Запретные узы

      Бывают вещи, которые мы инстинктивно отрицаем и не желаем принимать ни при каких обстоятельствах. Хоть заорись, а как тебе хочется, уже никогда не будет. И чтобы ты не предпринимал, как бы не доказывал с пеной у рта, что ты прав, что стоит поступить именно так, как тебе жизненно необходимо, но другой человек оказывается сильнее и просто-напросто отказывается подчиняться, аргументируя это собственными желаниями и ценностями.       Филипп не ожидал, что настолько тяжело жертвовать своими мечтами. Он до последнего верил, что сестра одумается, догонит его и попытается всё исправить. Но чем дальше он уходил от дома, тем больше убеждался в невозможности благоприятного исхода событий. Вика стала для него всем. Целым миром. Он жил ради неё. Действительно так оно и было.       Парень с тоской вспомнил тот злосчастный день, когда всё это началось.       Ему было восемнадцать. Он сильно напился и как раз вернулся с посвящения в студенты домой. Хотелось надеяться в тот момент, что его аморальное поведение останется незамеченным. Чтобы мама не проснулась и не учуяла запах перегара, он наивно сжевал три пачки жвачки и сидел с открытым окном на кухне, дожидаясь пока сварится крепкий кофе. Пропускать пары, чтобы отоспаться, он не собирался. Это было слишком безответственно и противоречило его жизненным принципам. Поэтому Фил здорово напрягся, когда на пороге кухни появился невысокий изящный силуэт, в темноте назревающего утра безумно похожий на маму. Вот только его мама никогда не материлась столь красноречиво сквозь зубы, заметив сидящего на подоконнике человека.       Спустя минуту до обоих молодых людей стало доходить, кто на самом деле перед ними. Фил нахмурился, потому что его несовершеннолетняя сестра шлялась ночью, незнамо где и с кем, а Вика же в свою очередь облегчённо выдохнула, привалившись к дверному косяку и попутно принимаясь расшнуровывать тяжёлые ботинки. Она-то думала, что это папенька просёк её отсутствие в постели после полуночи и поджидал на кухне возвращение блудной дочери. Но нет, ей повезло. Это был всего лишь старший брат.       – Ты где была? – зашипел Фил, спрыгивая с окна и подходя к сестре вплотную, пытаясь сообразить, это от него так несёт водкой или же Вика напилась до состояния качающегося дерева.       – Гуляла! – язык сестрицы немного заплетался, но всё же громкость голоса она регулировала мастерски, чтобы ни в коем случае не разбудить шумом родителей. Девушка с горем пополам разулась и стала ещё ниже, чем была.       – Сбрендила? Четыре часа утра! – Фил чувствовал, что сейчас вспылит, и Вике не поздоровится, поэтому старался максимально сдерживать свои истинные чувства.       – Тебе можно, а мне нет? – девушка притворно оскорбилась и прошла на кухню, потягивая блаженно носом, – о, кофеёк. Спасибо, братишка.       – Мне восемнадцать! – шикнул возмущённый блондин и отодвинул девушку от газовой варочной панели подальше, поскольку она опасно наклонились над туркой и чудом не подпалила свои длинные волосы, – и это мой кофе. Свари себе сама.       – Он сбежит, я же – ворона, отвлеклась на секундочку и всё-ё-ё, – Вика неопределённо взмахнула руками, чудом не заехав Филу по лбу, констатируя сие умозаключение, словно очевидное назидание, – а вот у тебя-я-я... – она заискивающе улыбнулась, снова с наслаждением вдыхая аромат натуральных зёрен.       Фил придержал её качающееся тело, стиснув тонкую оголённую из-за короткого топа талию ладонями, и пропал, неожиданно ощущая, как по телу прокатывается штурмовая волна обжигающего тепла, крадя нормальную температуру тела из пальцев рук и ног, поднимая волосы на затылке дыбом и высушивая красную кайму губ до глубоких трещин. Гладкость кожи Вики буквально отключила все преграды, сводя тактильные рецепторы с ума, а немного торчащие позвонки, точно острые колья, впились в подушечки его пальцев и довели до исступления.       Его сестра сейчас воистину была прекрасна. Такая очаровательно невинная, с большими-большими глазищами, которые в темноте блестели подобно самым ярким звёздам. Он неосознанно перевёл взгляд на её тонкие выпирающие ключицы, задерживая дыхание ровно в ту секунду, когда она снова потянулась к турке, которая уже начала подозрительно шипеть. Казалось, стоит ему сделать неосторожный вдох и можно будет писать письма своей адекватности, потому что он не сдержится и её поцелует. Слишком опасная близость дурманила ум сильнее, чем пары спирта, задержавшегося в организме.       