Вспышки цвета

Римус тяжело прислонился к двери, которую только что захлопнул за собой. Он изо всех сил пытался держать дыхание под контролем: его горло, казалось, хотело собрать как можно больше воздуха, но лёгкие не справлялись с этой задачей. Он поднял руки к лицу, пытаясь унять панику, поднимающуюся внутри него, словно жёлчь; ему казалось, что четыре стены комнаты сжимаются вокруг него, поэтому он закрыл глаза, чтоб спастись от этого наваждения. После того, как Тонкс покинула крышу, он продолжал стоять там, словно прирос к месту. Вспышки цвета, вылетавшие из его палочки, увяли и будто растворились в камнях. Ветер, трепавший её волосы, пока она, сияя, кружилась, вдруг показался ему ледяным. Отдалённый фейерверк затих, и вместо него послышались звуки сирены. С её уходом крыша больше не играла цветом. Растущая, безумная радость от страстного поцелуя, подаренного ею перед уходом, таяла. Стоя в темноте, в болезненно-оранжевом свете уличных фонарей, он не поверил бы, что это произошло, если бы не ощущение её губ на его губах и покалывание в затылке. Его накрыло осознание: ему больше не испытать ничего подобного. Он вздрогнул, не в силах заставить себя сделать шаг вперёд. Вернуться внутрь значило признать, что на самом деле произошло. Что он потерял контроль, поддался своему инстинкту, забывая о разумности, осторожности, обо всём на свете, и совершил то, что во власти невероятного жара момента казалось правильным, но не было таковым на самом деле. Без сомнения, как только шум вечеринки утихнет, Тонкс начнёт сожалеть об их импульсивной ошибке. Она поразится его опасной слабости, заставившей его перейти эту грань, воспользоваться её радостным настроением и растоптать доверие, так великодушно подаренное ею. Она отторгнет его и это будет, он знал, более, чем оправданно, но понимание этого не могло заглушить его боль. Мужчина склонил голову и провёл руками по волосам. Возвращение в дом было подобно вхождению в другой мир. Он шёл по тем же узким, тёмным коридорам, но сейчас они казались ему совершенно другими — словно его жизнь на Площади Гриммо разделилась на две части: до того, как он поцеловал Тонкс, и после. Пока мужчина медленно спускался по лестнице, и его шок, казалось, усиливался с каждым шагом по древнему чёрному как смоль ковру. На третьем этаже он отшатнулся, увидев Билла и Флер, поднимавшихся наверх, взявшись за руки и хихикая. Парочка практически ввалилась в одну из гостевых спален, даже не заметив Римуса, опустившего взгляд и поспешно прошествовавшего мимо их двери. На ступеньках, ведущих в подвальную кухню, Римус остановился, услышав слабую музыку, доносившуюся из-за двери. Это была незнакомая ему трогательная, жалобная песня. … Помешай мой котёл, и если ты всё сделаешь правильно… Его желудок сжался от беспокойства. Как ему теперь смотреть в глаза другим? Внезапно он почувствовал странную уверенность в том, что, стоит им взглянуть на его лицо, все узнают о произошедшем. О том, что он отнюдь не тот разумный, безопасный и хороший оборотень, каким притворялся. О том, что он затащил самую молодую участницу Ордена на крышу и… Он сглотнул, вспомнив, как его руки скользили по её телу, как она выдохнула, когда он притянул её к себе. Поэтому, Римус повернулся и поплёлся вверх по тёмной лестнице в свою спальню — туда, где он теперь стоял, прислонившись спиной к двери и тяжело дыша. Перед ним стояла кровать, рядом с которой было викторианское зеркало, потрескавшееся по углам и покрытое чёрными пятнами. Ему не хотелось видеть себя, но его же изображение смотрело на него оттуда: бледное лицо, выглядящее намного старше тридцати пяти, безжизненные серые глаза, смотревшие затравленным взглядом; поджарое тело и одежда, за которую заплатил не он. Испытывая ненависть к этому покрытому шрамами хмурому человеку по другую сторону комнаты, он поднял глаза к потолку. События этой ночи снова пронеслись в его голове, и на секунду