Запретные узы

      Есть свой определённый шарм в ранних подъёмах, особенно в мае. Утро сырое, сизое, пахнет первой молодой травой и туманами. Кажется, что воздух в такое время суток густой-густой, свежий, его хочется жадно вдыхать, как сигаретный дым, и ловить от этого неимоверные приступы ностальгии.       Оля любила утро. Очень любила. В такие секунды ей казалось, что существует лишь она одна на целой планете. И это было прекрасное чувство. Пожалуй, понять его способен лишь тот, кто точно так же устал от людей, как Кукушкина. И усталость эта не была никак связана с общением или обидными издёвками, усталость эта была от самой толпы. Люди способны заставлять чувствовать себя лишним, даже если не обращают на тебя никакого внимания. Собственно, Лермонтовское одиночество в толпе подтвердило это ещё два века назад, Оля не была новатором.       Девушка проснулась, необычно рано, около пяти. Спать больше не хотелось, наверное, сказывалось то, что вымотанные вчерашними событиями девчонки выключились около девяти вечера. Оля перевернулась набок и наткнулась глазами на мерно сопящую Вику, свернувшуюся в клубочек на небольшой софе.       "– Как кошка," – усмехнулась про себя девушка и села на постели. Робкие солнечные лучи едва коснулись её гладкого лица и нежно пощекотали щёку. Кукушкина грустно улыбнулась своим мыслям, собрала длинные распушённые волосы в столь непривычный её будничному образу хвост, надела очки и сползла на пол. Остывший за ночь ламинат приятно холодил босые ступни. Девушка мягко на цыпочках, чтобы не разбудить Вику, подошла к окну и выглянула на улицу.       Во дворе не было ни души. Прекрасно... Оля одёрнула пижамные шорты, завязала сбоку узлом длинный край свободной чёрной футболки с изображением енота и, сладко потянувшись, вышла из комнаты.       Она неспешно умылась, сварила себе ароматный кофе и, накинув на плечи старую серую олимпийку, с большой кружкой в руках проскользнула из спящей многоэтажки на улицу.       Щебет птиц, уже очнувшихся ото сна, невероятно гармонировал с внутренним покоем на сердце. Впервые в жизни Оля полноценно испытывала настоящий вкус жизни и ей хотелось насладиться им сполна. Откуда это взялось, девушка сама толком не ведала, но что-то внутри подсказывало, что перемены коснулись её мировосприятия не просто так.       Заприметив под раскидистым клёном выкрашенные в белый качели, Кукушкина направилась туда и забралась с ногами на качающуюся лавочку. Утренний ветер пах морем и почему-то свободой. Было воистину хорошо. Так хорошо, как не бывает, даже если получить все-все отличные отметки по самым сложным экзаменам.       Оля задумчиво смотрела на детский городок, горки, верёвочные лесенки и ухоженные клумбы. Она думала о Вике и о Филе. О Филе даже больше. Сейчас её принц из сказки казался простым парнем, которого можно заполучить, если очень этого захотеть, но... хотела ли Оля действительно кому-то принадлежать или нет? Вопрос поставил её в тупик. Девушка нахмурилась и отхлебнула из кружки с медведем обжигающий чёрный кофе. Обычно, она предпочитала чай, но сегодня настроение было другим, максимально далёким от её прежних привычек.       Словно почуяв одним местом, что о нём думают, из соседнего подъезда вышел Фил ведя на поводке зевающего хаски. Судя по всему, парню тоже не спалось. Он был помятый и какой-то абсолютно по-домашнему взъерошенный. Таким его видели только самые близкие и вот теперь Оля.       Кукушкина даже поперхнулась кофе и закашлялась, чем привлекла внимание Соболева. Он удивлённо покосился в её сторону, отцепил Добби от поводка и направился прямо к ней.       Оля напряглась всем своим телом, разом теряя и боевой настрой, и хорошее настроение.       – Привет, – мягко улыбнулся Филипп и качнул головой на качели, – можно я присяду?       Кукушкина стушевалась, сразу поджимая босые ступни под себя, и отодвинулась в самый угол лавочки.       Фил сел рядом, выдерживая комфортное им обоим расстояние и глубоко вздохнул. Меж его бровей пролегла морщинка размышлений, но, тем не менее, это несказанно ему шло.       