Запретные узы

      Мы нередко задумываемся о том, как бы сложилась наша жизнь, если бы мы родились в другом месте, в другое время, в другой семье, в другом теле. Какими мы были бы, если вместо карих глаз были бы зелёные, а вместо копны каштановых волосы были бы пепельно-белые. Кто-то даже часами крутится перед зеркалом, изучая свой живот и ноги, натягивает трусы повыше, чтобы талия казалась уже, а бока меньше, критически осматривает все изъяны и представляет, каково это было бы иметь идеальное по всем параметрам тело. А какое оно идеальное тело – не знает никто.       Оля Кукушкина предпочитала и вовсе не заглядывать в зеркало, чтобы не провоцировать лишние мысли на эту тему, да не задаваться постыдными вопросами: а любил бы меня кто-нибудь с улыбкой, как у кинодивы, и глазами цвета глубокого синего неба? Вот только чем дольше она училась в школе и потом в университете, тем сильнее корила себя за непритязательность, полное отсутствие вкуса и страх перемен.       Мама лишь вздыхала, предлагая дочери сменить гардероб, стать раскованнее и проще. Но Оля отнекивалась и краснела, порой даже сердилась, ведь мама абсолютно ничего не понимала. Ей – Оле – было до фонаря, во что одеваться, ведь красивая одежда из маминого шкафа висела на ней мешком, а косметикой пользоваться девушка так и не научилась. Сначала кожа чесалась от тональника, потом была даже попытка нарисовать изящные стрелки, которая завершилась полнейшим провалом. Больше Оля к кисточкам не прикасалась, лишь умывалась, чистила зубы, причёсывалась и заплетала тугую косу. Вопреки сложившемуся мнению о семье Кукушкиных Александра Антоновна была женщиной довольно симпатичной, фигуристой, с модной стрижкой и большими выразительными голубыми глазами. Такой же цвет достался и Оле, вот только девушке он совсем не нравился, да и вообще ей казалось, что голубые глаза делают её похожей на блёклую рыбину, а не на принцессу мечты.       Конечно, если бы мама не оставила её на попечение строгой бабушки, воспитанной в ещё довоенное время в суровых реалиях советского быта, может быть Оля и научилась бы быть настоящей женщиной, ухаживать за собой, а не ухудшать зрение за толстыми пыльными книжками. Впоследствии это вылилось в постоянное ношение очков, которые придавали девушке вид испуганного крысёнка и явно никак не способствовали росту самооценки. Бабушка не разрешала даже мазаться кремом от загара, потому что "негоже девке на себя химию наносить, испортит природную красоту". Бред, конечно, но Оля не перечила, боясь реакции вечно пьяного в хлам отца, который и поколотить мог, если бабушка ему нажалуется. А бабушку девушка любила, только та не дожила до совершеннолетия Оли, умерла от передозировки препаратов, которыми лечила давление. Никто до сих пор так не знал, специально женщина, до последнего дня находившаяся в здравом уме, их выпила или же просто по ошибке переборщила с количеством таблеток в три раза. Но в ошибку Оля не верила, слишком хорошо знала свою бабушку, та никогда бы не сделала ничего просто так, скорее всего, как потом уже решили они вдвоём с мамой, это отец её довёл, а сил справляться с его беспробудным пьянством не осталось, вот она и покончила с собой, лишая своего сына не только пенсии, но и заботы. Оля же уехала обратно к маме, как только та вернулась домой из другой страны, где работала на износ, стараясь накопить на квартиру и учёбу дочери тем, что собирала на полях рис и мыла номера в отелях.       