Якорь

                    Горящая свеча на столе отбрасывала жёлтое пятно света, едва освещая архив библиотеки Хогвартса. Гермиона провела пальцем по одной из стопок альбомов, ощущая шершавость кожи. Некогда та была гладкой, лет так сто назад.              Теодор же стоял напротив, его лицо, всегда бледное, в этом свете казалось почти прозрачным. Он перебирал журналы прошлых лет. Его пальцы дрожали, сминая уголки страниц.              — Он возродил их, — Теодор поднял на девушку глаза. — Вальпургиевы рыцари… Это далеко не клуб для дискуссий. Реддл строит армию, которая будет поднимать его в чистокровном обществе и продвигать к власти.              Гермиона сжала край стола, пытаясь унять дрожь в ладонях.              — Но как? — прошептала она, глаза забегали по лицу Теодора. — Дамблдор бы заметил…              — Дамблдору нет до этого никакого дела. — Теодор резко захлопнул журнал, и пыль взметнулась в воздух. — В сороковых годах он допустил смерть ученицы. А тем временем, Том вербует студентов под его носом не просто силой, а обещаниями. Дамблдор не слепой, но почему-то он бездействует. Вот только интересно: почему?              Он достал из потайного кармана мантии потёртый дневник и раскрыл на странице, испещрённой острым почерком.              «Чистокровные — марионетки. Они презирают моё происхождение, но дрожат перед силой. И ведь они даже никогда не поймут, что сила проявляется не только в крови, но и в умении сломить чужую волю»              — Это слова Реддла, — Теодор провёл пальцем по строчкам. — Он всегда ненавидел чистокровных, но и маглорожденных также не почитал. Говорил своим рыцарям, что магия должна принадлежать избранным. Если недостойные не исчезнут добровольно, то…              — Их уничтожат, — закончила за него Гермиона. — Как евреев при Гитлере.              — Кто такой Гитлер? — Теодор непонимающе нахмурился, оторвав взгляд от дневника.              В его глазах не было насмешки — лишь пустота неведения. Чистокровные… Они вычеркнули из памяти даже отголоски магловской истории.              — Неважно, — выдохнула она, стиснув зубы. — Важно то, что, если Реддл и вправду из прошлого или же просто похож на своего деда…              — Он психопат, Гермиона, — Теодор швырнул дневник на стол, и тот скользнул к краю, едва не упав. — Но он здесь и уже не прячется, вновь окружая себя чистокровными снобами.              — Почему за ним идут чистокровные? — голос Гермионы сорвался на шёпот. — Почему не подвергают сомнениям его обещания?              — Потому что их глаза застелены мечтами о власти, а мозги годами промывались словами семей о том, что чистокровные на высоте магического мира, — Теодор горько усмехнулся. — Они боятся, что такие, как ты, изменят общество. И тогда их кровь перестанет быть исключительной. Они всегда пойдут за сильным и умным, чтобы самим не прикладывать усилия в построении собственной жизни.              Нотт приблизился, и огонь от свечи на столе высветил его глаза, напряжённо смотрящие на Грейнджер.              — А первыми под удар попадут такие, как ты. Маглорожденные, — его слова прозвучали как приговор. Гермиона сглотнула, представив списки, облавы и магию, обращённую против своих же. Рука непроизвольно потянулась к палочке, спрятанной в складках мантии.              — Нам нужны доказательства, чтобы остановить всё это, — прошептала она, хватая первый попавшийся альбом из стопки. — Если он и правда Том Марволо Реддл из сороковых…              — Тогда мы уже проиграли, — Теодор схватил её плечо, заставив альбом выскользнуть из рук. — Но я не позволю ему…              Серые глаза метнулись к чему-то за её спиной и сузились в подозрении. Гермиона обернулась, ожидая увидеть Тома или Филча, но там была лишь тьма, пожирающая край света от свечи.              Теодор не договорил свою последнюю фразу, которая казалось была необдуманной и на эмоциях. Он отпустил её руку, и кожа тут же заныла — Гермиона даже не заметила, как сильно он её сжимал.              — Мы должны найти фотографию из сороковых, — произнёс он уверенно и направился к полкам.              — А если это просто совпадение? — спросила она, отчаянно цепляясь за соломинку надежды. — Если это другой человек?              — Тогда нам повезёт чуть больше, — Теодор напряжённо посмотрел на неё. — Но ты же не веришь в совпадения.              Она досадливо поджала губы. Нет, к сожалению, никогда не верила.              Он потянулся к полке с альбомами выпускников, его профиль резко вырисовывался в полумраке. Тени скользили по его лицу, делая его старше и непохожим на того, кем он был в начале учебного года.              Где-то в глубине архива скрипнула дверь. Они замерли, сердцебиение гулко отдавалось в ушах. Но шагов не последовало — лишь ветер, вывший в щелях витражей, будто в насмешке над их тревогой.              — Продолжай искать, — прошептала Гермиона, хватая другой альбом в стопке.              Но даже шёпот звучал громко в гробовой тишине архива. Свеча коптила, наполняя помещение едким запахом горящего воска. Пламя дрожало, выхватывая из полумрака лица на пожелтевших фотографиях. Теодор листал альбом, выискивая хоть крупицу нужной информации.              — Здесь, — Теодор прижал ладонь к развороту: «Старосты 1940–1945 г.»              Шесть человек стояли у мраморной лестницы. В центре — он. Том Марволо Реддл. Чёрные волны волос, безупречный воротник мантии и руки, сложенные за спиной. Но не это заставило их тела замереть от страха.              — Шрам, — выдохнул Нотт, указывая пальцем на фотографию. На виске, чуть выше левой брови, была едва заметная тонкая белая черта. Совершенно такая же, как у печально знакомого им Тома Реддла.              — Это же невозможно… — её голос прервался.              — Или он никогда не исчезал, — Теодор уставился на снимок, словно пытался сжечь его взглядом. Он резко перевернул страницу. Следующее фото: Реддл в библиотеке, его пальцы сжимают древний фолиант. И снова знакомый шрам на виске.              Они всё ещё молча листали альбом сороковых, когда за спиной Гермионы послышался едва уловимый скрип — звук, похожий на щелчок открывающейся клетки.              Они с Теодором обернулись одновременно.              Тень скользнула по стене, вытягиваясь и обретая форму. Длинные пальцы сомкнулись на спинке соседнего стула. Из темноты выступил Том Реддл.       — Так вот чем вы тут занимались все эти дни.              Он стоял, слегка наклонив голову. Две чёрные бездны глаз медленно скользнули с Теодора на Гермиону. На его губах застыла полуулыбка, лишённая тепла и смеха, — лишь холодное любопытство хищника, оценивающего добычу.              Теодор рванулся вперёд, инстинктивно заслоняя Гермиону собой. Том лёгким движением руки и невербальной магией связал однокурсника невидимыми путами.              — Не спеши, Нотт, — он сделал шаг ближе к ним. — Ты же не хочешь, чтобы твоя подруга пострадала из-за твоей же глупости?              Последнее слово он произнёс, глядя прямо на Гермиону. Его взгляд скользнул по раскрытому альбому и задержался на собственной фотографии из другого времени.              — Любопытство довольно опасная привычка, Грейнджер, — он наклонился, и свет упал на его висок. Белая полоска старого пореза смотрела на неё, словно насмешка. — Ты всегда задавала слишком много вопросов.              Гермиона попятилась, но спина упёрлась в стеллаж. Книги зашелестели за спиной, будто предупреждая: Беги.              — Что тебе нужно? — Теодор пытался вырваться из оцепенения, его голос дрожал от ярости. Том медленно повернулся к нему, словно совсем позабыл о его присутствии здесь.              — Вы украли мой дневник, как полагаю, ещё после того фарса на зельеварении. — он подошёл к столу, поднимая дневник и нарочито внимательно разглядывая его перед тем, как засунуть в свой внутренний карман мантии. — Вас не учили в детстве, что воровать нехорошо?              Теодор побледнел, но не опустил взгляд:       — Ты не имеешь права нападать…              — Право? — Том холодно рассмеялся. — Ты всё ещё веришь в сказки о справедливости, Нотт? Как мило и… жалко.              Он снова повернулся к Гермионе, полностью игнорируя присутствие Теодора. Его холодные пальцы коснулись её щеки. Она дёрнулась, но Том схватил и сжал её запястье.              — Отпусти её! — прорычал Теодор, с усилием преодолевая оцепенение и потянувшись за выпавшей на пол палочкой.              Но Том был быстрее. Едва заметный взмах тисовой палочкой, его голос прозвучал чётко и холодно:       — Инкарцеро!              Толстые, шершавые верёвки молниеносно опутали Теодора, сдавив руки и грудь, и с силой швырнули его на каменный пол. Он рухнул навзничь, выдохнув с хрипом от внезапной вспышки боли. Гермиона увидела, как его лицо исказила гримаса страдания.              Она потянулась за палочкой в потайном кармане, но той уже не было. Том ловким, отработанным движением отобрал её оружие ещё до того, как она успела сообразить, что будет происходить. Последняя надежда на спасение угасала в её глазах.              — Ты боишься, — прошептал Реддл, наклоняясь так близко, что его дыхание коснулось её кожи. Их тени на стене слились в единое, уродливое целое. — Но твой страх... Он прекрасен.              Его шрам на виске пульсировал, будто живое существо, питающееся их ужасом. Он провёл кончиком её же палочки по её щеке, и за этим лёгким, почти ласковым прикосновением по спине Гермионы пробежали леденящие мурашки.              — Что... что ты сделаешь с нами? — заставила себя выговорить Гермиона, поднимая взгляд и встречаясь с его глазами.              Том улыбнулся — и это было ужаснее любой угрозы. Он улыбался искренне, по-детски радостно, и от этой дисгармонии у неё перехватило дыхание.              — Мы сыграем в игру, Грейнджер. И ты узнаешь, на чьей стороне сила.              Он резко отпустил её, и девушка отпрянула к стеллажу, чувствуя за спиной твёрдые корешки фолиантов. Том поднял палочку, альбом с фотографиями сороковых с грохотом захлопнулся, похоронив доказательства его прошлого под слоем пыли.              — Начинается самое интересное... Непреложный Обет.              Он взмахнул палочкой, и на полу появился магический круг, который выжигал древние руны на камне. Золотые нити света поползли к их ногам.              — Вы поклянётесь молчать. Ни слова о моём прошлом.              — Нет, — выдохнула Гермиона, её голос, к собственному удивлению, прозвучал твёрдо.              — Твой выбор, Нотт, — Том повернулся к связанному однокурснику. — Клянись.              Теодор с трудом поднялся на колени. Кровь сочилась из рассечённой при падении брови, заливая часть лица. Его пальцы сжались в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, но в дрожании век Том увидел то, чего добивался — животный, всепоглощающий страх.              — Не стану, — прохрипел Теодор и плюнул кровью на пол перед ногами Реддла.              Неправильный ответ.              — Круцио.              Боль пришла не сразу. Сначала — лишь тихий щелчок в основании черепа. Потом — пронизывающий до костей холод. Ледяные иглы впились в кожу, пробежали по венам и застыли в суставах, сковывая каждое движение.              Теодор открыл рот, чтобы закричать, но звук застрял где-то глубоко в горле, раздавленный тяжестью накатывающей агонии.              А потом его мир взорвался.              Он почувствовал обжигающий его тело огонь. Это ощущалось не как пламя, а словно кислотный ливень, разъедающий каждую клетку и нервное окончание. Его мышцы скрутило в чудовищный узел, кости затрещали с таким звуком, будто его скелет выворачивало наизнанку. Теодор рухнул на пол, но не почувствовал удара — было лишь бесконечное, стремительное падение сквозь слои боли, каждый из которых был острее предыдущего.              Где-то очень далеко, как сквозь толщу воды, доносился ровный, спокойный голос Реддла: «Я предупреждал».              Теодор попытался повернуть голову, но шея свелась мучительной судорогой. Глаза залило кровью — или это были слезы? — и он увидел лишь размытый силуэт Гермионы в нескольких метрах от него: её руки, снова и снова бьющиеся о золотой магический барьер, её рот, раскрытый в беззвучном, отчаянном крике. Или он был не беззвучным? Может, он просто оглох от собственного немого крика?              