меня. И правильно делают. Они боятся, поскольку знают, что со мной случаются странные вещи. Они видели, как я общался со змеями, которые заползали к нам на задний двор. А на днях у Билли Стоукса загорелись волосы, когда он попытался отнять мою книгу. Я не пытался ничего сделать, чтобы это произошло, я просто был зол. Но я и не остановил этого. Пусть горят.                     31 декабря 1937 года              Миссис Коул подарила всем апельсины в честь нового года. Мой оказался гнилым внутри. Я разломил его и рассмеялся. Они думают, я не понимаю их намёков. Но я вижу больше, чем они могут представить. Их страх — мой единственный подарок на день рождения.                     22 июля 1938 года              Сегодня пришёл Он. Высокий, с бородой, в смешных полукруглых очках. Назвался профессором Дамблдором. Сказал, что я волшебник. Что есть школа, где меня научат контролировать свою силу. Впервые за одиннадцать лет кто-то произнёс слово «волшебник» не как проклятие. Он показал мне огонь в ладони — не жгучий, а тёплый. Я не знал, что магия может греть, а не обжигать.                     24 ноября 1938 года              Я был определён в Слизерин. Одногруппники из «благородных семей» пялятся на мою изношенную одежду и потёртые школьные принадлежности. Эйвери сегодня спросил, правда ли, что я вырос в мусорном ведре. Я постарался улыбнуться, скрыть свои истинные чувства перед этими заносчивыми мальчишками. Может быть, я не просто так оказался в Слизерине. Раньше сюда не попадали маглорожденные. Но никто об этом явно не задумывался, намекая на мою безродность и называя грязнокровкой. Они ещё пожалеют за каждое своё оскорбление и тычку в мою сторону.                     17 января 1939 года              Зимние каникулы. Все разъехались. Я остался один в пустой гостиной Слизерина. Нашёл в библиотеке книгу о Салазаре Слизерине. Он тоже ненавидел недостойных. Но он строил ловушки, а не прятался в углу.                     3 июля 1939 года              Летние каникулы — ад. В приюте теперь боятся даже смотреть на меня, слышу только шёпот за своей спиной, когда прохожу мимо кого-либо. Дамблдор запретил использовать магию вне школы. Я просил директора Диппета остаться в школе, но мне сказали, что это запрещено внутренними правилами. Значит, придётся терпеть. Но я запомню каждого, кто имел наглости, смеяться надо мной в этом проклятом приюте.                     14 февраля 1940 года              Сегодня на уроке зельеварения кто-то добавил в мой котёл больше корня мандрагоры, чем было в книге. Я вовремя исправил это и уловил смешки со стороны Блэка. Это было уже не в первый раз за два курса, когда собственные одногруппники пытались подставить и унизить меня. Они думают, что я беспомощен и боюсь их, раз они чистокровные ублюдки, а я безродный щенок. Надоело это всё, сегодня они поймут, насколько они ошибались, больше я не дам надо мной смеяться.                     15 февраля 1940 года              Вечером Блэк неожиданно оказался в лазарете, поражённый проклятьем, о котором не говорил медсестре в страхе из-за повтора. Наконец-то, я увидел зарождающийся страх в глазах этих чистокровных детей, когда они смотрели на меня.                     26 августа 1940              Вчера началась бомбёжка Лондона. И, как на зло, я был там. Мой приют находится в самом центре города. Мы должны были сгореть, погибнуть прямо там. Но мой выброс магии спас нас от летящих снарядов. Однако, вместо благодарности за спасение своих никчёмных жизней я получил лишь презрение и стал Дьяволом для всех. Неблагодарные маглы, да если бы не я, вы бы все сдохли, как жалкие крысы! Я не умру с вами. Я вообще не собираюсь умирать.                     27 января 1941 года              Наконец-то! Спустя столько лет я выяснил свою родословную. Гонты — мои родственники. Мой дед — Марволо Гонт, последний потомок Салазара. Мать — Меропа, сбежавшая с маглом и родившая меня от него. Отец — Том Реддл, бросивший её на произвол судьбы. Я ненавижу его. Ненавижу всех, кто смел считать меня грязью. Но теперь у меня есть имя, я не безродный. Я выше их всех, ведь я наследник самого основателя школы. И я заставлю их преклонить колени.                     12 февраля 1942 года              Сегодня я создал Клуб. Пока только пятеро: Эйвери, Нотт, Розье, Малфой, Лестрейндж. Они клянутся в верности, но я вижу — дрожат. Хорошо. Страх надёжнее дружбы. Дамблдор следит за мной. Сегодня он спросил: «Почему вы собираетесь в Запретном лесу, мистер Реддл?». Я солгал: «Изучаем травы для зелий».       Он знает, что я вру. Но пока молчит.                     28 мая 1943 года              Война в мире маглов до сих пор не закончилась. Лондон в руинах. Миссис Коул, надеюсь, уже сгорела в бомбёжке. Я же должен выжить. Любой ценой. Смерть — это слабость. А я не буду слабым.                     31 октября 1943 года              Это было сложно, я обыскал весь замок, но на втором этаже я нашёл её. Тот самый знак — змея, вписанная в камень. Пока не могу открыть. Но я чувствую — там что-то есть. Что-то, что ждёт меня.                     24 мая 1944 года              Сегодня открыл Тайную комнату. Там он — Василиск. Древний, могучий питомец Салазара Слизерина. Говорит со мной на парселтанге. «Ты — наследник», — шепчет он. Я приказал ему ждать. Но однажды… Однажды он покажет им всем, кто я такой.                     26 октября 1944 года              Страх — это цепь. Но я нашёл молот, чтобы её, наконец-то, разбить.       

