Запретные узы

      – И что мне с ним делать? – скептически протянула Оля, наморщив хорошенький нос и придирчиво рассматривая щенка, держа его на вытянутых руках. Пёс недовольно ворчал, выкручивался и болтал хвостом, жалобно поскуливая.       – Отпусти его, видишь, ему не нравится? – командую я, и Кукушкина послушно опускает пса на пол. Тот моментально осваивается и топает по коридору в сторону кухни.       – Его надо искупать, проглистогонить и показать ветеринару, – загибаю пальцы, перечисляя всё, что нужно сделать с пушистым в первые сутки, – а... и покормить.       Ослепительно улыбаюсь под напряжённым взглядом оторопевшей Оли, к которой я завалилась вместе с псом сразу же, стоило нам оказаться в районе дома. Девушка восприняла мою идею оставить щенка у неё без особого энтузиазма. Во-первых, как выразилась сама Оля, "у меня никогда не было собак, я не знаю, что с ним делать", а во-вторых, "Вика, ты спятила? Он же всё погрызёт!". Ну, на то это и собака, чтобы наводить беспорядок и дебош.       Однако все её сомнения разбились в прах о мой аргумент, что теперь она сможет гулять по утрам вместе с Филом и Добби. Оля сразу воодушевилась, но ненадолго, стоило ей заметить лужу, которую маленький щенок оставил после себя прямо в прихожей.       – А, да... и ещё надо купить пелёнки на первое время, но с этим я тебе помогу. Как и с ветеринаром.       Кажется, в эту секунду Кукушкина уже было решила, что ей не так уж и нужен Фил, а я про себя сделала вывод, что, пожалуй, смогу отдать брата только в том случае, если его женщина пройдёт через те же круги ада, через которые прошла я, нянчась с его полоумным псом. Своеобразный тест для Кукушкиной, но она же отличница, справится... Наверное. Ну а с другой стороны, раз уж даже Вернер от меня отвернулся из-за ненормальных сексуальных наклонностей моего братца, то хотя бы я должна мыслить трезво в данной ситуации и попытаться избавиться от собственной противоестественной тяги к Филиппу. Пусть Оля мне в этом поможет, пусть переключит внимание Фила на себя, пусть загрузит его заботами о несмышлёном щенке, пусть сделает так, чтобы я как можно дольше не видела брата в стенах дома. Может, тогда всё устаканится, Фил перебросится на иной объект для удовлетворения своих собственнических потребностей, а я задышу спокойно.       Да и вообще, что-то я устала от мужского внимания, от него одни проблемы.       Пока Кукушкина ловила по всей квартире щенка, кормила его домашним супом, я сбегала до ближайшего зоомагазина за шампунем, пелёнками и противоглистной суспензией, вернулась, набрала в ванную немного тёплой воды и была готова к водным процедурам. Надо сказать, пёс отчаянно сопротивлялся помывке, он пищал, верещал и громко жалобно плакал, но я запретила Кукушкиной поддаваться на эти провокации. Скоро привыкнет. Грязи на нём, конечно, было охренительно много. Как и вони... мы намыливали его пеной два раза и два раза с него текли настоящие серо-бурые реки. Наконец, шёрстка приобрела природный белоснежный окрас, блохи были обезврежены антиблошиным ошейником, который отчего-то отдавал каким-то хвойным ароматом, а пёс высох и был похож на пушистый ёршик от унитаза, но теперь выглядел вполне сносно. Кстати пятно с крестца так никуда и не делось. Значит, действительно, отбраковка.       Теперь Оля была готова не выпускать его из рук, но пёс сам пригрелся и уснул у неё на груди.       – Надо его как-то назвать, – я задумчиво постучала пальцем по губам и так ничего годного и не сочинила.       – Со временем что-нибудь придумаю, – нежно проворковала Оля, укачивая с бесконечной любовью уже сытое чудо природы, – он так кинулся на еду, бедняга, как будто несколько недель голодал.       – Скорее всего так оно и было... – неопределённо дёргаю плечом и кошусь на экран мобильника. Время нещадно приближалось к обеду, а это значило, что мне уже было пора вернуться домой и получить заслуженных люлей от папеньки с маменькой, как бы всё моё нутро тому не противилось.       – Вечером съездим к нашему ветеринару, сейчас отдыхайте. Я домой, – в прихожей обуваюсь и выхожу в подъезд, напоследок оглядываясь на новоиспечённую "мать". Оля меня уже не слышит, а вовсю трётся носом о мягкие ушки щенка. Класс... как знала, что будет отличной идеей подкинуть ей собаку. Пусть воспитывает, глядишь и сама станет взрослее.       Я быстро спустилась вниз, вышла на улицу и наконец-то вдохнула полной грудью, погружаясь целиком в шум утренней суматохи, весёлого смеха и плача детей, криков родителей и звуков доносящихся сюда далёких клаксонов. Жизнь кипела даже вне зависимости от того, что я выпала из неё и никак не хотела возвращаться в строй. Опустошение так никуда и не делось, на душе было тоскливо и тяжело. Вернер, Фил... не могу я так. С каменным сердцем направляюсь домой и поднимаюсь в квартиру, в которой, несмотря на то, что за стенами бурлят страсти и ежесекундно меняются судьбы, стоит мёртвая тишина.