его накрыл тот же восторженный прилив блаженства, вызванный её поцелуем. Впрочем, он сразу же подавил его, чувствуя, как колотится сердце. Воспоминание было миражем, глупым самообманом. Всё дело в алкоголе — из-за него воспоминания стали искажёнными, сказал он себе. Тонкс не могла бы настолько наслаждаться поцелуем, как ему показалось, потому что… как же она могла? Факты в голове Римуса рассыпались под тяжестью его стыда. Один напиток, который Тонкс позволила себе в ночь дежурства, превратился в несколько. То, как она, скользнув по его телу руками, обвила ими его шею, теперь виделось ему проявлением отвращения. Римус вспомнил, как однажды — в тот солнечный зимний полдень в Скэлли Уизби — она сказала ему, что отдалилась от своих старых друзей. Возможно, дело было в этом: её жизнь настолько переплелась с жизнью Ордена, что она забыла, что было нормальным, забыла, кем на самом деле был Римус. При мысли об её реакции при их следующей встрече, его охватил тошнотворный страх, но было нечто ещё более пугающее: то, как сильно он хотел, чтобы она была с ним сейчас. Он никогда не чувствовал желания такой силы раньше. Его взгляд против воли опустился на аккуратно заправленную кровать, на которой лежала Тонкс — облокотившаяся на подушку, вытянув ноги и скрестив лодыжки, одетая в то узкое серое платье, так подчёркивающее её фигуру. Её голова была наклонена в сторону, на губах играла улыбка, а в синих глазах был тот самый понимающий взгляд. Он встряхнул головой, пытаясь прогнать это видение, но его предательское тело снова вспыхнуло желанием. Вдруг в дверь постучали, и Римус резко повернул голову. Невозможная мысль посетила его… это не могла быть… — Лунатик, ты там? Слова Сириуса были невнятными. Дверь дрожала от его стука, но Римус не сдвинулся с места, стиснув зубы. С момента их примирения не было ещё момента, когда ему хотелось бы видеть друга меньше, чем сейчас. Римус был идиотом, позволив Сириусу выжать из него правду о его чувствах к Тонкс: «Нет ничего плохого в том, что тебе нравится Тонкс» — да как Сириус вообще мог это понять? Он не хотел слышать его прощупывающие вопросы или, того хуже, ошибочные поздравления. — Да ладно, это же я. Открывай! Стук усилился, но вскоре затих. Прежде чем Сириус мог открыть дверь заклинанием, Римус взмахнул своей палочкой, и она исчезла, оставив на своём месте гладкую, глухую стену. Из-за неё донёсся удивлённый крик, но Римус, не обращая на это внимания, направился в свою ванную и заперся там. Он начал раздеваться, стараясь не смотреть на своё тело, покрытое сетью шрамов: серебряными линиями и белыми, словно выдолбленными, отметинами — мозаикой из ран, являвшихся свидетельством того животного гнева, с которым он набрасывался сам на себя месяц за месяцем. Но худшим из всех был неровный чёрный шрам на его боку, напоминающий по форме закрывающуюся пасть. Мысль о том, что Тонкс когда-либо увидит его, была невозможной. Он не мог потворствовать своей страсти, даже несмотря на то, что это желание грозило перерасти в безумие. Он включил воду, чувствуя, как ледяные капли с шумом падают на его кожу, и заставлял себя оставаться на месте, несмотря на участившееся сердцебиение и озноб, проникающий до костей. Лишь когда у него уже не осталось сил терпеть это, Римус остановил поток и, ослабевший и дрожащий, обернул вокруг себя потрёпанное полотенце. В постели, не понимая, спит он или бодрствует, мужчина дрожал и вертелся под простынями, которые казались одновременно тонкими и удушающими. Воспоминание о прикосновении её губ было мучительным. Отвращение к себе, сожаление и непреодолимая страсть мучили его. Иногда он видел выражение ужаса на ставшем таким дорогим ему лице, и прижимался лицом к подушке, лишь бы не кричать о том, как ему жаль, но порой она стонала от удовольствия, когда его руки прикасались к её коже, и тогда он испытывал мучительную эрекцию. Это повторялось снова и снова. В какой-то