Оля постаралась взять себя в руки и для успокоения собственного пульса сделала очередной глоток сладкого кофе. Она вжалась в металлический поручень спиной так сильно, что тот врезался в лопатку и болезненно давил на хрупкую кость.       – Не спится? – нарушил воцарившееся молчание парень и искоса посмотрел на Олю. Она была какой-то другой. Растерянная, а широко распахнутые за стёклами очков глаза изменили её прежде испуганное лицо, придавая ему ореол смущения.       "– Милая," – подумал Фил.       "– С ума сойти," – подумала Оля и уткнулась носом в кружку. Если в том количестве кофе, который плескался уже на дне, реально было бы утонуть или хотя бы частично раствориться, Кукушкина бы пренепременно это сделала.       – С тобой приятно молчать, – хмыкнул Соболев и откинулся на спинку качелей, прикрывая умиротворённо глаза.       "– С ума сойти!" – вновь возопило сознание Оли.       – Как там Вика? – парень слегка оттолкнулся ногами от земли и привёл качели в движение       – Хорошо, ещё спит, – хрипло отозвалась девушка и неожиданно сама для себя робко улыбнулась, пробегая взглядом по длинным ресницам парня и обводя его профиль, словно мечтая навеки запечатлеть его в своей памяти. Нет, определённо, она любила его даже несмотря на то, что совершенно ничего о нём не знала, как о человеке.       – Прости за то, что она вчера тебе могла наговорить...       – Да ничего... я всё понимаю, – Фил удивлённо раскрыл глаза и уставился на девушку, на что Оля нервно закусила губу и тут же услышала в голове ехидный голос Вики: "Да, ты, мать твою, бессовестно флиртуешь!".       – И ты нас не осуждаешь? – решился на следующий вопрос Филипп.       Кукушкина только пожала острыми плечиками:       – А должна?       Парень даже восхитился её ответу. То, что его взбалмошная сестра ей всё рассказала, не оставляло никаких сомнений. В таком состоянии Соболева не стала бы увиливать и молчать, во время нервного потрясения её невозможно заткнуть, так что...       Фил прокашлялся и окинул взглядом двор. Добби как раз с недовольным видом жевал траву неподалёку, страдальчески вздыхая, что его подняли не по режиму.       – А вы разве не собираетесь сегодня бегать? – набравшись храбрости поинтересовалась Оля.       Фил рассеянно почесал затылок.       – Да, как-то не то настроение... – он снова вздохнул. Заслышав слово "бегать" хаски встрепенулся, – хотя теперь, наверное, придётся, – мученически посетовал Фил.       Добби радостно ломанулся через клумбы к качелям и громко взвизгнул. Соболев зашикал на возбуждённого пса, но тот только мотылял хвостом и припадал на задние лапы.       – Ой, а можно мне... – Оля запнулась и покраснела, – попробовать?       Филипп опешил. Он как раз пристегнул пса к поводку и притянул того поближе к себе.       – Держи, – он неуверенно протянул Оле прорезиненный поводок и скептически оглядел её кеды, которые она проворно натянула на ноги. Девушка не дала себе шанса покраснеть ещё больше и вцепилась в несчастный повод так, что у неё свело судорогой пальцы.       – Подтяни его поближе к себе, но сильно не натягивай поводок, дай ему провиснуть, – инструктировал Фил, – держи крепче, Добби может дёрнуть.       Оля не успела ничего ответить, как пёс рванулся вперёд и потащил девушку за собой, не разбирая дороги. Кукушкина пробежала немного. Точнее, совсем ничего. После двух неловких скачков она запуталась в ногах и позорно растянулась на заасфальтированной дорожке, громко ойкнув. Резкая боль пронзила обе коленки. Ладони были содраны до крови.       Фил рявкнул на беснующегося пса, готового и дальше тащить свою жертву неведомо куда. Добби присмирел и, опустив хвост и уши, засеменил к сердитом хозяину. Гаркнув "сидеть", Соболев подбежал к Оле и опустился на корточки около девушки, помогая ей присесть с колен на пятую точку.       – Прости пожалуйста, это моя вина, – быстро забормотал парень, распутывая поводок на запястье Оли, где остался от него красный ожог-отпечаток, – сильно ушиблась?       