***

Переступаю порог дома, крепко зажмурившись и затаив дыхание, поскольку страшно трясёт от одной мысли, что мне сейчас устроят родители, но... к моему несказанному везению – дома ни души. Только спальня Фила по-прежнему плотно закрыта.       Пользуясь моментом, я быстренько переодеваюсь, принимаю душ и со спокойной совестью, стащив из холодильника питьевой йогурт, ухожу к себе и тоже запираюсь на все замки. Сейчас меньше всего хотелось кого-нибудь видеть.       Но стоило мне свернуться в клубочек на кровати и задремать, как в дверь раздаётся требовательный стук, вынуждающий меня вздрогнуть и проснуться.       Сначала не сразу получается прийти в себя, и несколько секунд я просто пытаюсь сориентироваться во времени и пространстве. Благо это быстро удаётся. Стук повторяется.       Странно, кто бы это мог быть?       Может, меня и выключило ненадолго, но это могло дать родителям возможность вернуться незамеченными. Что бы сейчас не произошло – отношения выяснять себе дороже, а посему, пытаюсь забить на стук и игнорировать все посторонние звуки, но человек за дверью ещё более упрямый, чем я.       Протираю кулачками глаза и, раздражённо выдохнув сквозь крепко стиснутые зубы, спрыгиваю с кровати, чтобы выйти и наорать на любую живую душу, которая окажется там. Однако возглас ярости застревает в горле, когда на пороге обнаруживается хмурый помятый Фил. О, вот кого хочется видеть меньше всего. Захлопываю дверь прямо перед его носом, но братец толкает её в ответ и вваливается в комнату без приглашения. Выходит, спала я не так уж и долго, раз это не папенька в своём извечном праведном амплуа.       – Вик, – брат старательно смягчает интонацией обращение, но всё равно тихо рыкаю от злости и избегаю смотреть в серые глаза напротив. Пусть что хочет говорит – не прощу. Никогда.       Падаю обратно на кровать, поджимая к животу согнутые ноги, и отворачиваюсь к стене. Фил запирает за собой дверь, чтобы нам никто не мешал, если всё же родственники вернутся раньше, чем он закончит беседу, и садится рядом, подтягивая одно колено к груди и неожиданно принимаясь поглаживать мои волосы. Дёргаю плечом, демонстративно сбрасывая его руку. Обидно до жути. Он, значит, напился и косячит, а я терпи его выходки? Вот уж дудки. Пусть идёт в задницу.       – Вик, ну прости, – Фил взбудоражен и ему явно неловко, он разворачивает меня, утягивая к себе на грудь, – я ужасный брат, – сетуют грустным голосом.       – Спорить не буду, – ход его мыслей мне нравится, хотя не уверена, что он раскаивается.       Кошусь исподлобья на его полуулыбающееся лицо. Надеюсь, ему действительно стыдно, но так просто сдаваться не собираюсь, поэтому демонстративно надуваю губы и скрещиваю руки на груди.       – Ну, Вику-у-у-усь, – Фил приподнимает моё лицо за подбородок и нежно трётся носом об нос, и после этого я поплыла, абсолютно переставая соображать и всячески сердиться, – ну прости. Ну что мне сделать, чтобы ты простила? Хочешь, я позвоню Вернеру и перед ним извинюсь? Он – мой друг, поймёт. Хочешь, куплю тебе что-нибудь дорогое? А хочешь, я отменю все свои сегодняшние дела, включая подработку, и побуду с тобой. Целый день. Посмотрим телек, поедим гадости. М?       – Хочу, – безаппеляционно соглашаюсь моментально и хитро улыбаюсь, устраиваясь на его груди удобнее, – конкретно последнее хочу. Вернер извинений не заслужил, – мстительно вздыхаю, желая ещё и придушить русоволосого подлеца, – а подарки мне не нужны, и так всё есть. А ещё хочу, чтобы ты пообещал мне больше никогда не хамить и бить ни одного парня, с которым я общаюсь, – тыкаю указательным пальцем в грудь Фила и выжидательно насупливаюсь. Злиться на него не получается, хоть убей. Особенно после утреннего феерического выяснения отношений с Кириллом.       – Ну этого я обещать не могу, потому что тебя в силу женской наивности тянет к самым отпетым хулиганам и козлам, – брат загадочно улыбается, напоминания сейчас как минимум маньяка-психопата.       – Малыш, я сама разберусь с любым из негодяев, не переживай, – красноречиво выгибаю бровь, но в ответ только закатывают глаза.       – Малыш, я ни коем образом тебя не дискредитирую, но, – Фил с улыбкой качает головой, – ты даже не представляешь, какие порой бывают люди сильные и безгранично безбашенные. Моя обязанность защищать тебя всю твою жизнь.       – Ладно, но в следующий раз хоть заранее предупреждай, если твой радар «чуйки на козлов» вновь сломается, чтобы я успела удрать.       Фил смеётся и поглаживает мою скулу привычным ласковым движением, заправляя за ухо прядь волос. Брат глубоко вздыхает и обезоруживающе улыбается, смотря на меня каким-то новым заинтригованным взглядом.       – Ты такая заноза, жаль, что мы родственники, лучшую партию для себя я и представить бы не мог.       – Ну а как же Карина? – хитро прищуриваюсь и залезаю к нему на колени, победоносно улыбаясь.       – Она классная, но с тобой явно не сравнится, – льстит братец. Хватаю подушку и затыкаю его лицо, громко смеясь.       – Обманщик!

***

      Сворачиваюсь калачиком на груди брата и уставляюсь в экран телевизора. Фил крепче обнимает и чмокает меня в макушку. Давно у нас не было таких совместных дней с отключёнными мобильниками и полнейшим отсутствием всех посторонних. Мы смотрим наше самое любимое кино, начиная с бестолковых комедий типа «Американский пирог» и заканчивая Гриффинами.       С наслаждением закрываю глаза и практически мурчу от родного тепла и запаха. Ближе брата у меня нет никого, надеюсь, он это понимает. Фил перебирает мои пряди, массируя голову и шею. Волшебно… вытягиваюсь во весь рост и подставляю затылок под умелые руки брата. Фил только хмыкает.       – Никогда не используй этот приём в сексе, – мурлычу брату в солнечное сплетение, – твоя Карина не переживёт.       Филипп громко заразительно смеётся.       – Учту, конечно, но подобные вещи я делаю только с тобой. В сексе я другой.       – М? Правда? – приоткрываю с любопытством один глаз, пока левый уголок губ лукаво ползёт вверх, – а какой же?       – Грубый, жёсткий, подчиняющий, – его глаза ехидно горят.       – Пф… не верю. Ты чеши дальше, не отвлекайся. Да, вот тут… – снова укладываюсь ему на грудь и блаженно прикрываю глаза. Фил продолжает массаж, а я натурально кайфую. Не знаю, как он это делает, но эффект просто сногсшибающий. Я уже даже забыла, что когда-то могла его ненавидеть.       Фил подтягивает меня повыше к себе и снова целует в макушку.       – Ты самый дорогой мне человек, – шепчет он и снова целует. Приятно, но и так это прекрасно знаю. У нас всегда были замечательные отношения, только в последнее время начало происходить что-то странное, надеюсь, теперь кризис миновал.       – А помнишь, как тебе в шестнадцать нравился этот… ну с длинными патлами, – неожиданно вспоминает Фил, а я от удивления даже слегка напрягаюсь и стыдливо морщусь.       – Лёнька Малышев… мда-а… эмобои раньше были секси. Так казалось по крайней мере, – потираю наморщенный лоб подушечками пальцев и натянуто смеюсь, – боже, это был такой фейл, когда он попытался меня поцеловать. Столько слюней. Думала захлебнусь.       Фил задорно хохочет.       – Да, помню твоё недоумение и водопады слёз. И как ты жаловалась, что парень, который тебе нравится, сказал, что ты совсем не умеешь целоваться.       – Мне было так обидно…       – Помню, – Фил заглядывает мне в лицо и снова заправляет выпавшую обратно прядь за ухо, – я тогда столько твоих слёз вытерпел, что тоже чуть не захлебнулся.       – Ну, не ври уж! – больно стукаю его по плечу, – я плакала-то только первые пять минут, пока ты меня не…       Запинаюсь на последнем, прикусывая язык. А вот и снова кризис, ё-моё. Мы никогда об этом не говорили с тех пор, но… свой первый настоящий поцелуй я подарила брату, который собственно и научил меня целоваться после позора с якобы опытным парнем. Пересекаюсь с резко напрягшимся Филом зрачками и судорожно сглатываю. Раньше это казалось чем-то нормальным, теперь кажется диким. Буквально вспоминаю его сердитое юное лицо и сжатые до побеления пальцев кулаки.       "– Не реви, Вика! Не реви, кому говорю! – он эмоционально стискивает меня в своих объятиях, а я мочу его футболку истерикой и содрогаюсь в сдавленных рыданиях.       – Малышев завтра всем в школе расскажет, какая я неумеха. Даже целоваться не умею, – всхлипываю ещё громче.       – Хана ему! Ты всё умеешь, просто нужна практика.       Фил отстраняет меня от себя, проникновенно заглядывает в душу и утирает мои щёки, а затем прижимается к моим губам своими, осторожно их приоткрывая. Он не давит, не пытается задушить своим напором зарождающееся возбуждение, он нежен и осторожен. А я покорно повторяю каждое движение его губ. Брат через секунду отстраняется и обнадёживающе улыбается.       – Вот видишь, всё ты умеешь, не реви, я поговорю с этим придурком завтра.       Шумно шмыгаю носом, благодарно улыбаясь, гася предательских бабочек, копошливо зашевелившихся в животе..."       И возвращаюсь в реальность… брат смотрит, как тогда. Преданно и взгляд его выражает, что он способен убить любого, кто меня обидит. Собственно вчера он мне это яро продемонстрировал, вот только с Вернером всё было иначе, я не просила помощи. Фил виноват в том, что Кирилл от меня отвернулся, Фил вообще много в чём виноват, но принимать жизненно важные решения за других людей он так и не научился. Человек всегда в первую очередь думает о себе и своём комфорте, вот и Вернер об этом подумал... я не имею права его осуждать. Фил тоже подумал о себе и своём "долго и счастливо". А я? Почему же я не могу поступать иначе? Почему моё "хорошо" зависит от чьего-то мнения? А чего я хочу в таком случае? Тоже замечательный вопрос...       Фил приводит меня в чувство очередным поглаживанием, а я только шумно вдыхаю запах его кожи, смешанный с парфюмом, и ловлю себя на мысли, что роднее его аромата нет ничего на планете. От этого кружится голова и даже хочется немного чихнуть, но тем не менее решаю наконец расставить все точки над "i".       – Почему ты тогда это сделал? Я про поцелуй из-за Лёньки? – хрипло интересуюсь я и немного откашливаюсь, пристально следя за реакцией брата.       – Я твой брат, а тебе была нужна помощь, – он равнодушно пожимает плечами, словно это само собой разумеющееся, а я в это притворство больше не верю, слишком легко ему далось данное объяснение, будто он специально репетировал.       – Да, но целовать свою сестрёнку было подло, а если бы я тогда в тебя влюбилась? – продолжаю с нажимом давить на его подсознание. Как же давно у него это длится? Ведь уже тогда собственнический инстинкт давал о себе знать, правда так капитально жизнь не усложнял.       – Но ты же устояла! – протестует Фил и, зараза, всё-таки переключает всё своё внимание на телек, отводя от меня взор. Тем самым как бы показывает, что тема закрыта, вот только лицо слишком сердито и выдаёт его нервное напряжение.       – Я считала это нормой, – снова в атаку.       – Это норма, – снова отбился, но уже не так уверенно.       – Нет, не норма… братья не целуют так сестёр.       – Целуют, если от этого зависит их самооценка и дальнейшая жизнь, – сказал, как отрезал, и внезапно перевёл на меня взгляд. И не поспоришь, я пытаюсь придумать ответ, но Фил неотрывно за мной наблюдает, и это сбивает с толку.       – И я бы поцеловал вновь, если бы тебе это требовалось, – говорит вкрадчиво он. Меня прошибает волна дрожи, принуждая сердце заколотиться сильнее, а губы пересохнуть.       