…

      Гермиона не спеша переворачивала страницу за страницей. Перед ней разворачивалась жизнь, которая принадлежала пропавшему студенту из сорок четвёртого года.       Буквы, выведенные чьей-то детской рукой, местами расплылись от времени. Каждая строчка записей дышала такой горечью, что ей в моменте захотелось выйти на улице. Успокоиться на свежем воздухе и освежить голову.       «Миссис Коул снова назвала меня испорченным. Они все боятся меня. И правильно делают»       Её пальцы непроизвольно сжали угол страницы. В этих словах не было детской обиды — холодная, взрослая ярость, выкованная годами одиночества. Она представила мальчика, сидящего на узкой кровати в сиротском приюте, сжимающего кулаки, пока за стеной смеялись другие дети.       «Профессор Дамблдор сказал, что я — волшебник. Впервые кто-то назвал мою странность не проклятием, а даром»       Эта запись была написана иначе. Чернила легли на бумагу чуть криво, будто рука дрогнула от непривычного чувства. Этот ребёнок впервые испытал надежду.       Гермиона перевела дыхание.       Следующие страницы вели их через годы — первый курс в Хогвартсе, насмешки однокурсников, презрение детей «благородных» семей. Постепенно детская горечь превращалась в нечто иное. В нечто расчётливое, ледяное. Горечь стала ненавистью, которая смешалась с жаждой мести.       «Гонты — мои родственники. Теперь у меня есть имя. И я заставлю их всех преклонить колени»       Девушка провела пальцем по данным строчкам. В них не было радости от найденной семьи — только торжество от обретённого оружия. Мальчик впервые узнал, что он не был безродным волшебником и у него было наследие самого Слизерина, которое позволяет иметь преимущество над остальными, по его собственному мнению.       — Последняя запись, — пробормотал Теодор, указывая на финальную страницу.       «Страх — это цепь. Но я нашёл молот, чтобы её, наконец-то, разбить»       Дата — 26 октября 1944 года. За день до гибели студентки Когтеврана и исчезновения Тома Марволо Реддла.       Гермиона откинулась на спинку стула, пытаясь осмыслить прочитанное. Они должны были видеть в этих записях доказательство — связь между смертью Миртл и пропажей ученика Слизерина. Но вместо этого перед девушкой была чужая жизнь — исковерканная, жестокая, но…       Понятная.       Она ясно осознавала, почему этот человек стал именно тем, кем являлся. По событиям его детства строилась и дальнейшая личность, построенная на годах тяжёлой жизни и всеобщего презрения. Гермиона вдруг осознала, что дышала слишком часто, а на глазах выступили слёзы.       — Ты в порядке?       Голос Теодора вывел её из оцепенения. Она подняла взгляд и увидела, что он держит перед ней шоколадную лягушку.       — Ты пропустила ужин, — сухо пояснил он, продолжая протягивать ей угощение. Гермиона во все глаза смотрела на эту картинку, не ожидая от него такого жеста. — Если потеряешь сознание от голода, Макгонагалл обвинит меня в ночном нападении на её любимицу.       Его тон был таким невозмутимым, а ситуация настолько абсурдной, что она неожиданно рассмеялась. Смех прорвался сквозь тяжёлые мысли, как солнечный луч сквозь тучи.       Гермиона взяла шоколад, и их пальцы на мгновение соприкоснулись.       — Спасибо, — прошептала она, разворачивая фольгу.       Шоколад растаял на её языке, сладкий и горький одновременно. Совсем как правда, которую они только что обнаружили.       Теодор лишь коротко кивнул, возвращаясь к записям. Дневник лежал между ними, как обвинительный акт.       Он перечитывал последнюю запись снова и снова, впитывая каждую букву и неровный штрих пера, будто в них была зашифрована разгадка.       — Он убил её, — Теодор сказал это тихо, но слова прозвучали в тишине архива как приговор. — Миртл Уоррен. Том Марволо Реддл использовал Василиска.       Гермиона вздрогнула, а её пальцы сжали угол страницы так сильно, что бумага смялась.       — Мы не знаем этого наверняка.       — О, да ладно тебе, — он не смог сдержать резкий тон. Его раздражало, что она защищала пропавшего студента, когда все факты были на лицо. — Он писал о Тайной комнате и о монстре, который «говорит с ним». А на следующий день после крайней записи — бац! — ученица мертва, а он исчезает. Совпадение?       Она не ответила. Вместо этого её взгляд скользнул по строчкам, где мальчик из приюта описывал, как другие дети бросали в него камни.       — Ты читал то же, что и я, — Гермиона наконец подняла на него глаза. — Его сломали. Сначала приют, потом Слизерин…       Теодор раздражённо хмыкнул, откинувшись на спинку стула.       — Все люди чего-то боятся, Грейнджер. Не всем живётся легко, и каждого когда-нибудь ранили. Но не все становятся убийцами.       Губы её дрогнули — то ли от горя, то ли от чего-то ещё. В свете люмуса её глаза казались ярче, почти золотистыми.       «Как у кошки» — в его сознании промелькнула глупая мысль, он попытался стереть её, но всё равно продолжал разглядывать глаза.       — Ты прав, — неожиданно согласилась она. — Но страх не является оправданием для него. Но это… объяснение.       Теодор хотел возразить, но в этот момент где-то в дальнем коридоре скрипнула дверь. Они замерли, испуганно смотря на дверь архива и вслушиваясь в звуки.       Сначала была тишина, давящая на перепонки, но потом неожиданно послышались медленные и шаркающие шаги из коридора. Эти старческие передвижения по коридорам Хогвартса могли принадлежать только смотрителю Филчу.       Их взгляды встретились. В её глазах Теодор увидел то же, что чувствовал сам: адреналин, страх и эту странную, почти детскую радость от совместного секрета.       Он резко захлопнул дневник и закинул его в свою сумку. Одновременно с этим Гермиона потушила свой Люмус и схватила свои вещи.       Тьма архивной комнаты внезапно стала зловещее, чем раньше, будто само воздушное пространство сжалось в ожидании разоблачения. Шаркающие шаги и скрипы старых подошв по каменным плитам резали тишину.       Гермиона начала двигаться прежде, чем Теодор успел сформулировать план. Её палочка взметнулась в полутьме, и он почувствовал, как странная прохлада обволокла его ботинки.       — Силенцио, — её шёпот был едва слышен даже в тишине архива.       В следующий миг что-то лёгкое и невесомое накрыло их с головой, и мир преобразился.       Теодор вдруг осознал, что стоял вплотную к Грейнджер, так близко, что различал тончайшие золотистые блики в её карих глазах, обычно скрытых под густыми ресницами. Он чувствовал тёплое учащённое дыхание на своей шее. Оно пахло карамелью и остатками шоколадной лягушки, которую он взял для неё на ужине.       — Мантия-невидимка, — прошептала она, и её губы, слишком близкие к его уху, вызвали у него необъяснимый спазм где-то под рёбрами. — Не двигайся.       Теодор буквально застыл, превратившись в статую. Мысленный поток, обычно всегда упорядоченный, вдруг взорвался хаотичными образами.       Её рука на его груди, пальцы вцепились в ткань мантии так, что он чувствовал каждый сустав сквозь слои одежды. Собственное сердце, бешено колотящееся, казалось, готово вырваться наружу и предать их.       У него возникла нелепая мысль, что если она слышит этот безумный стук? Неожиданно Теодора поразило осознание, что, если бы не эта абсурдная ситуация, такое близкое расстояние между ними было бы просто немыслимо.       Филч вошёл в архив.       Его мутные глаза медленно скользили по комнате. Теодор видел, как ноздри смотрителя раздувались, словно он мог учуять по запаху их страх. Его морщинистая рука с выпирающими синими венами сжала фонарь так, что костяшки побелели.       — Опять эти крысы с подвала… — его хриплый голос прокатился по помещению. Теодор почувствовал, как Гермиона непроизвольно прижалась ближе к нему.       