Когда же девушка, наконец, сдала экзамены и поступила в желанный ВУЗ – она искренне верила, что всё изменится, что свершится чудо и из маленького забитого гоблина, как сама себя иногда называла Оля наедине с собственными слезами, родится прекрасная чувственная фея. Вот только чуда не свершилось. Стоило девушке переступить порог универа и замереть на месте с открытым ртом, обводя восхищённым взглядом высокие потолки, старинные колонны и вдыхая полной грудью запах знаний и свободной жизни, как грубый однокурсник, шедший следом, не от большого ума рыкнул на неё презрительной фразой: "ну чё встала, клуша, дай пройти!". И Оля рухнула обратно на землю, так и оставаясь той самой клушей, которой её окрестили только что.       А потом она увидела Филиппа Соболева и пропала, как и все девушки в их ВУЗе. Высокий, статный, сероглазый блондин, совсем не высокомерный и не глупый. Однажды он вежливо приоткрыл перед Олей тяжёлую дверь главного входа университета, пропуская девушку внутрь здания, но именно этим жестом и сразил её в самое сердце. Теперь мечталось только о нём. И голос у него был не такой, как у других, и терпение, и какая-то заманчивая нежность во взгляде. А как он заботился о сестре... Оле это тоже само собой нравилось. Вот только Вика Соболева, казалось, совсем не ценила опеку. Она ходила в основном одна, редко с лучшей подругой Кариной, которая отлипла от сестры Фила в тот же миг, как сам герой дамских романов обратил на неё внимание. Затем появилась Ирка Ерохина, но Вике было откровенно с ней скучно. Это было заметно даже невооружённым глазом. Соболева никогда не задавалась, всегда держалась в отдалении, была довольно смышлённой и самодостаточной. Она казалась лютой стервой, но стоило узнать её поближе, как это впечатление само собой пропадало. Вика была красива, но совершенно не похожа на брата. Выше Оли, стройная, гибкая, с копной тёмных, прямых волос, отливающих в лучах заходящего солнца тёмной золотистой медью. Её синие глаза всегда были широко распахнуты и смотрели дерзко, с вызовом, а россыпь небольших веснушек гармонично стабилизировала весь её яркий образ в милую загадку. Она говорила мягко, размеренно, не спеша, точно мурлыкала и околдовывала. Не удивительно, что практически вся мужская часть ВУЗа заглядывалась на неё. Вот только девушке было абсолютно наплевать на это внимание. Она сразу ясно и чётко дала понять, что её мало интересуют идиоты-сокурсники, богатые избалованные мальчики и прочая мишура. Оля видела, как Вика общалась с мрачными, нелюдимыми типами, от одного вида которых по коже пробегал мороз. Было очевидно, что брюнетка страсть как жаждала приключений, и она их получала любым доступным ей способом.       Оля хотела быть такой же, независимой от чужого мнения, гордой, красивой, упёртой в своих суждениях, но... она была тихоней и даже заговорить с Викой боялась, хотя отчего-то была уверена, что та не стала бы над ней смеяться. Не в её это правилах. Конечно, большим ударом для девушки стал факт того, что Филипп – принц из её сказок – больше не был свободен, хоть и продолжал демонстрировать хорошее воспитание и прекрасные манеры. Он был с Кариной, а та, точно гарпия, вцепилась в него клешнями и никому никогда не собиралась отдавать. Оля же просто расстроенно вздохнула на всё это и утёрла нос, в конце концов Фил был несбыточной мечтой, но не более. Терять кумиров не так уж и тяжко, если в этом как следует разобраться.       