Мгновение мы буравим друг друга взглядами. Всего мгновение, но этого достаточно, чтобы окончательно запутаться в таких, как оказалось, зыбких понятиях, как брат и сестра.       Фил наконец делает тяжёлый вдох.       – Слушай, Вик, я сам ещё толком ни в чём не разобрался, но если тебя смущает моё отношение к тебе, то я могу уйти...       – Нет! – выпаливаю быстрее, чем успеваю подумать, и хватаю Фила за запястье, не давая ему встать и сбежать, а он, довольный аки Чеширский кот, откидывается обратно на спинку кровати и весело усмехается, но длится сие чудо недолго.       – Кстати, я хотел поговорить с тобой по поводу кое-чего, что нашёл у отца в кабинете...       Мигом настораживаюсь и внимательно наблюдаю, как брат выуживает из кармана джинсов свёрнутую в несколько слоёв бумагу.       – Разверни, – советует он, понимая, что я тупо кручу её в руках и никак не могу сообразить, что с этим всем делать.       Послушно разворачиваю лист и через секунду перед глазами темнеет, а мне становится дурно.       – Что это? – побелевшими губами шепчу я, вчитываясь в текст напечатанного свидетельства о смерти.       – Я нашёл это у отца.       – И что всё это значит? – вскидываюсь на Фила, который поразительно спокоен. Меня тошнит, и голова идёт кругом от полученной информации. Как мой родной брат, сидящий сейчас вплотную ко мне, может быть мёртв? Он, что, коллективная галлюцинация? Или Франкенштейновский монстр?       – Переверни, – вновь советует Фил. Снова покорно переворачиваю лист, уже откровенно боясь прочитать то, что там написано, но, к моему величайшему изумлению, там всего лишь свидетельство рождения.       – Подожди... – никак не могу сформировать свой мысленный сумбур во что-то толковое, – как ты можешь быть мёртв? И кто такая Оксана Соболева?       – Родная сестра нашего отца, – тихо произносит Фил и забирает у меня из рук проклятую бумажку.       – Что всё это значит? Объясни! – в моём голосе проскальзывают истерические нотки, я готова прямо сейчас то ли разораться, то ли расплакаться.       – Сам толком не знаю, отец отказывается говорить, но из того, что мне удалось выяснить за утро, оказывается, у нашего деда было двое детей: наш отец и его родная сестра Оксана, которую все звали Ксюша, – Фил зажмурился и потёр виски, словно его голова тоже раскалывалась, а нутро отказывалось принимать то, что он сейчас мне рассказывает, – в общем, судя по всему, если верить интернету, Оксана умерла в родах ровно в тот самый день, который был указан в свидетельстве рождения, что я сейчас тебе дал. Больше никакой информации нет, но, как я предполагаю, наши отец и мать просто меня усыновили после смерти Оксаны.       – А твоё свидетельство о смерти? – что-то тут не клеилось, как бы Фил не пытался всё распутать, он окончательно запутался сам и запутал меня ещё больше.       – Для отвода глаз, может быть? – брат снова пожал плечами, а я скептически нахмурилась. Очень здраво, слов нет...       – Тем не менее, что бы всё это не значило, ясно одно: мы с тобой либо двоюродные родственники, либо не родственники вообще.       Пока я переваривала услышанное, сидя в полнейшем шоке, на кровать запрыгнул ураган по имени Добби и, жалобно скуля и кусаясь, потянул Фила на выход.       Брат посмотрел на часы, стоящие на тумбочке и тяжко вздохнул. Было только четыре вечера, а соответственно случилось нечто сверхъестественное с кишками Добби, раз он так рано попросился на улицу.       – Родители должны скоро прийти, их пригласили на скачки новые партнёры. Хочешь пойти со мной погулять с собакой? – брат уже сполз с кровати и вопросительно посмотрел на меня. Я же до сих пор пребывала в каком-то пространственном ауте и пыталась переосмыслить полученную информацию.       