Наваждение никуда не делось ни после того, как он моргнул, ни после того, как кофе сбежал из турки, заливая всё вокруг своими брызгами, ни после задорного Викиного "ой" по поводу всего случившегося.       – Мда-а... ошибочка, ты варишь кофе ещё хуже, чем я, – разочарованно протянула сестра, продолжая увлечённо рассматривать кофейный вулкан, поднимающийся пузырьковой шапкой над горлышком турки. Запахло горелым, но девушку словно вообще ничерта не смущало. Ни тесно прижимающий к себе брат, ни катастрофа на плите, ни то, что родители могли проснуться и застукать их на месте преступления беспощадного сжигания дорогой помеси рабусты с арабикой.       Она не заметила ступор брата, вероятно, в силу опьянения, но это не помешало ей капризно наморщить хорошенький носик и выпутаться из его сильных рук.       – Ну ты убирайся, а я спать, – заразительно зевнув, как ни в чём не бывало фыркнула она и, резко крутанувшись на пятках, вышла из кухни, слегка покачиваясь.       Только, когда она исчезла из поля зрения, Филипп наконец-то очухался и, одним щелчком выключил плиту, беспощадно крутанув до упора вертушком. Он снял с огня окончательно испорченную турку и поставил её в раковину.       Сердце в его груди готово было вырваться и остановиться навсегда, в животе всё сжималось от невиданных доныне чувств, но стоило парню прикрыть веки, чтобы успокоиться, как тут же возникала хитро улыбающаяся Вика, по привычке закусывающая нижнюю губу и сверкающая своими ведьмовскими глазами.       Решив, что во всём виноват алкоголь, и он вовсе не хренов извращенец, а просто уставший молодой парень с бушующими гормонами, Фил кое-как протёр плиту и отправился спать, надеясь забыть всё произошедшее, как кошмарный сон.       Вот только забыть не получилось, ещё и от матери влетело за испачканную плиту. С тех пор сестра каждый день маячила перед глазами, как назойливый призрак-напоминание о самых постыдных мыслях, рождающихся и умирающих в подсознании Фила. Вика же ничего не подозревала, как всегда огрызалась, шутила, задиралась или подлизывалась, когда ей что-то было от него нужно. Она всегда вила из него верёвки, давно смекнув, что брат всегда её выручит, что бы ни случилось, куда бы она по глупости не вляпалась.       Однако если они расставались на какое-то время, то он постоянно о ней думал, желая снова увидеть и опять отравиться адовым презрением к самому себе.       Она не отпускала его ни на секунду, а он уже воистину разучился без неё дышать. Он жил её жизнью, забывая про свою собственную, но мастерски изображая полнейшую независимость от окружающих во всём. Это было тяжело, но он привык так существовать, и вот теперь ему чётко дали понять, что так дальше продолжаться не может. Она дала это понять. Сначала окатила ледяной водой бесконечной надежды, а через какие-то сутки забрала всё это назад. Да и оправдание, как по нему, было откровенно смешным. Больные дети...       Чушь!       Не хочешь рожать – не беременей, кто мешает? А если хочешь, то рожай. Риск оказаться родителями больного ребёнка всегда есть и у абсолютно чужих друг другу, здоровых, молодых людей. Сейчас куча изобретений, позволяющих на раннем сроке диагностировать внутриутробную генетическую патологию. А смерть в родах... ерунда. Сотни женщин умирают даже сегодня, нужны лишь квалифицированные врачи, способные спасти и выходить беременную, чтобы предотвратить развитие осложнений.       Он дал бы ей всё, чтобы она ни в чём не нуждалась. И лучших специалистов, и лучшую палату в лучшем роддоме. Только если бы она действительно этого когда-нибудь захотела.       Но Фил понимал, что причина невозможности их отношений гораздо поверхностнее, чем это продемонстрировала Вика. Ей просто никак не давалось принятие того факта, что он её любит. Она не могла ответить ему той же взаимностью, которая требовалась. Она не любила. Все её отговорки – лишь попытка максимально безболезненно соскочить. Это больно, но невозможно заставить человека любить себя, если он этого не хочет.       Фил больше не хотел пытаться, не хотел искать оправданий сестре и своим собственным чувствам. Но он в упор не понимал, как жить без надежды на будущее с ней. Как можно разлюбить человека, если ты уже несколько лет пытался бороться с этой патологической страстью, а нихрена не получалось?       