момент он открыл глаза и сел, стремясь прервать поток кошмарных видений. На улице всё ещё было темно, и он понимал, что оставалось недолго до пяти утра. Ему потребовалось время, чтобы взять себя в руки: сделать глубокий вдох, потереть пульсирующие виски…помолиться, чтобы Тонкс спала спокойно. Затем он поставил ноги на пол, с усилием встал и натянул какую-то одежду. Единственной мыслью, которая пришла ему в голову, было вернуться на кухню, где, несомненно, царил беспорядок. Ему казалось, что полезное занятие может его немного успокоить. Вернув дверь на прежнее место, Римус вышел в холодный коридор. В кромешной темноте он не мог разглядеть лица портретов, но мужчина всё равно чувствовал на себе их взгляды. Услышав плач, который было ни с чем не спутать, он остановился как вкопанный. Мужчина сразу же узнал Кикимера, но, когда он зажёг свою палочку и обернулся, то не смог различить, откуда исходит звук, словно эльф скрывался прямо за стеной. Звук плача постепенно угас, и Римус, чувствуя, как волоски на руках встают дыбом от беспокойства, спустился вниз по ступенькам. Подойдя к кухонной двери, он нахмурился: из комнаты исходил слабый свет. Должно быть, свечи просто забыли потушить, подумал он, но что-то подсказывало ему, что дело не в этом. Там, на кухне, бенгальские огни давно затухли, некоторые из разбросанных по полу фейерверков Фреда и Джорджа всё ещё шевелились между неубранными стаканами и тарелками, словно выброшенные на берег головастики. Единственным источником света были несколько мерцающих свечей, стоящие на большом деревянном столе и освещающие лицо… — Сириус? — прохрипел Римус. — Почему ты до сих пор здесь? — Решил наконец выйти, да? Сириус поднял голову. Его глаза были припухшими и покрасневшими, а кожа казалась восковой в полутьме. Римус заметил пустые бутылки, разбросанные по столу, а единственная, в которой все ещё оставалась жидкость, была плотно зажата в кулак Сириуса. Римус взглянул на часы. — Сейчас пять часов утра. Ты ещё не ложился? Глаза Сириуса глядели на него сквозь завесу чёрных волос. Римус подошёл к шкафу и наполнил самую большую кружку, какую только мог найти, водой, после чего достал кусок хлеба из хлебницы и поставил всё это перед Сириусом. — Выпей это. Затем съешь это и иди спать. Я сделаю тебе чай, когда ты проснёшься завтра. Сириус фыркнул, но в его глазах не было и намёка на весёлость, а его голос был низкий и хриплый. — Ты и твои грёбаные чашки чая. Римус ничего не ответил, лишь кивнул в сторону воды и хлеба. — Что случилось? — спросил Сириус, даже не пытаясь взять предложенное. — Ты ужасно выглядишь. Римус молчал. Он знал, каким озлобленным может становиться Сириус, перебрав алкоголя. Не могло быть и речи о том, чтоб рассказать ему о событиях этой ночи. Он отвернулся и начал махать палочкой, сортируя то, что осталось после вечеринки, в аккуратные груды. Он услышал, как его друг раздражённо вздохнул и отхлебнул из бутылки. — Ладно тебе, Бродяга. Достаточно. Римус развернулся, чтобы магически призвать бутылку, но Сириус только крепче сжал её в кулаке, сопротивляясь чарам. — Сядь, — прорычал он. — Я предпочёл бы…  — Просто, блядь, сядь, ладно? Римусу очень хотелось остаться одному, но, снедаемый чувством вины за то, как он отмахнулся от своего друга часами ранее, он всё же сел рядом. Он не мог оставить Сириуса в таком состоянии. Взмахом палочки, Сириус заставил воду из кружки перед ним исчезнуть и, плеснув туда огневиски, пододвинул её через стол к Римусу. — Нет слов, которые могли бы выразить, насколько я не хочу пить это, Бродяга, — сказал Римус, ладонью отталкивая кружку в сторону. Пока Сириус смотрел на него своими чёрными, словно туннели, глазами, Римус раздумывал над тем, как лучше отвести друга наверх. Наверное, оглушающее заклинание — это немного чересчур, но как ещё справиться с его упрямством? — Знаешь, что действительно убивает меня, Лунатик? — проговорил Сириус, нарушая