Сил хватает только покачать отрицательно головой. Фил кинул на меня ещё один внимательный взгляд и вышел из комнаты, уводя за собой собаку, а я так и осталась сидеть на месте.       Он может быть не моим братом... совсем не братом... двоюродным братом...       Чёрт-чёрт-чёрт!!! Что всё это значит? Я уверена, что Фил мой брат. Просто уверена и всё тут. И именно родной. Считай, женская интуиция. Но тогда... что за документы хранятся в кабинете отца?       Входная дверь хлопнула и это означало лишь одно...       Я тут же сорвалась с места, на ходу запутываясь в пледе и падая из-за него на пол. Дверь в кабинет отца оказалась запертой. Ключ он унёс с собой, судя по всему, но иначе мне в комнату не попасть. Тут очень сложный замок, который отец установил специально для защиты всех своих документов. Теперь понимаю, что защищал он их не столько от конкурентов, сколько от своей семьи. Херовы фамильные тайны!       Со злости пинаю тяжёлую дверь.       – Я бы попросил не портить моё имущество ещё и на моих глазах, Виктория! – голос отца, возникший словно из пустоты, буквально парализовал каждую клеточку моего тела.       На эмоциях я не услышала, как он вместе с мамой вернулся домой. Словно в подтверждение моих мыслей входная дверь снова хлопнула, а голос мамы оповестил, что они дома.       На негнушихся ногах поворачиваюсь вокруг своей оси, тут же встречаясь с холодным взором отца, и невольно вдыхая терпкий запах его дорогого одеколона. Он как раз расстегнул одну запонку и теперь пытался расстегнуть другую. На удивление этот человек не терял своего кошмарного самообладания даже в столь провокационной ситуации, только ледяные глаза выдавали в нём нечеловеческую ярость. Такой же взгляд вчера был у Фила, когда он избил Вернера. Меня словно макнули головой в снежные воспоминания боли, словно разучили дышать.       – Что ты хотела в моём кабинете? – отец сделал шаг в мою сторону и, вытащив из кармана ключ, отпер замок. Дверь слегка приоткрылась, и он издевательски кивнул в её сторону, якобы давая мне полный карт-бланш на обыск. Пусть Фил говорит, что хочет, но такой взгляд он не мог унаследовать ни от кого, кроме нашего драгоценного папочки.       Тут же беру себя в руки и стискиваю до побеления кулаки, врезаясь ногтями в мягкие ладошки.       – Объясни какого хрена у тебя есть свидетельство о смерти Фила?! Кто такая Оксана? И... – договорить не успеваю, потому что отец грубо хватает меня за локоть и втаскивает следом за собой в светлый кабинет, закрывая следом за собой дверь.       – Откуда ты знаешь про свидетельство?! – шипит он, разом теряя всё своё напускное равнодушие. Его глаза мечут молнии, а я мигом деревенею, впервые ощущая кожей его безграничную ярость и... о, нет... панику?       Папа вжимает меня в книжную полку спиной, больно прикладывая затылком о какой-то старинный фолиант. Приходится закусить до крови губу, чтобы не разрыдаться от страха и боли.       – Отпусти! – пытаюсь вырваться из его рук, но он лишь сильнее впивается мне под кожу пальцами, замораживая своими жестокими касаниями каждое нервное волокно.       – Откуда ты знаешь?!       – Фил тебе не сын! Так?! – внезапно выпаливаю я и широко распахиваю глаза, впервые глядя на этого человека свысока, несмотря на то, что он возвышается надо мной на целую голову.       – Он мой сын! – рычит отец и резко отпускает мои плечи, желая то ли замахнуться и залепить мне затрещину, то ли просто отвернуться и прогнать.       – Да что ты? – ядовитый сарказм убивает на корню всяческий страх и инстинкт самосохранения, – а как же Оксана, а? А я? Я-то твоя дочь?! Или меня ты тоже усыновил, потому что подходила тебе по параметрам?!       Неожиданно мою щёку обжигает слепящая и оглушающая боль. В голове звенит, как будто уронили тяжеленный колокол. Во рту чувствуется металлический привкус крови.       