Блондин прекрасно осознавал свои перспективы и возможности: он был красив, молод, богат, успешен, крайне рассудителен и умён. Весь мир находился у его ног. Он мог выбрать любую девушку, за которую только зацепится взгляд. Вот только все его любили за что-то, а не просто так, а Вика любила, но, чёрт возьми, как брата. Хренова несправедливость.       Он силой воли заставил себя остановиться, вернуться обратно к дому и подняться в квартиру. Вика пряталась в своей комнате, запершись изнутри. От вида плотно закрытой двери её спальни в груди защемило, но Фил не мог позволить себе показать истинные эмоции. Больше никогда и больше ни с кем. Достойных нет. Сегодня он это принял, как бы не было больно и обидно. Любовь – слишком большая роскошь, даже если ты немыслимо богат. Её в ответку получают лишь избранные, лишь те, кто по каким-то неясным причинам этого заслуживает.       Единственный, кто любил его беззаветно, наплевав на всё, был Добби. Вот только... Фил настороженно огляделся. Тишина в квартире была какой-то странной, даже подозрительной. Никто не выпрыгивал из-за угла, не храпел на его подушке, никто не встречал с визгами у порога. Где Добби?       Фил обошёл всю квартиру, заглянул даже в спальню к родителям. Добби провалился, как сквозь землю. Конечно, оставался ещё шанс на то, что Вика с горя утащила его к себе, чтобы утешаться о пушистую шкурку пса, но почему-то Фил в это не верил, как собственно и в то, что отец мог случайно запереть собаку в своём кабинете. Добби туда предусмотрительно не совался.       А кто сегодня с ним гулял?!       Нехорошее предчувствие ускорило только усмирившийся пульс. Парню до смерти не хотелось ломиться к Вике, как и общаться с ней, но сейчас вопрос стоял о благополучии его любимца. Ради Добби Фил был готов на всё.       Он переступил через свою гордость и уверенно постучал в запертую дверь.       – Вика! Открой! – в комнате зашуршали, словно девушка сползла с постели и теперь подкралась к двери, чтобы послушать, – Вика, где Добби? Он у тебя?!       Фил нетерпеливо переминался с ноги на ногу, попутно то сжимая, то разжимая кулаки.       Он проклинал себя за то, что оставил его вчера здесь. Если бы он подумал о Добби сразу, то сейчас не сходил бы с ума в панике.       – У меня его нет, – тихо отозвалась сестра из спальни и, чуть помедлив, щёлкнула замком, осторожно приоткрывая дверь, – вообще я его не видела с того самого момента, как вернулась домой. Может его где-то закрыли?       – Его нигде нет!!! – рыкнул отчаянно Фил и схватился за телефон, набирая номер мамы.       Та ответила практически сразу.       – Да, милый, – голос мамы был подозрительно робким.       – Где мой пёс? Где Добби? – заорал в трубку Фил, окончательно взрываясь.       Мама умолкла. Фил даже было подумал, что она сбросила звонок, но нет, время шло, как надо, вот только...       – Мама, – чуть спокойнее, звенящим от ярости голосом повторил Фил, пока Вика испуганно жалась к двери, – где мой пёс?       – Милый, ты только не волнуйся, – медленно пробормотала мама, на ходу что-то сочиняя, – он... он сорвался с поводка и убежал. Сломался карабин, когда он погнался за кошкой. Ты же знаешь, какие хаски неуправляемые. Это же не зря самая убегающая порода, а слушается он только тебя. Не переживай, мы его обязательно найдём.       – Мама!!! Как убежал?! Когда?! Кто с ним гулял?!       Фил рванул к входной двери, на полном ходу влетая в свои кроссовки.       – Папа, – прошелестела мама виновато в трубку, – вчера, когда вы ушли.       Блондин застыл на пороге, судорожно сглатывая. Вчера?! Вчера, когда его не было рядом?! Вчера, когда они с Викой ночевали в гостинице?! Зачем отец вообще вчера повёл его на улицу, если Фил самостоятельно его выгулял? Что-то тут явно было не то.       – Фил! Фил, стой! – он резко обернулся на окрик запыхавшейся сестры, желая то ли придушить её, то ли просто послать.       Девушка с широко распахнутыми глазами держала в руках поводок Добби, который был абсолютно целым. Никаких сломанных карабинов и в помине.       Фил яростно скрипнул зубами и снова приложил к уху телефон, на другом конце которого воцарилась мёртвая тишина.       – Мама, где мой пёс? Я в последний раз спрашиваю! – его голос стал неотличим от отцовского сурового тембра и сейчас напоминал змеиное шипение.       Женщина всхлипнула.       – Папа его выгнал!!! Вы ушли, а отец просто обезумел от горя. Он вытащил Добби на улицу и выпустил. Я не знаю, где сейчас пёс. Я правда не знаю...       Истеричные рыдания были заглушены кнопкой "сброс".       Мгновение Фил размышлял, взвешивал и принимал какое-то решение, а Вика старательно делала вид, что её здесь нет, хотя всё внутри кипело от непонимания и жалости к брату. Она сделала небольшой шаг и попыталась успокаивающе погладить брата по напряжённой спине, но тот дёрнулся, как от удара током, бросая на неё полный ненависти взгляд.       – Это всё из-за тебя!!! Не смей ко мне приближаться! – процедил зло он, грубо отпихивая от себя её тонкую руку.       Он хотел сказать ещё много чего, но в последний момент просто ушёл, оглушительно захлопнув дверь перед носом своей сестры.       Вика обессиленно опустилась на пуфик в прихожей и жалобно всхлипнула утыкаясь лицом в колени.       Её грызло беспощадное чувство полнейшей никчёмности. Она не ожидала, что из-за неё пострадает несчастная собака. Где он теперь? А если попал под машину? А если его забили камнями неадекватные мамаши или папаши, которые всегда с подозрением косились в их сторону, пока их невоспитанные дети третировали собаку криками и попытками погладить. А если его застрелили ловцы бродячих животных?       На Добби всегда висел адресник с именем Фила и его номером телефона. Если бы хаски был найден кем-то адекватным, им бы уже давно позвонили. А значит...       Вика горько разрыдалась, снедаемая оглушающей виной.

***

      Филипп оббежал всю округу три раза и остановился, лишь окончательно охрипнув от крика "Добби". Пса нигде не было. Конечно, не было. Он просто убежал, ведь семья его выгнала вон. Как такое вообще можно простить?       Хотелось просто разреветься от отчаяния, от того, насколько всё идёт наперекосяк. Потерять любимую собаку для Фила, для которого Добби был единственным утешением и вторым смыслом жизни после Вики, равноценно смерти, а сейчас оба смысла для него утеряны навсегда.       Он вернулся во двор, когда на улице уже стемнело и зажглись первые фонари. Люди разошлись по домам, и это было кстати. Не хотелось, чтобы рядом кто-то находилось. Идти туда, где его ждала постоянно оправдывающаяся мама и ревущая сестра, ему претило, телефон, уставший бесконечно вибрировать, разрядился и выключился. Парень даже не смотрел, кто ему звонит. Он просто мечтал, чтобы все отвалили, оставили в покое. Хотелось уехать как можно дальше отсюда, чтобы больше никогда и ни при каких обстоятельствах не встречаться с отцом, матерью и родной сестрой. Эти люди его предали.       Фил подошёл к пустующей белой качели и сел на неё, уставляясь взглядом вникуда и погружаясь с головой в свои тяжёлые мысли.       Так плохо, как сегодня, ему ещё ни разу в жизни не было. Внутри всё напоминало руины после взрыва. Как после такого восстановиться?       Где-то неподалёку запищал домофон. Послышалось визгливое тяфканье и смущённое шиканье на заливающегося от восторга улицы пса.       Фил вяло перевёл взгляд на счастливого собачника и оторопел. Из подъезда вышла худенькая девушка, ведущая на поводке его Добби, а под ногами у него путался маленький светлый комочек.       Блондин тут же вскочил с места и побежал к ним, попутно запинаясь о песочницу, снося какие-то детские постройки.       – Добби!!! – закричал, как полоумный от радости он. Пёс сразу его узнал и рванул навстречу, протаскивая за собой девчонку. Та громко ойкнула и выпустила поводок, но всё равно не устояла и приземлилась на колени, запутавшись в собачьих поводках. Щенок рядом с ней бесновался, заливаясь счастливым лаем, но Фил уже никого и ничего не видел и не слышал.       Он крепко обнял своего пса и беззвучно разрыдался в его тёплую пушистую спину, пока тот негромко поскуливал, норовя облизать каждый миллиметр родного хозяйского лица. Облегчение рухнуло без предупреждения и затопило собой каждый уголочек сознания, сменяя внутреннюю опустошающую бурю на ровный штиль смирения. Фил впервые понял, что значит счастье. Это когда ты обретаешь того, кого, думал, безвозвратно потерял. Добби был рядом, он его не забыл, он его любил, он его ждал...       