неловкую тишину. Он глубоко дышал, его ключицы поднимались и опускались. — У Джеймса не было даже палочки при себе. Даже если бы крыша дома на Площади Гриммо обрушилась на них сейчас, и Римус вряд ли обратил бы на это внимание. У него внутри всё похолодело. — Что? — шёпотом переспросил он, хотя отлично расслышал сказанное. — Когда я его нашел. У него даже не было палочки при себе — она просто валялась в стороне на диване. У него даже не было возможности дать отпор. Горе, накрывшее Римуса разрушительной волной, могло сравниться разве что с моментом, когда тринадцатилетний Гарри описал сцену, услышанную им после встречи с боггартом-дементором (… он пытался задержать Волдеморта, он хотел выиграть время, дать маме возможность скрыться…). Было так много, о чём они с Сириусом не говорили, но теперь, когда это, наконец, произошло, он чувствовал, что совершенно не готов к разговору. — Я добрался до дома, — прошептал Сириус. — И практически ввалился через дверь. Крыша прогнулась, свисали балки. Я бежал так быстро, что чуть не споткнулся об него. Римус словно прирос к стулу. Слушать эту историю было ужасно, и ему хотелось, чтобы Сириус замолчал, но у него не было сил остановить старого друга — ему так же нужно было это — впервые услышать всю историю целиком. — Он лежал прямо у двери. На спине, в такой, знаешь, неестественной позе и смотрел прямо в потолок. В глазах Римуса защипало. Он моргнул, но не отвёл взгляда от Сириуса. — Я никогда прежде не видел такого выражения на его лице. Он был напуган, Лунатик. Он был напуган до безумия. — Он боялся за Лили. Боялся за Гарри. — с усилием прошептал Римус. — Да, — сказал Сириус, широко раскрытые глаза которого внушали ужас. — Последнее, о чём он думал перед смертью, было то, что Лили и Гарри умрут. Наш лучший друг Джеймс Поттер прожил двадцать один год и закончил свою жизнь вот так — уверенный, что не смог защитить их. Уверенный, что я не смог защитить их. Римус наклонился вперёд, обхватив себя руками. Сириус сделал резкий глоток из бутылки. Когда он снова заговорил, его голос был порывистым почти неузнаваемым шёпотом. — Через некоторое время — я не знаю, сколько времени прошло — я поднялся наверх и нашёл там Лили, лежащую у кроватки. Её волосы были на её лице, на полу. Римусу хотелось закричать на Сириуса, заставить его замолчать — это было невыносимо, но не смог выдавить из себя ни слова, в отличие от Сириуса, из которого слова лились потоком, словно из прорвавшейся дамбы. Казалось, ему срочно нужно было поделиться с другом тем, что когда-то довелось лицезреть лишь ему одному. — Я подошёл к кроватке, готовый упасть замертво прямо там. Я был уверен, что Гарри будет… — Сириус провёл руками по лицу. — Но он был там и поднял глаза на меня. Сначала на его крохотном лице было непонимание, но через несколько секунд он начал рыдать. Чудо, которым был Гарри, ошеломило Римуса на мгновение — сын Лили и Джеймса, сегодня упрямый пятнадцатилетний парень и один из самых больших смельчаков, которых когда-либо знал Римус. — Я сидел рядом с ним. Не знаю, как долго это длилось, а потом пришёл Хагрид, и мне пришлось отдать малыша. Но… к тому времени… В глазах Сириуса был неприятный блеск. — К тому времени я уже знал, что должен делать. Найти Хвоста. Найти эту крысу. — Ты отдал свой мотоцикл Хагриду. Зачем? — спросил Римус, озвучивая вопрос, которым задавался последние четырнадцать лет. — Он был слишком неповоротливым, — медленно произнёс Сириус, словно вновь переживая те же мыслительные процессы той ночи. — Слишком бросающимся в глаза. Да и какой был в нём смысл? Он предназначался для нас с Джеймсом. Я больше никогда не хочу видеть этот мотоцикл. — Как ты нашёл Питера? — Хороший вопрос. Ты, конечно, не мог знать этого, но я использовал одно милое отслеживающее заклинание. Для этого нужно иметь флакон с кровью человека и произнести несколько заклинаний в час его рождения, а также правильное