Они практически не дышали с того момента, как Филч вошёл в помещение. Мир Теодора сузился до её колена, прижатого к его ноге, прижатого к его ноге, дрожи в её пальцах на его мантии, и его горла, сжатого невидимой удавкой страха.       Филч повернулся к ним спиной. Его тень, уродливо вытянутая светом фонаря, скользнула по стене и исчезла за дверью. Шаги затихли вдалеке вместе с бормотанием о крысах и мелких засранцев.       Они одновременно выдохнули от облегчения. Гермиона отстранилась, но её рука нашла ладонь Теодора в складках невидимой ткани, и это тёплое касание почему-то не вызвало у него желания отстраниться.       — В подвал, — прошептала она, и в её голосе он уловил не только напряжение, но и азарт от того, что они смогли удачно не попасться на глаза Филчу.       Они двинулись на выход из архива, всё ещё прячась под мантией невидимкой. Сердца колотились часто — адреналин гудел в крови обоих.       Каждый шаг по направлению к подвалу слизерина ощущался для Теодора Нотта как переход в новую реальность, где правила были другими, а границы между «врагами» и «союзниками» вдруг стали размытыми и ненадёжными.       И где-то в глубине его сознания, за всеми рациональными мыслями, теплилось осознание: изменилось что-то важное. Но анализировать сейчас не было времени — впереди была тьма подвала, холод камней и отгадки тайн. Теодор чувствовал всем нутром, что их ждали ответы, которые навсегда изменят нечто важное в их жизни.       Они шли молча всю дорогу, прижавшись плечом к плечу. Каменные стены подвала Слизерина дышали сыростью, воздух здесь был густым от запаха старой воды и плесени.       Дыхание Теодора было ровным, но напряжённым весь путь. Гермиона чувствовала, как его рука иногда непроизвольно сжимается, когда где-то вдалеке скрипела дверь или раздавались шаги.       — Ты всё ещё думаешь, что он просто сбежал? — неожиданно прошептал он.       — Нет, — она ответила не сразу, задумчиво смотря вперёд. — Ты прав. Убийство Миртл и его исчезновение связаны. Но…       — Но?       — Но я не верю, что он был монстром с самого начала.       Теодор фыркнул, и она почувствовала, как его плечо напряглось под мантией.       — Грейнджер, он писал о том, как наслаждался страхом других и мечтал заставить всех «преклонить колени». Это не «сломанный» — это психопат.       Гермиона сжала губы в тонкую полоску. Она знала, что он был прав, но её мысли были о другом.       — Он был ребёнком, которого ненавидели все вокруг. В приюте его называли испорченным, в Хогвартсе презирали за кровь. Да, он стал жестоким, но это не значит, что он родился таким.       — Ты слишком сильно его оправдываешь, — пробормотал он, искоса смотря на спутницу.       — А ты слишком быстро спешишь с выводами.       Теодор замолчал, смотря вдаль и продолжая идти с ней под мантией. Они прошли ещё несколько метров в тишине, и только капли воды, падающие где-то в темноте, нарушали это молчание.       — Хорошо, — наконец выдохнул Теодор. — Допустим, ты права. Но это не меняет главного: он убил её. И если наш Реддл, который тоже змееуст, похож на него, тогда…       — Тогда он опасен, — закончила она за него, кивая в согласии.       Они остановились у поворота, за которым начинался коридор к гостиной Слизерина. Теодор сбросил мантию-невидимку с плеч, и внезапная прохлада воздуха коснулась кожи, будто они вынырнули из-под воды.       — Завтра перед Древними рунами, — сказал он тихо, смотря на неё. — Встречаемся на втором этаже. Проверим, есть ли где-то там вход в Тайную комнату.       Гермиона быстро кивнула. Его предложение было разумным. Ей тоже хотелось разгадать эту тайну Хогвартса.       — И, Грейнджер… — он задержал взгляд на ней дольше, чем нужно. — Будь осторожна.       Его тон был сухим, но в глазах горело беспокойство и нечто такое, чего даже он не смог бы распознать.       — Ты тоже, Нотт.       Гермиона накинула мантию обратно на себя и быстро исчезла в темноте коридора, оставив его стоять там, где свет факела едва достигал камней под ногами.