Проклятие рвануло с новой, удвоенной силой, разрывая нервы на тысячи отдельных, горящих нитей. Каждая из них горела, пела, визжала в такт его неконтролируемым конвульсиям. Теодор хрипел, захлёбываясь собственной слюной, но слышал только оглушительный вой в ушах — будто армия демонов смеялась над его слабостью и ничтожностью.              Правда, которую они с Гермионой нашли, теперь прожигала мозг ярче, чем сама боль. Он тот самый Том Марволо Реддл. Волан-де-Морт. Убийца. Фотография со шрамом, страницы дневника, его слова о власти... Все это бешено вертелось в голове, смешиваясь с агонией и становясь её частью. Они были так близки к разгадке. Но так слепы и глупы, что не избежали такой развязки событий.              Его пальцы, не слушаясь, впились в шершавый камень пола, ногти сломались, но он не чувствовал ничего, кроме всепоглощающего огня в теле. Его тело больше не принадлежало ему — это была просто кукла, марионетка в руках безумного, безжалостного кукловода. Где-то глубоко внутри, в последнем оплоте разума, теплилась единственная мысль: «Если я сдамся сейчас — он убьёт меня».              Но как бороться? Как дышать, когда лёгкие заполнены не воздухом, а раскалёнными докрасна иглами? Теодор попытался сжать руку в кулак — пальцы лишь беспомощно дёрнулись, как при треморе. Он попытался что-то сказать, но хрип, вырвавшийся из пересохшего горла, даже отдалённо не напоминал слово.              Реддл усилил проклятие.              Боль взметнулась новой, чудовищной волной, смывая последние осколки мыслей и островки сознания. Теперь Теодор был воплощением боли. Каждой её каплей, каждым воплем умирающих клеток. В глазах, залитых кровью и слезами, поплыли тени, но он всё равно видел Гермиону с прокусанной в кровь губой и обожжёнными о магический барьер ладонями. Она цеплялась за жизнь и надежду в мире, который он не смог защитить. Теодор с ужасом понимал, что сам же подвёл её сюда. Если бы он тогда не предложил Грейнджер сплотиться для кражи дневника на этом же самом месте архива, где сейчас медленно умирал, то ничего бы этого не случилось.              «Прости. Прости. Прости.»              Но даже эта безмолвная молитва горела в его сознании, как и всё остальное.              Гермиона стояла по другую сторону барьера, и её мир сузился до двух точек: до извивающегося в муках тела Теодора и до спокойного, почти задумчивого лица Тома. Гермиона билась о барьер, кричала, пока голос не сорвался в хрип:       — Прекрати! Остановись, умоляю, хватит!              Но её слова тонули в рёве заклятия и в хрипах Теодора. Она ударила кулаками по золотому барьеру и почувствовала, как магия больно обожгла её ладони. Однако круг нисколько не дрогнул. Гермиона была бессильна, неспособна остановить это и помочь ему.              И она поняла, что это не закончится. Он будет продолжать, пока от Теодора не останется ничего. Пока она не сойдет с ума, и он не убьёт Нотта на её глазах.              — Хватит! — её голос сорвался на пронзительный, отчаянный визг, в котором не осталось ничего, кроме животного ужаса. — Я согласна!              Том замер. Заклятие прекратилось так же внезапно, как и началось.              Теодор рухнул на пол, его тело обмякло после продолжительного проклятья Круцио. Он пытался вдохнуть воздух, и из его горла вырывались хриплые, прерывистые всхлипы. Серые глаза, затуманенные болью и ненавистью к Реддлу, нашли Гермиону и упёрлись в неё с немым вопросом и отчаянием.              — Нет... — прохрипел он, пытаясь подняться на дрожащих локтях, но тело не слушалось, ослабленное после пыток.              Том уже поднял палочку, готовясь повторить заклятие, чтобы добить и сломать волю Теодора до конца. Но в этот момент случилось нечто, чего он совсем не ожидал. Дрожащая, но решительная рука Гермионы легла на его запястье. Её пальцы были ледяными, но Том отшатнулся, будто обжёгся.              — Я сказала: хватит! — голос девушки был тихим, но твердым.              Том отшатнулся, его бесстрастная маска на мгновение дрогнула. Он смотрел на неё широко раскрытыми глазами, выбитый из колеи не силой, а этой внезапной, отчаянной дерзостью. В глазах Гермионы не было слез и страха. Только яростная, безрассудная решимость и немое обещание: «Я сделаю всё, что ты скажешь. Только останови это.»              