сочетание трав с Лютного переулка… всё такое. Оно работает только один раз, но позволяет отследить человека на любом расстоянии. Честно говоря, для Питера я создал его в последнюю очередь, думая, что оно может пригодиться, если его когда-то придётся спасать. Правда в том, что я придумал его для тебя. Ты вечно истекал кровью по разным причинам, так что это не трудно было организовать. — Ты действительно верил, что я был шпионом. Это был не вопрос. — Да. Хотя, казалось, он уже знал ответ, Римус не мог удержаться от того, чтобы не разбередить рану ещё больше. Он хотел услышать причины из уст Сириуса. — Почему? — Это должен был быть кто-то из внутреннего круга, который уменьшался с каждым месяцем. А ещё маленькая крыса постоянно нашёптывала мне что-то на ухо, не забывай об этом. Косвенные улики. Было несколько ситуаций, когда дела шли совсем фигово, а ты в это время как специально был на каком-то таинственном задании — сражение в Бирмингеме, нападение инферналов на дом родителей Джеймса. Питер говорил — не прямо, конечно, он был умной крысой — но он намекал, что Дамблдор, проведя столько милых бесед с тобой в школе, был слеп по отношению к тебе. Потому что ты был одним из его маленьких проектов. Ну и, по всей видимости, от чистокровного воспитания не так легко избавиться. Возможно, какая-то часть меня думала… Сириус слегка покачал головой, зажмурился и сделал ещё один глоток, не закончив предложение, чему Римус был рад. Это было то, что он предпочёл бы не знать. — Почему ты не попытался связаться со мной, когда нашёл Лили и Джеймса? Ты мог бы рассказать о том, что вы поменялись местами… мы могли бы отправиться на поиски Питера вместе… Сириус нахмурился. — Честно говоря, мне это даже в голову не приходило, — медленно проговорил он. — Мне нужно было найти Хвоста и убить его — это всё, о чём я мог думать. — Итак, ты нашёл его. — Да. Он удирал от меня через Пикадилли, не имея ни малейшего понятия, куда направляется. Мне стоило убить его сразу же, как только я увидел его. — рука Сириуса крепко ухватилась за горлышко бутылки. — Но я не сделал этого. Я заставил его превратиться в человека — мне хотелось посмотреть ему в глаза, заставить страдать, сделать что-то такое, чтоб он почувствовал хоть часть той боли, которую испытывал я. Если не считать того, что я доверял ему столько лет, моей главной ошибкой было дать ему время. Но разве мы не думали, что он самый бестолковый из нас четверых? Будто я мог вообразить, что он может думать быстрее меня, действовать быстрее меня, но именно это он и сделал. Никчёмная крыса. Он поднял палочку к горлу, и на секунду я подумал, что он собирается покончить с собой — что его никчёмная душа почувствовала вину за убийство Джеймса и Лили. Ещё одна глупая ошибка. Он наложил на своё горло Сонорус и прокричал на всю улицу, — Сириус произнёс высоким писклявым голосом: «Лили и Джеймс, Сириус — как ты мог?»… На меня брызнула кровь, на землю упал его палец … и… бах. Сириус со стуком опустил бутылку на стол. — Тогда я потерял контроль. Всё превратилось в одну размытую картинку — трупы, кровь, пыль, крики… Питер сделал это. Маленький Питер Петтигрю сделал это. Римус вспомнил знаменитую фотографию Сириуса, стоящего с вытянутой палочкой и заливающегося смехом. Видя перед собой призрак того двадцатиоднолетнего парня, которого пришлось силой оттаскивать от груды трупов, он не выдержал и отвёл взгляд. — А потом подоспели авроры. Боже, я мог убить каждого из них. Я словно помешался и был вне себя от ярости. Я сражался с ними. Сомневаюсь, что это сыграло мне на руку. И… у меня есть вопрос к тебе, приятель. Римус медленно поднял глаза. — Где был ты, когда всё это происходило? Что сделал ты, когда узнал, что два самых дорогих тебе человека погибли? Это был худший день в его жизни. Наихудший. Будучи одним из немногих членов Ордена, не скрывавшихся к этому моменту войны, Римус выполнял всё более и более