…

      Том Реддл сидел в высоком кожаном кресле у потухающего камина, где алели последние угли. Блики от Чёрного озера дрожали на стенах, свет сквозь толщу воды придавал камню зеленоватый оттенок       Трактат о клятвах из запретной секции лежал раскрытым на его коленях, но слова расплывались перед глазами, вытесненные более насущными мыслями.       Второй раз за эту неделю.       Второй раз Теодора Нотта нет в спальне после отбоя.       Пальцы Тома непроизвольно сжали страницы пергамента, оставляя едва заметные морщины на древнем свитке. Он вспоминал сегодняшние перешёптывания за столом Слизерина — как Драко, прикрыв рот рукой, что-то шептал Блейзу. Оба бросали взгляды на Нотта, потом на гриффиндорский стол. И Блейз фыркнул, бросив: «Похоже, у нашего Тео появилось новое увлечение».       Реддл тогда не подал виду, что слышал, но теперь он размышлял о мотивах Нотта в сторону Гермионы. Он смотрел в камин, сжимая челюсти и постукивая пальцами по древнему трактату в своей замысловатой ритмичности.       Дверь тихо скрипнула.       Он не шевельнулся, лишь медленно поднял взор. Теодор замер на пороге, его силуэт вырисовывался в дверном проёме. Даже в полумраке Том видел, как плечи однокурсника напряглись, когда он заметил его.       Но важнее было другое.       Первое, что изменилось в помещении, был запах, который Теодор принёс за собой, заходя в гостиную. Аромат был сладковатый, тёплый и невыносимо знакомый для Тома Реддла.       Какао — должно быть, тот дурацкий горячий шоколад, который она вечно пьёт в Большом зале.       Карамель — от тех противных леденцов, которые она таскает в кармане мантии и шуршит ими в конце занятий.       Чернила — потому что она, конечно же, никогда не расстаётся с пером и пергаментом.       Они были вместе.       Кровь ударила в виски Тома с такой силой, что на мгновение в глазах помутнело. Но он лишь улыбнулся, без спешки закрывая книгу.       — Поздний час для прогулок, Нотт, — его голос звучал нарочито спокойно и ровно.       Теодор сделал шаг вперёд, пытаясь сохранить безразличный вид, но Том видел, как его пальцы сжали складки мантии.       — Не знал, что ты взял на себя обязанности няньки, Реддл.       Том медленно встал с кресла, ощущая, как гнев пульсирует под кожей, но внешне оставался невозмутимым.       — Просто любопытно, — он сделал шаг навстречу к Теодору. — Что может удерживать тебя вне спальни в такой час? Особенно, учитывая… — он вобрал воздух, заполняя им свои лёгкие. — Твой новый парфюм. Довольно… Необычный. Где-то я его уже ощущал.       Глаза Теодора сузились, он не дрогнул и стоял ровно. Он подвигал челюстью в раздражении и тихо ответил:       — Библиотека пахнет старыми книгами.       — Конечно-конечно, — Том кивнул, хмыкнув в ответ на раздражение Нотта. — И, должно быть, в этом виноват тот самый гриффиндорский книжный червь, который проводит в библиотеке всё своё свободное время?       Теодор не ответил, но лёгкое подрагивание века выдало его. Том почувствовал, как холодная ярость разливается по жилам, но улыбка не сошла с лица, а лишь наоборот тянулась всё шире, придавая лицу безумное выражение.       — Она предназначена мне, — прошептал Реддл, сокращая расстояние между ними до опасной близости. — И если ты думаешь, что твои ночные занятия останутся без последствий…       Нотт не отступил. Он смотрел прямо в глаза Реддла, без страха — редкость, которую Том не мог не заметить. И для Тома это было достойно. Возможно, он бы задумался, чтоб Теодор был его правой рукой в будущем, если бы не ситуация, в которой они сейчас находились.       — Ты заблуждаешься, Реддл. Грейнджер не вещь, чтобы кому-то принадлежать.       Том тихо рассмеялся, даже отчасти ласково, словно слушал забавные речи ребёнка.       — О, ты ошибаешься, — голос Реддла стал тише, но от этого только опаснее в своём спокойствии. — Она уже выбрана мной. И скоро все узнают об этом. В том числе… — он бросил взгляд на мантию собеседника. — И тот, кто осмелился прикоснуться к моему.       Теодор молча повернулся, чтобы уйти в комнату мальчиков. Он медленно удалился с достоинством, которое лишь разожгло гнев Реддла.       Дверь в общую спальню мальчиков закрылась с тихим щелчком.       Том остался один с треском догорающих углей, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя на ладонях красные следы от ногтей.       — Завтра, — пообещал он сам себе, чувствуя, как холодная решимость сменяет ярость. — Завтра я положу конец этим играм.       Том сделает всё, чтобы никто больше не посмел даже подумать о том, что принадлежит ему.