Он бережно осмотрел содранные ладошки и разбитые колени. Оля стыдливо хлюпнула носом. Ей было не столько больно, сколько обидно, хоть раны и не хило так пульсировали. Так облажаться ещё и на глазах самого красивого и желанного парня.       – Ну всё, не плачь, это не смертельно, – по-своему расценил состояние девушки блондин и осторожно подул на её ладошки. Слёзы вмиг высохли, а язык прилип к нёбу. Мало того, что её кожи сейчас касались бережные длинные пальцы Соболева, так ещё он так о ней заботился, что ломило зубы и хотелось кричать то ли от радости, то ли от паники. Сердце забилось, как угорелое, в ушах зашумело, и стоило Филу попытаться поднять Олю на ноги, как она обмякла у него на руках, глупо улыбаясь.       – Обопрись на меня, я помогу, – он довёл девушку до качелей и усадил на них, а затем вновь оценил повреждения, – так, давай я сейчас заведу собаку и помогу тебе дойти до дома? – заискивающе предложил Соболев.       На тихое Олино "спасибо, я сама" Фил только коротко фыркнул, мол это не обсуждается, и подозвал пса. Добби виновато поплёлся к хозяину и ткнулся мокрым носом в Олину ногу. Девушка тут же растаяла и потрепала негодника по холке.       – Я знаю, что ты не специально, – шепнула она в мягкое ушко, но Фил всё равно услышал и невольно расплылся в улыбке. Оля нравилась ему всё больше и больше, даже несмотря на свою неказистость и неуклюжесть.       Он взял Добби и увёл его домой. Кукушкина же сидела на качелях и, морщась, счищала грязь, налипшую на ладони. Теперь болело отчаянно сильно, но она всё равно была по-дурацки счастлива.       Идеальное воспитание Фила грело душу. Пусть и из вежливости, приправленной чувством вины, он всё равно предложил свою помощь и не принял отказа. Это было волшебно. Всего на миг в голове Оли промелькнула шальная мысль, что так просто не бывает. Столько внимания дурнушке от принца – сказка. Но... судя по всему Филипп считал иначе.

***

POV: Вика.       – Ай-ай-уф-ф-ф... – тихое приглушённое повизгивание сменяется на хихиканье и смешливое шиканье. Недовольно отлипаю от подушки и сердито смотрю на открытую дверь Олиной спальни, никак спросонок не врубаясь, что происходит. Но звуки, которые беспардонно ворвались в мой сон и грубо дёрнули из объятий Морфея, не утихают, хотя, судя по всему, их производители стараются вести себя максимально тихо, но безуспешно.       Затыкаю лицо подушкой и негромко матерюсь в плотный сатин. Чёрт подери! Что за крысиные утехи с утра пораньше? Неужто Кукушкина решила заняться эпиляцией и ловит от этого кайф? Да, не, вряд ли, бред какой-то...       С максимально мрачным видом откидываю подушку на Олину постель, желая надавать старосте по шее за такое несвоевременное пробуждение.       – Не болтай ногой... ай... – неожиданно врывается отличный от Кукушкиного голоса тембр. Мужской! И подозрительно знакомый!       Тут же спрыгиваю с дивана и на всех парах несусь в сторону говоривших, по пути сшибая пуфик, а следом какую-то вазу с экибаной в коридоре, благо успеваю её поймать до того, как она разобьётся вдребезги. Негромко шипя, прыгаю на одной не ушибленной ноге до угла и выглядываю в кухню, сразу же забывая про полученный синяк и недосып.       Фил!       Не, не так... ФИЛ!!!       Какого хрена? Что он тут забыл?       Мой красавец и умница брат стоит на коленях, спиной ко входу, перед сидящей на стуле Кукушкиной и... да я даже не знаю, что он делает, потому что все цензурные мысли закончились и сейчас вместо слов, которые должны по логике сорваться с языка, одно длинное запикивание.       – Ай, – снова вскрикивает Оля и зажимает ладошкой рот, осторожно вхлипывая.       – Почти всё, сейчас подую, – произносит шепотом Фил и склоняется над пунцовой от смущения Олей, точнее над её бедрами.       Так, ну, всё, это уже ни в какие рамки.       – Кха-кха! – невежливо возникаю на пороге кухни, скрестив на груди руки. Уверена, моё лицо сейчас не выражает ничего хорошего. Внутри печёт от необъяснимой злости, а ещё хочется надавать Филиппу по шее, а Олю придушить.       