сложные задания на севере, с каждым днём приближая свою бесславную смерть. Той ночью он скрывался во временном укрытии, по указанию Дамблдора занимаясь разработкой стратегии по эвакуации маглорождённых на случай падения Министерства Магии. Оно было на грани свержения, и, стоило этому произойти, все официальные планы были бы перехвачены. Эта работа нагоняла на него тоску. Поражение казалось неизбежным, и, скучая по своим друзьям, он чувствовал себя очень одиноко. В какой-то момент в ночь Хэллоуина он уснул, уткнувшись лицом в пергамент, а солнечным утром первого ноября его разбудил восторженный крик. Дедалус Диггл, дрожа от радости, ворвался в комнату, даже не потрудившись задать ему контрольный вопрос. Он лишь протараторил, что каким-то образом, где-то, Тот-Кого-Нельзя-Называть потерпел поражение, и умчался дальше. С трудом веря в это и опасаясь подвоха, Римус выбежал на улицу, где уже собирались волшебники и ведьмы, бормоча и оглядываясь. Не успел Римус разобрать в общем говоре что-то про Годрикову впадину и ребёнка, как в его руке появилось письмо с закрученными огнём феникса углами, написанное рукой Дамблдора, — Римус не поверил бы никакому другому источнику. Дамблдор объяснил всё настолько мягко, насколько позволяли обстоятельства. Он выражал сожаление, что не может быть рядом, чтобы утешить Римуса лично, умолял его позволить законному правосудию свершиться, взывал к его совести и призывал сохранять спокойствие перед лицом самой страшной потери. Но главной задачей Дамблдора было, конечно, забрать Гарри из Годриковой Впадины. При том, что все авроры, состоящие в первом Ордене Феникса, были собраны на поимку предателя, а остальные уже вовсю праздновали исчезновение Волдеморта, не было никого, кто мог бы поддержать Римуса и не дать ему сломаться. Что и произошло — его колени подкосились, а из открытого рта вырвался жуткий вопль. И в первый и единственный раз в жизни его собственное желание полностью совпадало с желанием волка — оба жаждали крови и насилия, хотели уничтожить человека. Его желание отомстить в тот день было совсем не похожим на холодный расчёт, взвешенное логическое решение вынести справедливый приговор, которое он принял в Визжащей Хижине, глядя на трусливое создание, которым был Питер Петтигрю. Нет, предательство Сириуса и горе, охватившее его после смерти Лили и Джеймса, привели его в ярость, которую он даже не мог себе вообразить. Казалось, он мог разорвать горло своего бывшего друга голыми руками. — Я собирался убить тебя. Если Римус когда-нибудь думал, что почувствует облегчение, признавшись в этом Сириусу, то ошибался. Вспомнив и произнеся это вслух, он почувствовал себя грязным. Но Сириус кивнул с выражением мрачного удовлетворения на лице. — Но я понятия не имел, где ты находишься, и не мог отследить тебя. Я отправился в Лондон. Как бы странно это не звучало, моей целью было найти дом на Площади Гриммо. Я вспомнил твои рассказы о том, насколько хорошо он защищен, и, полагаю, я подумал, что если уж ты принял другую сторону, то родительский дом, в конце концов, не был таким уж неприятным местом. Не особо умно, но это было моей единственной зацепкой — мне нужно было с чего-то начинать, если я хотел добраться до тебя раньше авроров. — У тебя была только одна мысль в голове, — сказал Сириус, бросая голодный взгляд на бледное лицо Римуса. Римус кивнул. — И этой мыслью было заставить предателя заплатить. Римус снова кивнул, чувствуя себя ещё более грязным. — Был бы ты мстителем получше, ты, возможно, нашёл бы меня, — в глазах Сириуса был почти насмешливый блеск, и его речь становилась всё более неразборчивой. — Ты даже мог бы убить меня! Представь себе! — Я бы не… — Следующий вопрос, — сказал Сириус, издевательские нотки в голосе которого приобретали какое-то новое звучание. — Ты мог бы приехать в Азкабан, если бы попытался. Дамблдор мог бы подёргать за нужные ниточки, чтобы выхлопотать тебе