И это зрелище — её сломленная воля, предложенная ему в обмен на жизнь другого, — вызвало в Томе странное, тревожное и пьянящее чувство. Это была не просто победа. Это было нечто большее, что он даже самому себе не захотел бы признать под угрозой Авады.              Том кивнул, опуская палочку.       — Хорошо, Грейнджер. Начинаем.              Гермиона отвела руку, её пальцы всё ещё дрожали. Она посмотрела на Теодора, в глазах которого плескался ужас, и тихо, но чётко произнесла:       — ...клянусь молчать.              Её голос прозвучал хриплый от слез и крика. Она сделала шаг к Тому, её рука дрожала, но была вытянута для рукопожатия — ритуала Непреложного Обета.              «Нет… Нет, ты не должна!» — пронеслось в воспалённом сознании Теодора, но он был слишком слаб, чтобы даже пошевелиться.              Реддл улыбался как змея перед смертельным укусом. Его палочка коснулась её запястья, и золотые нити магии, яркие и живые, начали обвивать их руки, готовясь навеки сковать её волю              — Теперь твоя очередь, Нотт, — он повернулся к однокурснику, который едва поднялся на ноги. Теодор заметил, как Гермиона незаметно для Тома напряглась. Её глаза метнулись к Нотту, в них вспыхнуло предупреждение, и юноша от такого зрелища удивлённо застыл.              «Гермиона Грейнджер обманывала. Мерлин, что она задумала?»              Гермиона рванула руку назад, разрывая начинающийся Обет, и в тот же миг её палочка, которую она незаметно достала из кармана Реддла, вызвала ослепительную вспышку.              — Конфринго!              Заклятие врезалось в грудь ничего не подозревающего Тома, отшвырнув его к стене. Альбомы рухнули с полок, бумажный дождь закружился в воздухе.              — Бежим! — Гермиона схватила руку Теодора, резко дёрнув за собой, но он споткнулся о собственные дрожащие ноги.              Том Реддл поднялся, даже не пошатнувшись после падения. Его мантия взметнулась, как крылья, а глаза горели холодным безумием. Казалось, сама тень архива сгустилась вокруг него, питая его силу.              — Остолбеней! — крикнула Гермиона, выпуская в него ослепительную цепь красных молний.              Он парировал одним плавным взмахом, превращая её атаку в безвредный дождь искр, что со звоном рассыпался по каменному полу.              — Диффиндо! — её следующее заклятье рассекло пополам тяжёлый дубовый стол, едва не задев его плечо.              — Детские фокусы, — прошипел Реддл, и его палочка взметнулась вверх.              Стеллажи вокруг них ожили, превратившись в оружие. Книги срывались с полок и летели, как снаряды. Тяжёлые цепи, появившиеся из ниоткуда, пытались сковать их ноги. Гермиона кружилась на месте, отражая удары, её кудри развевались в такт отчаянным движениям. Она сражалась с яростью загнанного зверя, но Том парировал её атаки с утомительной лёгкостью, будто разгадывал детский ребус.              — Эверте! — её заклятье ударило в пол прямо под его ногами, заставив камень треснуть и вздыбиться. Реддл отпрыгнул в сторону, и в этот момент Теодор, собрав остатки волю в кулак, поднял палочку, выжимая из себя последние силы.              — Флиппендо!              Заклятье задело плечо Тома, развернув на месте. Он на мгновение потерял равновесие и зарычал, впервые за весь бой потеряв контроль. Гермиона тут же воспользовалась моментом:       — Экспульсо!              Мощный взрыв сбил Тома с ног и отшвырнул к дальней стене, его идеальная причёска растрепалась от боя, на виске рядом со шрамом выступила капля пота от интенсивности боя. Они рванули к выходу, но вдруг палочка Гермионы вырвалась из её правой руки, будто невидимая, стальная рука выхватила её.              Невербальный Экспеллиармус.              — Нет! — она потянулась к летящей через всё помещение палочке, но Реддл уже ловил её другой рукой. Её палочка вонзилась в его ладонь, а голос прозвучал безжалостным тоном.              — Ступефай.              