Кукушкина вздрогнула и побледнела, медленно поднимая на меня глаза, будто я воистину застукала их за чем-то непристойным, а Фил так резко обернулся, что чуть не упал.       – Вика, мы тебя разбудили? – пролепетала растерянно Оля и слегка нахмурилась.       – Доброе утро, – улыбнулся сдержанно брат и встал на ноги, отряхивая джинсы. Теперь я была удостоена чести лицезреть замазанные зелёнкой коленки Кукушкиной. Дела-а...       – Где это ты так? – разом теряю всякий угрожающий вид и кидаюсь к замершей на стуле девушке.       – Это Добби её протащил, – вклинился в разговор Фил, не давая Оле даже рта раскрыть.       – Она не нуждается в адвокатах! – огрызаюсь на брата и скептически оглядываю потемневшие от зелёнки ссадины, – как это вообще случилось?       – Я хотела попробовать побегать с Добби, он не виноват, это я не устояла...       – Ты дал ей этого коня в руки? Спятил?! – мой праведный гнев возобновился с новой силой.       – Фил тоже не виноват... – нетерпеливо осаживаю Олю коротким предупреждающим взглядом и уставляюсь выжидательно на Фила, уперев руки в боки.       – Что? – фыркает брат.       – Соболев, вот объясни мне, ты идиот или притворяешься?       – Если я идиот, то ты тоже умом не блещешь. Семейное... – он притворно тяжко вздыхает, а я готова его прибить.       – А, ну, вали отсюда, пока не прибила, дрессировщик херов! И чтобы глаза мои тебя до завтра не видели! – скалюсь на него взбешённым волком и принимаюсь рьяно выпихивать, толкая в спину, в сторону входной двери. Позади слышится слабое сопротивление Оли, но, к счастью, братец быстро осознаёт, что ему здесь не рады. Он стремительно ретируется, успевая бросить напоследок весёлое "пока" Кукушкиной, а мне показать красивый фак. Сучёныш!       Захлопываю за ним дверь и прислоняюсь к прохладному дереву лбом, переводя дух.       Оля тихо чем-то шуршит на кухне, предпочитая не лезть в наши семейные разборки. И это правильно, даже благоразумно. Я сейчас готова рвать и метать. Ну как так-то? Чем он думал, когда дал эту "машину для скачек" в руки хилой Кукушкиной? Она же не дружит со спортом от слова "совсем", удивительно, что вообще жива осталась, могла вообще костей не сосчитать.       Хмуро отлипаю от двери и возвращаюсь на кухню, забираясь с ногами на стул, на котором совсем недавно восседала Кукушкина. Девушка в свою очередь сияет, как новый начищенный самовар, и порхает по кухне, совершенно игнорируя ушибы и ободранные ладони. Даже не заметно, что прихрамывает. Мда-а... почему-то я не разделяю её радости. Меня она даже нервирует. Липкое тёмное чувство растекается по нутру, обволакивая не только все органы и скручивая их своим ядовитым дыханием в тугие жгуты, но и задевая даже самые сокровенные мысли, где я витаю в розовых мечтах о своём собственном брате. Боже... это же натуральный собственнический инстинкт, которым так грешен Фил. Сама от себя в шоке. Мне хочется пару раз жестоко стукнуть Олю по лбу или вообще выкинуть её в окошко, потому что любить Фила она имеет право только на расстоянии, но никак не вблизи. Кажется, теперь я понимаю брата, когда его бомбит с Кирилла или кого-то, кто просто ко мне опасно приближается. Это ревность, смешанная с семейными узами и подкреплённая общими воспоминаниями и жизненным опытом.       Кошмар...       Оля заваривает новый чай, разогревает вчерашний пирог и, лучезарно улыбаясь, ставит передо мной тарелку и дымящуюся кружку с единорогом, а сама отходит к окну и устремляется взглядом вдаль, грея заледеневшие ладони о свою чашку с чаем.       Говорить не хочется, как и есть. Да и не стоит мне, наверное, сейчас открывать рот, иначе это грозит закончиться словесным поносом, необоснованными придирками и, вполне возможно, дракой с вырыванием волос.       