разрешение на посещение. Но ты не пробовал, не так ли? Я думал, что ты — из всех уцелевших — мог бы прийти. Я думал, что ты, Лунатик — всегда раздумывающий дольше всех, образец справедливости — будешь сомневаться. Я думал, что ты, в конце концов, захочешь увидеть меня. Но подобные мысли слишком близки к надеждам, а надежды не протянут и дня в Азкабане. Итак. Почему ты не пришёл? Римус выдержал паузу, чтобы взять себя в руки, а затем сказал правду: — Честно говоря, такая мысль никогда не приходила мне в голову. Глаза Сириуса вспыхнули. — Ты убил Лили, Джеймса, Питера и толпу людей на улице. Ты сделал Гарри сиротой. Ты сдал врагу ценную информацию, что привело к смерти твоих товарищей. Сириуса, которого я знал, больше не было. Ты был незнакомцем для меня. Возможно, это было трусостью с моей стороны, но мысль о том, чтоб увидеть тебя снова, была совершенно невозможной. — Так ты думал, что я всё это время был гнилым? Что я… что? Ждал подходящего момента целых десять лет? Притворялся, что забочусь обо всех вас, играл в какую-то извращённую игру? — Нет, — вздохнул Римус. — Но, поверь, этот вопрос долго не давал мне покоя. В конце концов, я решил, что тебя изменила война, — это было единственное логическое объяснение — что Волдеморт, вероятно, добрался до тебя, пообещал что-то, чему ты не смог сопротивляться, как-то соблазнил тебя… Но я всё ещё бичевал себя за, что был полным идиотом, что ничего не понял, не обратил внимания на ключи к разгадке, не разглядел в тебе потенциал к предательству, которым ты всегда обладал. Конечно, я был совершенно неправ, но… — Погоди… что? «Всегда обладал»? Что, чёрт возьми, это значит? Сириус уставился на Римуса, и его лицо исказила гримаса. — Ну, — сказал Римус, стараясь держать свой тон под контролем. — Как я уже сказал, я глубоко заблуждался. Но… был момент, когда ты совершил своего рода предательство. Полагаю, тот инцидент виделся мне доказательством. — Что? Не… — Сириус издал сухой смешок, одной рукой опрокинув бутылку на пол, но даже не заметив этого. — Ты же не имеешь в виду тот розыгрыш над Нюниусом, правда? Нам было шестнадцать! Бляха, это не считается. В любом случае, я покаялся и мы заключили перемирие на этот счёт, не так ли? Сириус наклонил голову, потирая пальцами виски, из-за чего его чёрные волосы закрыли лицо. Спрятав под столом палочку, Римус намеревался заставить бутылку с остатками выпивки цвета янтаря исчезнуть. Прежде чем он довёл дело до конца, Сириус резко поднял голову: — Я хочу знать о похоронах. Римус выдохнул и покачал головой. Он чувствовал себя опустошённым после всех тех демонов, которых они вытащили на свет. — Сириус, я думаю, нам обоим лучше было бы лечь спать. Мы можем продолжить этот разговор утром. В любой момент. Обещаю, что расскажу тебе о похоронах Лили и Джеймса, но… — Нет. Сириус осушил бутылку и смотрел на друга слегка не сфокусированным взглядом. — Не об этих похоронах. Судя по тому, что я слышал, ты напился в стельку на похоронах Лили и Джеймса. Я хочу, чтобы ты рассказал мне о похоронах Хвоста. — Похоронах Хвоста? — прошептал Римус в ужасе. Сириус наклонился над столом. — Все плакали и рыдали над гробом размером с палец? Ты тоже пустил слезу? Дамблдор выступил с речью о смелости и благородстве милого Питера Петтигрю? И это в то время, когда ключ от моей камеры выбросили к чёртовой бабушке, оставив меня ГНИТЬ ЗАЖИВО, твою мать? Напряжённо выкрикивая последние слова, Сириус вскочил на ноги и швырнул стеклянную бутылку о стену за головой Римуса. Она разбилась, и осколки стекла рассыпались во все стороны. Затем Сириус схватил обеими руками стул и, подняв над головой, разбил его о деревянный пол. Видя, что Сириуса шатает на месте, Римус обогнул стол, не обращая внимание на осколки под ногами, и схватил друга за плечи, не позволяя ему упасть. Сириус, который весил тревожно мало для человека его роста, вцепился в руки Римуса. — Мы должны простить