Так пролетело три года, тихая влюблённость осталась незамеченной для всех окружающих. На Олю никто не обращал внимания, вот она и смирилась. Вместо школьной белой блузки и чёрной юбки пришли жуткие водолазки и джинсы, вместо прямоугольных очков – круглые, вместо белой резинки на волосах – чёрная, вот и все перемены. Правда, мама вышла замуж, и её новый обеспеченный муж жил в соседнем доме с четой Соболевых, даже вёл успешный бизнес с отцом Филиппа и Вики. Теперь каждое утро Оля видела, как Соболев-младший выходит на пробежку со своим огромным дурным хаски, как бросает ему палку и не обращает внимания больше ни на что в этом мире. Девушка только скромно украдкой наблюдала за ним из-за занавески и тайно грустила, отчего-то ощущая всем своим естеством, что Фил не так уж и счастлив, как это открыто показывает. Наедине с псом он был каким-то другим, более земным и более досягаемым, что ли... И всё шло своим чередом, Вика вела раскрепощённую, свободную жизнь, осаживала Кирилла, как это умела делать только она одна, Фил улыбался и бегал по утрам, хаски приносил палку, а Оля тайно вздыхала от неразделённой любви, но...       Но неожиданно случилось абсурдное происшествие.       Оля шла на пару из кафетерия, попутно пытаясь разобраться с расписанием, открытым в телефоне, ведь сегодня у неё был урок игры на фортепиано с соседским раздолбаем-третьеклашкой, которому её партитуры были абсолютно до лампочки, а вместо уроков хотелось кипиша, беготни, всё крушить, ломать, пинать. Но соседка тётя Даша решительно взялась за воспитание младшего сына, а потому обязательной программой в его взрослении стала музыка, которой и обучала интеллигентная Оля.       Девушка завернула за угол и с кем-то столкнулась. Равновесие подвело, Кукушкина не удержалась и рухнула прямо на незнакомца, который громко выругался и отстранил от себя бестолково хлопающую часто-часто ресницами девушку.       – Не ушиблась? – участливо поинтересовались откуда-то сверху. Оля подняла глаза вверх и попала в капкан с любопытным тягучим серо-голубым взором. У неё даже дар речи пропал, когда дошло, в кого она по рассеянности впечаталась своими очками.       – Эй, ты в порядке? – парень отлепил от себя застывшую девушку и слегка встряхнул её за плечи.       Оля вздрогнула и моргнула, сгоняя с себя оцепенение. При встрече с этим человеком она была готова ожидать ор в свой адрес, но Кирилл Вернер участливо улыбнулся и снова немного потормошил девушку.       – Я в порядке, – прошептала Оля, перебрасывая косу со спины на плечо и поправила лямку сумки. Только сейчас она смогла разжать пальцы, в которых крепко стиснула телефон до побеления костяшек.       – Ты же Оля, да? А я Кирилл, – улыбнулся парень ещё шире, а Кукушкина даже рот открыла от шока. Он знает её? Он? Её? Знает? Что? Откуда? Девушка промычала нечто нечленораздельное, порадовав русоволосого потрясающим красноречием.       – Ну, я пойду, удачи, – замялся Кирилл и тут же ретировался, оставляя Олю стоять на месте с широко распахнутыми глазами. Это было что-то новенькое. Чтобы без пяти минут выпускник, да ещё не абы какой, а сам Кирилл Вернер знал, кто такая Оля Кукушкина... Бред... Всё это выглядело дико странно, но девушка так и не поняла, что конкретно её насторожило больше. То, что старшекурсник тусил в главном корпусе в то время, как у него должно быть занятие вообще в другом здании, или же то, что он знал её имя.       Решив, что он просто видел, как она играет на пианино на Студ. Весне, и запомнил, Оля немного успокоилась, поправила по привычке край водолазки и направилась в кабинет Юрьева, так и не почувствовав, что из-за угла, где скрылся Кирилл, её удаляющиеся острые лопатки пристально провожали две пары глаз: синие, как небо, и тёмные серо-голубые.