Наконец отплакавшись и отсмеявшись, Филипп оторвался от счастливого до чёртиков пса и, продолжая почёсывать мохнатое ушко, благодарно взглянул на ту, что вернула ему смысл жизни. К его безграничному изумлению это была Оля Кукушкина, которая, слава Богу, перешла на линзы, иначе точно бы разбила очки, поскольку довольно сильно приложилась лбом об асфальт.       Девушка уже сидела на земле, выпутавшись из поводков, и, еле слышно материлась, потирая ушибленный лоб и грустно рассматривая свои перебитые повторно колени.       У Фила аж рот приоткрылся, когда он уловил нецензурную брань от этого ангельского создания.       – Чтобы я, ещё хоть раз, грёбанные Соболевы, грёбанные собаки... – девушка сердито вскинулась на Фила, мечтая его придушить собственными руками, – я, конечно, всё понимаю, – возмущённо воскликнула она, гневно сверкая потемневшими от полумрака голубыми глазами, – но, твою мать, Фил!!! Какого хера я звонила тебе и Вике целый день, пытаясь вернуть брошенного пса обратно, а вы не брали трубки? Я уже было подумала, что вам начхать на Добби, оставила его у себя, а тут ты со своими сюси-пуси!!! Ты меня окончательно добить решил?! Нельзя было подождать, пока мы подойдём ближе?       Она шумно вдохнула носом, словно хотела переработать весь кислород города своими лёгкими, и вновь потёрла коленку, впервые прекращая стесняться этого парня. Сейчас он её так взбесил, что хотелось, как минимум его прибить, а как максимум, шибануть ещё чем-нибудь тяжёлым Соболеву. Она им что, нянька для собак? Сначала эта ненормальная приволокла мелкую, белую скотину, потом их отец вышвырнул Добби... у Оли, конечно, огромное сердце, в котором хватит места каждому, но сейчас, как будто, вся доброта из неё испарилась, как будто очередные увечья лопнули воздушный шарик её безотказности.       Девушка отряхнулась и попыталась подняться, но разбитые колени не позволили ей этого сделать. Ранки уже начали подсыхать и стягивать здоровую кожу, а потому любое сгибание и разгибание в суставах давалось нелегко. Ещё и на лбу ссадина. Спасибо, что жива, блин!       Фил приказал Добби сидеть на месте и приблизился к Оле, чтобы ей помочь, но та так на него зыркнула, что он начал искренне опасаться за безопасность собственной жизни. Девушка снова начала вставать. И ей это почти удалось, правда мешающийся под ногами Киш опять сделал пакость. Он крутанулся вокруг Оли, обвивая её щиколотки в кольцо поводком и целенаправленно направился к сидящему Добби, затягивая петлю вокруг ног девушки. Та не успела даже пикнуть, как равновесие сделало ручкой и позволило Кукушкиной начать новое приземление.       Вот только очередная встреча с асфальтом так и не состоялась. Фил кинулся к ней прежде, чем девушка окончательно расквасила лицо.       Она вцепилась в него клещом, маленькое сердце за тонкими рёбрами сделало кульбит, а в горле пересохло до режущей боли. Оле уже мерещилась долгая ночь в травматологическом отделении, но всё вышло иначе. Соболев вернул ей вертикальное положение и с тёплой улыбкой заглянул прямо в глаза, неожиданно признавая тот факт, что Кукушкина будит в нём неподдельно позитивные эмоции, а сейчас с растрёпанным хвостом, разбитым лбом и откровенно свирепым лицом напоминает котёнка, атакующего человеческую руку. Красивая...       Девушка приоткрыла было рот, чтобы разразиться очередной громогласной тирадой по поводу всего того, что она думает об их взбалмошной семейке, но Фил заткнул её поцелуем, заставляя не просто оторопеть, но и растерять весь боевой пыл.       Оля ошеломлённо вытаращилась на него, но уже через секунду обмякла и прикрыла глаза, поддаваясь этому парню и неумело откликаясь на требовательное движение его губ.       Добби и Киш мотыляли во все стороны хвостами, радостно свесив набок розовые языки, и довольно наблюдали за своими хозяевами. Вероятно, будь они чуть более человечными, сто процентов дали бы друг другу лапами "пять".       Мы не задумываемся, насколько наши животные умнее людей. Они чувствуют, кому стоит доверять, а кого стоит опасаться. Они знают, кого слушаться, а кем можно легко манипулировать. Они инопланетные умы в шкуре милых, ушастых созданий, способные договариваться между собой, когда это необходимо.       Они помнят своих людей всегда и не предают, друзья. Никогда не предают.