Это так дико, что даже не странно. Скорее, логично. Вот уж точно говорят, чужая семья – потёмки. Мы с Филом, оказывается, даже не подозревали, насколько схожи по темпераменту. Я даже порой сомневалась, что мы родственники, а, выходит, всё же кровь у нас общая. Внутри такие демоны сидят, что становится страшно за всё живое, когда они выходят наружу и творят херню.       Я готова удариться с разбегу головой о стену, лишь бы вышибить из своего идиотского сознания то, что там только что родилось, стоило мне засечь, как Фил проявляет заботу к кому-то постороннему. Меня точно так же триггерило с Кары и с Ирки, а теперь вот... Оля. Нет, он просто издевается. Только завела новую подругу, которая казалась светлым пятном посреди всего пошлого и искусственного в этом мире, подругу, которая вовсе не во вкусе Фила, и снова на те же грабли... Брат сразу начал подбивать к ней клинья. То подавай ему кукол, то на тебе... залип на невзрачную очкастую мышь.       Ненавижу.       Их обоих ненавижу.       Сидеть тут больше невыносимо, особенно когда Оля стоит с таким дебильно счастливым лицом, одухотворённо наблюдая за занимающимся утром. Она думает о моём брате и уже строит в уме воздушные замки, выбирает свадебное платье и считает общих детей.       Если я хочу избежать катастрофы, значит имеет смысл свалить, что я собственно и делаю.       Не притронувшись к чаю и кишу, подскакиваю с места под озадаченным взглядом Оли и выскакиваю вон из кухни, попутно надевая стоящие в обувнице чьи-то тапочки и вылетаю в салатовой Кукушкинской пижаме с зайками из некогда гостеприимной квартиры, проклиная про себя всё и всех.

***

      Я успеваю заскочить домой прежде, чем проснулся отец. Мне открыла мама, замершая в полнейшем ступоре от моего внешнего вида. Благо она не додумалась комментировать всё происходящее, боясь разбудить лихо в виде главы семейства.       Не умываясь и толком не причёсываясь, быстро переодеваюсь в джинсы и серую футболку с авокадо, напяливаю по пути джинсовку и белые кроссовки, а затем торопливо линяю из отчего дома, прекрасно зная, куда мне следует идти. Точнее, к кому...       Кирилл живёт относительно недалеко, поэтому ноги сами несут по знакомым улицам и дворам к его месту обитания. Во-первых, убеждаю себя в том, что мне необходимо забрать телефон и ключи от квартиры, а, во-вторых, сейчас мне просто необходимо его здравомыслие, крепкое плечо и красивая задница.       Вряд ли Фил догадается, куда меня понесло в несусветную рань. Вряд ли он вообще слышал, что я заходила, поскольку дверь в его комнату была плотно закрыта. Значит, либо спит в обнимку с Добби, либо занят своими супер-мега важными секретными делами, а именно, написывает Каре, чтобы расслабиться и забыться в её объятиях. Он так поступает всегда, когда ему херово. А ему херово. Я это поняла сразу по его лживой приветливой улыбочке.       Но мне плевать на него! Плевать и точка! Сейчас плевать! Он грёбанный эгоист. Он забирает у меня всех, кого я принимаю в свою жизнь в качестве поддержки. Значит, теперь настало моё время поступить с ним точно так же.       Раз он не хочет видеть меня вместе с Вернером, значит именно около Вернера мне самое место.       За своими мыслями сама не замечаю, как оказываюсь около знакомого подъезда. Тут же набираю номер квартиры. С первого раза мне никто не открывает. Домофон успевает сбросить вызов, но я не сдаюсь, хотя такой игнор вынуждает начать нервничать и волноваться.       А вдруг Кирилл всё-таки пострадал сильнее, чем я надеялась? А вдруг он в больнице или... хуже того...       Судорожно сглатываю и считаю звонки прежде чем на том конце наконец-то соизволили поднять трубку и открыть дверь.       На седьмой этаж Кирилла я пулей взлетаю по лестнице, забивая на то, что можно просто дождаться один из четырёх лифтов огромной новостройки. Когда же перед глазами внезапно возникает дверь его квартиры – я наконец-то позволяю себе перевести дух и практически теряю сознание от безумно пульсирующего стука собственного сердца в першащем горле.       