Гермиона застыла на полпути, рука всё ещё вытянута к Теодору. Её глаза — широкие, полные ужаса и ярости, — смотрели на него, пока Том медленно приближался, стирая тыльной стороной руки кровь с рассечённой губы.              — Хорошая попытка, — Он дышал тяжело. — Но финал предсказуем. Я же говорил тебе, Гермиона, нужно уметь контролировать свои эмоции в дуэли.              Теодор бросился к нему, забыв о боли, о палочке и всепоглощающем страхе. Но всего один взмах, и он замер на месте. Петрификус Тоталус. Тело мгновенно одеревенело, и он рухнул рядом с Гермионой, к её ногам, видя лишь её застывшие, сведённые судорогой пальцы над своей головой. Реддл наклонился, держа палочку Грейнджер перед её глазами, как напоминание о проигрыше в бою.              — Вы проиграли.              Том стоял перед ними, её палочка в его руке казалась кощунственным трофеем, отнятым силой.              — Выбор за тобой, Гермиона, — Реддл наклонился к ней и провёл холодным пальцем по её застывшей щеке. Теодор пытался пошевелиться, но заклятье вдавило его в пол ещё сильнее. — Непреложный Обет… Или его труп.              Он повернул палочку в сторону Теодора. Кончик светился кровавым, ядовито-алым светом. Гермиона резко перевела взгляд с Тома на пол, её веки дёрнулись — единственное движение, которое позволял Ступефай.              — Не… трогай его… — её губы едва шевелились, преодолевая чары.              Том усмехнулся, грубо подняв голову Теодора за волосы. Острая боль пронзила кожу, но Нотт не издал ни звука. Не дал Реддлу удовольствия вновь насладиться его болью.              — Поклянись молчать, — он прижал кончик палочки к виску Теодора. Он не сводил взгляда темных глаз с девушки. — Или я выжгу ему мозг через глаза.              Золотые нити магии поползли из груди Тома, обвивая их руки и горло. Гермиона сжала зубы, внутренне сопротивляясь, но юноша усилил нажим на палочку. Искры невыносимой боли пронзили череп Теодора.              — Клянусь… — вырвалось у неё, когда тело Нотта дёрнулось в конвульсиях. Золотые нити обета впились в кожу и горели так, словно прожигали плоть под собой.              — Теперь ты, — Том вновь бросил Теодора на пол, и его тисовая палочка упёрлась в грудь Гермионы. — Клянись молчать и верно служить. Стать моим рыцарем. Или её смерть будет долгой.              Теодор видел, как она пыталась качать головой, но шея девушки не слушалась из-за проклятия обездвиживания. Слёзы катились по её щекам, смешиваясь с пылью.       Юноша прекрасно понимал, что это обыкновенный фарс, игра на его чувствах. Однако проверять правдивость догадки ему совсем не хотелось.              — Клянусь, — прохрипел Тео, и золотые нити сомкнулись вокруг его сердца.              Боль. Но не физическая в теле. Это было хуже — будто кто-то вырвал часть его души, оставив лишь зияющую пустоту. Гермиона ахнула, тоже почувствовав это через общую магию Обета. Реддл отступил, удовлетворённый исходом обета. Его палочка ласково коснулся её лба, поправляя прядь и снимая заклинание.              — Ты свободна. На время.              Она рухнула на колени. Её пальцы впились в плечи Теодора, словно пытаясь встряхнуть, вернуть душу в его оцепеневшее тело. Тень Тома скользнула между ними. Его рука легла на плечо Гермионы, и она дёрнулась, как от удара током.              — Пора, — произнёс он мягко, будто уговаривал ребёнка лечь спать. — Твой рыцарь теперь мой.              Она рванулась к Теодору — Реддл перехватил её за талию, прижал к себе. Рука Нотта инстинктивно потянулась к палочке, но Обет сжал сердце, превратив движение в судорожную гримасу.              — Нет! — её крик эхом отозвался в пустом архиве. — Отпусти его тоже!              — Ты же не хочешь, чтобы его кишки украсили эти стены? — Том усмехнулся, его губы почти коснулись её уха. Она замолчала, её тело обмякло. — Иди, пока я не передумал. — прошипел он, толкая её к выходу.              Она неуверенно шагнула, но около двери обернулась. Их взгляды встретились — и в них вспыхнуло одно и то же: это ещё не конец.              Дверь захлопнулась за ней. Реддл повернулся к Теодору, его палочка непринуждённо вертелась в пальцах.              — Ты теперь мой, Нотт. Вальпургиев рыцарь. — Его голос сочился презрением. — Запомни: твоя кровь, магия и преданность — теперь мои.              Теодор попытался встать, но колени подкосились.              — И если ты посмеешь… — он наклонился, вонзив палочку ему под челюсть, заставляя запрокинуть голову. — Даже подумать о ней не в том ключе, то я превращу твою жизнь в ад, который ты не сможешь даже представить.              Боль пронзила горло, но Теодор не закричал. Не дал ему этого.              — Она не принадлежит тебе, Реддл, — прошипел Теодор, и Обет тут же сжал горло, словно выжигая лёгкие. Том рассмеялся, наклоняя его голову сильнее.              — Она пока что ничья. Но станет моей. А ты… — его глаза сузились в презрении. — Будешь просто наблюдать и молчать.              Он неожиданно отступил и направился к выходу из архива. На пороге обернулся, чёрные глаза опасно сверкнули, смотря на него.              — Первое собрание рыцарей — через два дня. Опоздаешь — лишишься языка.              Тяжёлые шаги затихли в коридоре. Теодор лежал, впиваясь пальцами в каменные плиты и трещины на них, пока боль от Обета не сменилась пустотой в груди. Где-то за окном прокричала сова. Он поднял дрожащую руку, разглядывая сломанные ногти.              Это ещё не конец.              Но даже мысль об этом обожгла, как предательство. Обет сжал сердце, напоминая: «Ты уже проиграл.»       

      …

                    Её ноги двигались сами, механически, словно кто-то тянул их за ниточки к гриффиндорской башне. Каменные стены плыли в периферии зрения, расплываясь от слёз. Воздух гудел в ушах — то ли от звона магии после заклятий, то ли от бешеного стука сердца.              «Он остался с Томом Реддлом»              Мысль обожгла, и Гермиона споткнулась, ухватившись за холодную стену. Ладонь скользнула по сырому камню, оставив кровавый след от содранной кожи. Боль не чувствовалась. Ничего не чувствовалось, кроме кома в груди, сжимавшегося с каждым шагом. Обет молчания висел невидимым грузом, но хуже него было другое — образ Теодора, пригвождённого к полу, его глаза, полные боли, стыда и отчаяния.              Она шла мимо пустых классов, где когда-то спорила с Реддлом о знаниях в предметах. Теперь его голос, мягкий и ядовитый, звенел в её голове: «Клянись молчать. Или я выжгу его мозг через глаза».              Сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу и убежать от наступившей реальности. Руки Гермионы обхватили собственные плечи, пытаясь унять дрожь, но тело не слушалось. В окне коридора на повороте мелькнуло отражение — бледное лицо, растрёпанные волосы, глаза красные от слёз и бессонницы. Девушка отвернулась, не вынося собственного вида.              Лестницы меняли направление, заставляя петлять, будто замок издевался, замедляя путь. Каждый шорох за спиной заставлял её оборачиваться — вдруг он идёт следом? Вдруг это его шаги, тихие, как скольжение змеи? Но коридоры были пусты. Даже призраки избегали этой ночи.              Пароль к гриффиндорской башне выскочил из памяти лишь с третьей попытки. Толстая дама с картины нахмурилась, разглядывая её лицо:       — «Капля драконьей крови». Да уж, тебе бы стоило принять ванну с ней, милочка.              Дверь отворилась, выпустив волну тепла и смеха. Гермиона застыла на пороге, ослеплённая светом.              Они здесь.              Рон, Джинни, Гарри и Лаванда — все находились после отбоя в гостиной Гриффиндора и обменивались шутками, поедая зефир с какао. Они были живым воплощением того мира, что ещё час назад принадлежал и ей.              Девушка сделала шаг вперёд, но ноги подкосились. Друзья не сразу заметили её, что дало Гермионе фору, чтобы немного успокоиться.              Смех друзей бил ей в виски, как удар грома. Рон, сидящий верхом на спинке дивана, держал над головой обгоревший зефир, изображая «пойманный снитч».              — Смотри, он точь-в-точь как тот гоблин в «Драконьем клубе»! — Лаванда заливалась, сползая с подушки, а Джинни, обняв Гарри за плечи, тыкала пальцем в Рона.              Гермиона застыла в дверях, пытаясь вдохнуть воздух, который внезапно стал густым, как мёд. Ноги предательски дрожали, но она сжала кулаки, вгоняя ногти в ладони.               «Только бы не заплакать. Только бы не сейчас»              — О, Мерлинова борода, смотрите, кто пришёл! — Рон спрыгнул, размахивая зефиром как флагом. — Наша полуночная принцесса! Ну что, Нотт наконец признался в любви? Или вы…              Он замолчал, заметив её лицо. Зефир упал на ковёр, безнадёжно испорченный.              — Гермиона? — Джинни вскочила, смахнув рыжие пряди со лба. — Ты… ты в порядке?              Она кивнула, слишком резко, чувствуя, как подбородок предательски дёргается. Шагнула вперёд, пытаясь пройти к лестнице, но Гарри перегородил путь, его зелёные глаза сузились:       — Что случилось?              — Ничего, — её голос прозвучал чужим и хриплым. — Просто сильно устала за сегодня. Я в порядке.              Лаванда фыркнула, недоверчиво оглядывая Гермиону с ног до головы. Её взгляд остановился на дрожании подбородка и следах слёз на щеках. Она нахмурилась, обеспокоенно сдвинув брови к переносице.              — Да брось, мы же не слепые. Он тебя обидел? — Лаванда щёлкнула пальцами, будто вспомнила что-то. — А я всегда говорила, что слизеринцы — эмоциональные инвалиды, им нельзя доверять своё сердце!              — Ладно, — Рон нахмурился, сжимая кулаки. — Где он? Я ему рожу начищу, чтоб…              — Нет! — вырвалось у Гермионы громче, чем нужно. Все вздрогнули от громкости. — Не трогайте его! Всё нормально.              Но слёзы уже катились по её щекам. Девушка вытерла их тыльной стороной ладони, оставив мокрый след.              — Точно всё нормально? — Гарри шагнул ближе, осторожно, как к раненому зверю, боясь спугнуть её. — Ты вся дрожишь.              — Просто… — Гермиона попятилась к стене, чувствуя, как Обет сжимает её горло. Слова, которые нельзя было произносить, рвались наружу, прожигая пищевод. — Он не… мы не…              Джинни обняла её за плечи, но Гермиона вырвалась, как ошпаренная:       — Перестаньте! — её голос сорвался на отчаянный визг. — Всё в порядке! Просто оставьте меня, чтоб я успокоилась.              — Я убью его. Клянусь, я… — Рон покраснел, швырнув испорченный зефир в камин.              — Ты ничего не сделаешь! — голос вновь сорвался, и Гермиона перешла на шёпот, чувствуя, как истерика поднимается комом в горле. — Он не виноват! Это я… Я…              Но Обет сжал её гортань, превратив признание в хрип. Гермиона схватилась за шею, задыхаясь, будто невидимые руки душили её на их глазах.              — Гермиона, дыши, — Джинни осторожно взяла её руку, отводя к дивану. — Всё хорошо. Мы не будем ничего делать, если ты этого не хочешь.              Лаванда налила стакан воды, который Гермиона тут же отодвинула. Гарри сел напротив, его взгляд был слишком проницательным.              — Ты уверена, что он тебя не… не заставил что-то сделать? — спросил он тихо, осторожно подбирая слова.              «Заставил, но не он и не так, как вы думаете». Но она не могла признаться. Гермиона покачала головой, сжимая веки, чтобы остановить слёзы.              — Просто сложный день, — прошептала она. — Мы поссорились. И всё. Теодор ничего не делал, это я слишком эмоционально отреагировала, правда.              Ложь обожгла горло. Рон заворчал что-то о «слизеринских выродках», но Джинни заткнула его локтем в бок.              — Ладно, — вздохнула она, гладя спину Гермионы. — Но если он посмеет…              — Он не посмеет, — Гермиона встала, едва держась на ногах. — Спасибо вам, я пойду в комнату. Спокойной ночи.              Они переглянулись, но не стали останавливать. Лестница до спальни казалась бесконечной, каждый шаг отдавался эхом в пустой голове. За дверью, внизу, их шёпот вспыхнул с новой силой.              — Надо за ней присмотреть, — тихо и серьёзно сказал Гарри.              — И Нотту надрать задницу, — буркнул Рон.              Но их голоса уже тонули в гуле крови в её ушах. Гермиона рухнула на кровать, прижимая подушку к лицу, чтобы заглушить рыдания. Обет сжал её сердце, напоминая о цене правды.              Но в этой лжи, в их заботе и внимании было облегчение — они всё ещё здесь, ещё не всё было разрушено в её мире.