Ноги не держат, и я буквально мешком оседаю на пол, хватая ртом часто-часто воздух, который просто не проходит в лёгкие из-за разом распухшего горла.       – Твою мать, Вика, – откуда-то сверху доносится голос отца, так похожий издалека на голос Фила, только интонационные нотки совсем полярные, иные, а когда суровый образ наконец прорывается сквозь ватную оглушённость, я уже моргаю и фокусируюсь перед собой на его обеспокоенном лице, – Вика, прости, я не хотел.       – Пошёл ты, – яростно отпихиваю его от себя и сплёвываю на чистый белый ковёр вязкой слюной, окрашенной в алый. Пытаюсь встать на ноги, но голова трещит, словно сейчас расколется пополам, как орех во рту Щелкунчика.       Отец разом маскирует все свои истинные эмоции за очередной маской безразличия и вновь пытается помочь мне встать, а заодно, сука, оглядеть моё подбитое лицо. Он же испортил свой самый дорогой товар! Он же сейчас не сможет меня ни продать, ни сдать обратно, где взял, он же...       Стреляю на него убийственным взглядом и тихо рыкаю то ли от отчаяния, то ли от гнева.       – Не смей меня трогать! – вырывается из меня гортанный вскрик, – никогда, твою мать, не смей меня трогать!!!       Он опять плюёт на предупреждение и пытается мне помочь, но я так грубо толкаю его, что на секунду он теряет равновесие и еле умудряется устоять на ногах. Мне хватает этой заминки, чтобы открыть дверь кабинета и вылететь оттуда на всех парах.       Мне достаточно мига, чтобы добежать до прихожей, схватить куртку и телефон, но отец опережает меня, грубо вцепившись в запястье, и дёргает на себя, от чего я громко вскрикиваю и падаю прямиком на вешалку, снося её к херам собачьим.       – Ты больше никуда не сбежишь! – громогласно орёт он, а я боюсь даже поднять глаза в его сторону, только хватаюсь за ушибленное плечо, – тебе официально объявлено приглашение от моего партнёра! Ты останешься дома!       – Я останусь дома, только дохлой! – на этой фразе из кухни выбегает обеспокоенная мама, а входная дверь открывается и в квартиру заходит с собакой Фил.       Брат быстро реагирует и загораживает меня от отца, а Добби испуганно прячется за моей ногой.       – Уйди, Филипп, и закрой за собой дверь! Это только семейное дело!       – Избивать свою дочь – семейное дело?! – голос брата тих, но звенит от ярости. Ещё бы... Фил сразу оценил царящую обстановку в квартире: снесённая вешалка – это цветочки! А вот синяк на моей скуле и рваная футболка – это уже конечная...       – Её никто не избивал, – отец старается говорить размеренно, но ему это плохо даётся, поскольку вот-вот начнёт изрыгать огонь, – закрой дверь.       – Вика? – брат косится на меня, и в эту секунду меня прорывает, из глаз брызжут чёртовы слёзы, губы дрожат, а дыхание срывается на всхлипы.       – Это просто цирк! – рявкает отец, – закройте, мать вашу, дверь!       – Мы уходим! – не терпящим возражений тоном оглашает Фил и берёт меня за руку.       – Никуда вы не пойдёте! – орёт отец и пытается остановить брата, но это оказывается роковой ошибкой. Фил и так был на взводе, но стоило отцу его коснуться, как у брата окончательно срывает резьбу показного покоя. Он с одного удара вышибает из отца остатки его мужества и силы, опрокидывая того навзничь на пол. Пока мама, громко охая, кидается к скрючившемуся от боли мужу, Фил хватает меня за руку и выволакивает следом за собой в подъезд.       Он с ноги захлопывает следом за собой дверь и тащит меня к лифту.       Чувствую, что его колотит от злости и переполняющих в эту секунду нецензурных мыслей, у меня состояние не лучше, но... ведь всё точно так, как папочка и хотел. Даже горько усмехаюсь, глядя исподлобья на напряжённого брата.       Сор из избы не выносят, его просто выметают вон, закрывая следом дверь.