Остервенело давлю на кнопку звонка, но она не работает, проваливаясь ещё глубже, чем это было вчера. Чертыхаюсь про себя и принимаюсь колышматить по несчастной двери так, что у соседей со стен картины падают. Благо мне открывают до того, как по мою душу явится полиция с предъявлением обвинения в нарушении общественного порядка.       На пороге возникает помятый Кирилл. Его лицо сейчас напоминает огромный багровый синяк, но главное парень жив...       В порыве чувств кидаюсь к нему на грудь, крепко обхватывая руками и громко рыдая в голос.       Вернер настолько опешил, что машинально зашёл со мной, болтающей на его корпусе, в квартиру и запер за собой дверь. Он тактично дождался, пока моя истерика сойдёт на нет, и только тогда позволил себе отстранится.       В его глазах плескалось подозрение наравне с шоком и плохо скрытой растерянностью       – Вика? – неуверенно пробормотал он, разлепляя подбитые губы, и взъерошил пятернёй свои волосы, – ты что здесь делаешь?       Несколько раз глубоко вздыхаю и выдыхаю, чтобы успокоиться расшатанные утренним происшествием нервы, прежде чем решаюсь заговорить.       – Мне надо было тебя увидеть, – выпаливаю на одном дыхании и снова тянусь к нему, но русоволосый предательски отступает на один шаг назад и болезненно отрицательно качает головой.       Непонимающе моргаю, пресекая на корню внутреннее желание настигнуть его и вновь крепко обнять.       – Тебе лучше уйти, – хрипло отзывается он и стыдливо отводит глаза в сторону, а я, как полная дура, стою и часто хлопаю ресницами, надеясь, что просто-напросто ослышалась.       Как это уйти?       – Почему? – тупо спрашиваю я.       – Потому что так будет лучше для всех.       Он рухнул со сдавленным стоном на банкетку, стоящую в прихожей, и болезненно скривился, крепко сжимая челюсти. Похоже Фил повредил ему рёбра. Чёрт...       Опускаюсь перед ним на корточки и заглядываю снизу ему в лицо.       – Как ты себя чувствуешь? Может, тебе нужно в больницу или...       – Вика! – неожиданно рыкает Кирилл и гневно сверкает в полумраке прихожей глазами, – прошу тебя, уйди!       – Но почему?! – я не готова так просто сдаться.       – Потому что я не хочу тебя сейчас видеть!       Эта фраза больно стегает не только по моему уязвлённому самолюбию, но ещё и оставляет огромный рваный шрам на душе. Сердце пропускает удар... такого я не ожидала.       – На тумбочке – твоя сумочка, забирай и уходи... пожалуйста.       Молча выпрямляюсь в полный рост, прикусывая язвительный язык, покорно подхожу к указанной тумбочке, беру с неё свой клатч и тут же направляюсь к двери, подавляя внутренний протест и желание устроить скандал. Однако, как только мои пальцы касаются ручки двери, меня внезапно останавливает голос Кирилла:       – Ты с ним спала?       Моментально столбенею и оглядываюсь в конкретном таком ступоре на смотрящего в упор на меня парня. В его глазах сейчас столько ярости и боли, что меня вот-вот вывернет наизнанку, но всё же нахожу в себе силы перебороть позыв.       – С кем? – почему-то шёпотом уточняю я, хотя прекрасно понимаю, о ком он говорит.       – Не придуривайся! – шипит он и пытается подняться, но только сильнее стискивает зубы и падает обратно на банкетку. В первую секунду мне хочется броситься к нему и любыми возможными способами облегчить его страдания, но потом гордость и патологическая вредность берут верх.       – Я не понимаю, о чём ты, – холодно отчеканила я и упрямо посмотрела ему в глаза, вызывающе вскинув подбородок. Только побелевшие от напряжения пальцы, впившиеся в дверную ручку так, что она могла просто лопнуть от этого напора, выдавали крайнюю степень возмущения и гнева.       – Всё ты понимаешь, – едко ухмыляется Вернер и закашливается, снова мучительно морщась, – надо же... брат и сестра, охренеть просто, – словно обращается к самому себе парень и снова вскидывает на меня взгляд, – не думал, что столкнусь с таким. И всё же... ты спала с ним?       – Да как ты смеешь? – вспыхиваю от возмущения, незаметно дёргаясь, желая то ли дать ему клатчем по роже, то ли расплакаться.       – Он чётко дал понять это вчера. Неужели так сложно признаться? – подначивает он, пытаясь издевательски осклабиться, но вот его глаза слишком явно выдают плещущуюся на дне души адскую пытку.       – Ты просто дебил, Вернер! – выплёвываю ему в лицо и, ё-моё, украдкой всхлипываю, уже даже не пытаясь сдерживаться. Губы дрожат, а в уголках глаз нещадно щиплет от готовящихся прорваться слёз.       – Это и без тебя известно. Надо же было влюбиться именно в тебя, в подстилку своего брата... я даже не знаю, что более мерзко. То, что он не пытается это скрывать, или то, что ты отвечаешь ему взаимностью... – перед глазами на мгновение темнеет и всё окружающее, включая язвительный шип Вернера, отходит на второй план. Он буквально пригвоздил меня к месту этой переполненной желчью фразой, пригвоздил и уничтожил.       В реальность возвращает резкий оглушительный хлопок. Запоздало мои пальцы обжигает пекущая боль, а слёзы внезапно высыхают.       Кирилл вскрикивает от того, как пощёчина врезалась в его скулу и всколыхнула садистскую волну боли во всём разбитом лице. Он крепко зажмурился, практически не дыша. На секунду, всего на секунду, в груди заныло от жалости к нему и от того, что душа рвалась на части, терзаясь и задушенно сипя под гнётом образующейся между нами пропасти, но простить такое... никогда!       – Я не спала с Филом, Вернер, – мой голос больше не дрожал и не выражал никаких эмоций. Слишком большая честь плакать перед такой скотиной.       – И теперь я очень жалею, что позволила себе влюбиться и довериться такому придурку, как ты!       Больше не говорю ни слова, не смотрю на него, да и не желаю вообще ничего о нём знать. Нажимаю на треклятую скользкую ручку и выхожу на ватных ногах в подъезд, плотно захлопывая за собой дверь и прижимая к груди несчастный клатч.       Внезапно на меня снисходит апатия и полнейшее безразличие ко всему. Я на автомате спускаюсь на лифте вниз, выхожу на улицу и бреду, куда глаза глядят. В каком-то безлюдном дворе разрешаю себе остановиться и опуститься обессиленно на скамейку, прикрыв устало чешущиеся от невыплаканных слёз глаза.       На душе пусто, а в голове убийственно тихо, словно всё живое во мне умерло без шанса на воскрешение. Словно нет больше в этом мире Вики Соболевой, она исчезла навсегда и никогда-никогда не вернётся.       Не знаю, сколько я умудрилась так просидеть бездумно пялясь в морщинистый ствол старого раскидистого тополя и ни о чём совершенно не думая, но очнулась я только когда ощутила влажное прохладное прикосновение к своему запястью.       Невольно перевожу взгляд вниз и вижу перед собой азартно обнюхивающего меня грязно-белого щенка с большим рыжим пятном на крестце. Чёрный нос шевелится в такт крохотным вибриссам, а висящие ушки слегка подрагивают.       Руки действуют быстрее, чем успевает включиться мозг. Подхватываю это пушистое нечто и, оглядев его с ног до головы, прихожу к заключению, что это мальчик, судя по всему отбраковка то ли ретривера, то ли лабрадора. Вокруг ни души, чтобы предположить, что кто-то его потерял или отпустил с поводка. Воняет он, конечно, помойкой, но а где ему ещё было искать себе еду, обитая на улице? Удивительно, что вообще выжил. На вид ребёнку месяца два-три, худой, сквозь свалявшуюся шкурку проглядываются рёбра. Пузико раздуто, вероятно, от глистов. Глазки чёрные-чёрные, недовольные, как будто я его место заняла, ей-богу. Класс, даже кроха-пёс меня осуждает... напоминает Кукушкину своим бестолковым видом.       От мыслей об Оле разом сникаю, а затем вновь смотрю на щенка и внезапно грустно улыбаюсь, принимая про себя странное, невероятно ответственное решение. Он одинок, никому не нужен и абсолютно потерян. Совсем, как я, чёрт возьми. Ну, нет, достаточно на сегодня страданий и бесцельного самокопания. Звучно шмыгаю носом и уверенно прижимаю к себе блохастую, но не сопротивляющуюся животинку.       – Похоже, пёс, у тебя нет выбора, – хмыкаю прямо в любопытную светлую морду, не давая себе передумать, – я забираю тебя в новый дом.