***

POV: Вика.       – Ну ты вообще, – фыркаю, не сдержавшись и возмущённо смотря на растерянного Кирилла, – кто так дам клеит? Тебя, что, всему учить надо?       Кирилл только нахмурился, изучающе глядя на семенящую в аудиторию девчонку. Та шарахнулась от него, как от прокажённого, перепугалась до смерти, словно он не человек, а всадник без головы, как минимум. Капец, ну кто знал, что с этой недотёпой будет так непросто. План сразу показался ещё более идиотским, и проснулось желание всё прекратить на самом старте, пока мы окончательно не облажались, но вот Вернер, судя по всему, был совершенно иного мнения. Он задумчиво закусил изнутри щёку и спрятал руки в карманы, перекатившись с пяток на носки и обратно.       – Да... блестящей идею точно не назовёшь, значит, придётся придумать что-нибудь другое, – наконец заключила я, но Кирилл внезапно мотнул отрицательно головой, а я выразительно приподняла одну бровь.       – Ух ты! Неужто азарт проснулся? – подкалываю язвительно, старательно пряча за сарказмом ощутимый укол ревности. Надо же, как, оказывается, легко зацепить мужика. Главное продемонстрировать ему свою полную незаинтересованность и даже панику, тогда он тут же объявит на тебя охоту. Мне даже стало немного жаль несчастную Кукушкину.       – Может, и азарт, девчонка-то ничего, – хмыкнул неубедительно Вернер, а я лишь покачала головой и шутливо погрозила ему пальчиком.       – Смотри не обижай, она слишком хороша для тебя. Попробуй ещё раз, если выгорит – значит доведём дело до конца, если нет... – встряхиваю головой и пячусь спиной в сторону кабинета китайского, не сводя издевательского взора с лица Вернера.       Кирилл провожает меня ехидной усмешкой.       – До скорого, Соболева, – смеётся он и ерошит пятернёй пшеничные волосы, ухмыляясь чему-то своему.       Последние метры преодолеваю уже бегом, залетая в кабинет за секунду до того, как Юрьев вышел из аспирантской и направился в аудиторию с журналом подмышкой.       Как подкошенная, я рухнула на своё законное место рядом с Иркой и шумно перевела сбившееся дыхание.       – Ты чего такая запыхавшаяся, бежала, что ли? – интересуется тихо подружка, а я только киваю. Поправляю хвост и выуживаю из рюкзака прописи и тетрадь с лекциями, пытаясь спрятаться за широкую спину впередисидящего одногруппника Серёги, но Юрьев всё равно меня замечает, стоит ему только сесть на своё место и оторвать взгляд от раскрытого журнала.       – Соболева! – рявкает он и слегка прищуривается, осматривая мой растрёпанный внешний вид.       – Да что опять Соболева! – возмущаюсь я, нехотя поднимаясь со своего места, а то опять ворчать начнёт, что я его не уважаю и сижу вместо того, чтобы стоять солдатиком под его неусыпным контролем.       – К доске иди, раз уж встала! – бодро командует китаист, сцепляя руки в замок под подбородком, и улыбаясь одними уголками губ под досадливый скрип моих зубов. По группе прокатился гогот.       Вот скотина!       С самым свирепым выражением лица двигаюсь к доске, специально спотыкаясь о ботинок профессора. Он раззадоренно раздувает ноздри, но больше ни один мускул не дёрнулся на его словно высеченном из гранита лице.       – Пиши... – вместо обвинений командует он. И я пишу, старательно выводя десять предложений на русском.       – Теперь, как обычно, переводи...       Он отворачивается к группе и принимается что-то объяснять, а я послушно вывожу иероглифы, прекрасно осознавая всю зыбкость своего положения. Если вчера опозорилась – сегодня точно после пьянки лажану. Юрьеву ведь не угодишь. Он даёт группе подобное задание и отвлекается на меня. Минуты две ничего не происходит. Он пробегает глазами написанный на доске текст и делает такой глубоки-и-ий шумный вдох, что кислород в аудитории заканчивается.       Умей я поджимать уши, как Добби, уже давно бы виляла хвостом и молила "не бейте".       Роман Александрович подозрительно долго молчит, или мне это уже чудится, не знаю, но тем не менее тишина настораживает и даже пугает. Наконец он осторожно встаёт со своего места и приближается ко мне, загораживая своим телом от одногруппников.       – Ты так и не усвоила мои уроки, Вика, – шепчет он еле уловимо мне в затылок, а я буквально цепенею и разом теряю всё своё нахальство. Ладошки потеют от напряжения, приходится судорожно сглотнуть невкусную слюну, чтобы не стошнило на нервной почве, жаль, что отступать некуда.       – Сегодня без эксцессов, чудеса да и только, – заявил вовсеуслышанье Юрьев, вместо привычного разноса, и взял в руки губку, тут же стирая с доски всё, что я написала, – садись, Соболева. Сдала.       Всё ещё не до конца осознаю, что это, нахрен, сейчас было, но благоразумно не рискую спорить и возвращаюсь к изумлённой Ирке.       – Он тебе отрабу не влепил, – присвистнула брюнетка и загадочно ухмыльнулась, закусив пухлую губу, – похоже, твои дикие методы флирта сработали. Поздравляю.       Она весело мне подмигивает, а я сижу, как громом поражённая. Уверена, что ошибки были, и не одна. Неужто Юрьев чего-то от меня хочет? Почему-то уверена, что мне явно не придутся по душе его условия.       Препод поднимает пытливые карие глаза и сталкивается с моим немым вопросительным взглядом. Секунду меня буравят исподлобья, а затем, как ни в чём не бывало, принимаются объяснять новую тему.       Пара проходит, словно во сне, я всё ещё не могу прийти в себя после феерического успеха у доски, но, как говорится, не буди лихо, пока оно тихо, а посему... уточнять причины такой смены отношения не собираюсь, чую это дорого мне обойдётся. И так проблем выше крыши.       После занятия первой выбегаю из кабинета и несусь на парковку, но машины Фила не наблюдается. Собираюсь было расстроиться, как вдруг слышу за спиной знакомое урчание мотоцикла. Отто завёл двигатель и протянул мне шлем, едва я обернулась к нему.       – Привет, – пробасил он и выплюнул докуренную сигарету на землю, – тебя подвезти?       – Что ты тут делаешь? – осведомляюсь я, радостно принимая шлем, и иронично оскаливаюсь.       – Тебя караулю, – хмыкает он, как всегда не демонстрируя всей полноты своего эмоционального диапазона, – запрыгивай.       Мне не надо повторять дважды. Тут же оказываюсь позади байкера и натягиваю на себя шлем, прям под ошарашенным взором Кирилла, который только-только собирался меня окликнуть. Я даже растерялась от того, насколько он был разочарован увиденным. Почему-то внутри всё ёкает и обрывается от его изумлённого и одновременно огорчённого вида. Чувствую себя виноватой, но Отто уже двинулся на выход со стоянки, и мне пришлось обвить его за талию руками и прижаться к мощному торсу всем своим телом, чтобы не упасть. Мотоцикл сорвался с места, оставляя Кирилла стоять в одиночестве около своего серого равчика. До самого последнего момента ощущаю колючий взгляд тёмных серо-голубых глаз, всверливающийся мне в позвоночник так едко, что даже после того, как ВУЗ остался далеко позади я всё ещё чувствовала его на своей коже.       Странно, но всего за сутки мой интерес к опасному мотоциклисту сошёл на "нет", а желание оказаться в объятьях Вернера утроилось до умопомешательства. Как бы там ни было, хотеть Кирилла и быть с ним – это разные вещи, тем более у нас уговор. Я не кину его, но только в том случае, если пойму, что он нуждается во мне больше всего на свете.       А будет ли это так – покажет время. Конец POV: Вика.

***

POV: Кирилл.       Подобный шок я испытывал лишь однажды, когда застукал мать с любовником у нас дома. И ощущения были такими же – не из приятных.       Как она могла?       Вика так запросто села к какому-то левому мужику на мотоцикл, и даже совесть её не гложет, как будто обещание быть со мной для неё – пустой звук. Меня такая злость сковала, что я чудом удержался, чтобы не сломать боковое зеркало своей любимой машины, но в последний момент удалось взять себя в руки и попытаться воззвать не только к разуму, но и к остаткам гордости.       Эта хренова девчонка вертит мной и моими чувствами, как хочет. Значит, отвечу ей тем же. Сама же вручила оружие мне в руки, посмотрим, через сколько до неё дойдёт, что ошибаться подобным образом ей не стоило.       Сажусь в машину и завожу мотор, выруливая со стоянки прямо к главному входу, откуда буквально через десять минут выбегает в коротком пальтишке жертва наших с Соболевой интриг. Опускаю стекло прямо перед постепенно округляющимися глазами девушки, около которой я так ловко притормозил.       Прости, Оля Кукушкина, но тебе отведена главная роль в этом спектакле. Ты ни в чём не виновата, и мне тебя жаль, но иначе уже не получается.       Улыбаюсь со всем своим мужским очарованием, галантно приоткрывая перед ботаншей дверцу машины, от чего девушка не просто выпала в осадок, но ещё и смущённо зарделась.       – Привет, Оль, тебя подвезти? Конец POV: Кирилл.