друг друга, Сириус, — поддерживая друга, сказал Римус, голос которого немного скрипел. — Мы должны… — Почему ты не сердишься? — потребовал Сириус, слегка тряся Римуса и обдавая его горячим дыханием с запахом виски. — Я убил их. Это была моя вина. Почему ты не сердишься на меня? — Потому что на твоём месте я сделал бы то же самое, — ответил Римус напряжённым шёпотом, глядя в лицо Сириусу. — Питер обманул не только тебя, он обманул Джеймса, Лили, Дамблдора, всех. Мы должны простить друг друга. — Я думал, что мы уже простили. — Нам не повредит сделать это ещё раз, — проговорил Римус, выдавливая из себя стоическую улыбку, хотя ему хотелось рыдать. — Десять раз, если на то есть необходимость. Столько раз, сколько нужно, дружище. Сириус, от ярости которого не осталось и следа, устало кивнул. Он опустил руки Римуса и уставился в пол. Казалось, он зеленеет на глазах. — Чёрт возьми, я чувствую себя паршиво, — прошептал он. — Ничего удивительного, Бродяга. Дотащить Сириуса из подвала в его комнату было непросто, но, в конце концов, они это сделали. Сириус плюхнулся на кровать, не удосужившись даже укрыться, и раздражённо застонал, когда Римус перевернул его на бок. Мечтая побыть в одиночестве, Римус направился к двери, но Сириус заговорил снова, и, хотя его голос был приглушённым, его тон был таким же резким, как в тот раз, когда он говорил те же слова Римусу: — Они не могут держать меня здесь вечно. — Я знаю, Бродяга. Я знаю. Римус опустился на пол и опёрся спиной о кровать Сириуса. — Я должен выбраться из этого места. — Это случится, обещаю. — Иногда мне кажется, что я вернулся в свою старую камеру… я слышу крики по ночам… грохот… волны, разбивающиеся о крепость… — Этого больше не случится. Любому, кто попытается вернуть тебя туда, придётся сначала убить меня. Дыхание Сириуса постепенно углублялось и замедлялось, пока Римус не понял, что тот впал в бессознательное состояние. Он всё ещё сидел на полу, положив голову на вышитое одеяло, свисающее с кровати и испытывая почти физическую боль в сердце. Джеймс нашёл бы правильные слова. Казалось, Орден видел в Римусе своего рода миротворца, способного успокоить любого, но на деле он понятия не имел, как помочь Сириусу. Он понятия не имел, как помочь себе. Попытка поговорить о делах давно минувших только усугубила ситуацию: воспоминания стали ещё более устрашающими и запутанными. Война, проложившая между ними пропасть, всё ещё бушевала и, казалось, не имела конца. Он закрыл глаза и впервые позволил своим мыслям о Тонкс взять верх. Она была словно луч света во тьме, и, даже зная, что будет ещё больнее впоследствии, он отдался своим чувствам. Она была нужна ему, во всех её проявлениях. Как же ему хотелось провести весь день, просто слушая её: наслаждаться веселой энергией её историй, непоколебимым моральным стержнем, делавшим её столь уверенной (и столь упрямой). Ему ужасно хотелось видеть её лицо прямо сейчас, в этот самый момент, такое удивительно живое и красивое, какой бы дурацкий нос она не примеряла на этот раз. А ещё — самое невозможное из всех — ему хотелось снова коснуться её, почувствовать нежную кожу, поцеловать и забыть, что он когда-либо чувствовал боль. Но она определённо будет испытывать лишь смущение и отвращение по отношению к нему и, самое главное, будет права. Римус видел себя настоящего: проклятие, жившее в его крови и голове с тех пор, как ему исполнилось четыре, было приговором, отличавшим его от других на первобытном уровне. Но, словно этого факта было недостаточно, разговор с Сириусом доказал, что в его сердце тоже был надлом — последствие всей той жестокости и горя, превративших их обоих в двух дёрганных людей, которых Лили с Джеймсом узнали бы с трудом. Даже с закрытыми глазами Римус чувствовал, что темнота, царившая в комнате, стала обретать новый, светло-голубой оттенок. Он изо всех сил пытался сконцентрироваться на изображении Тонкс, глаза которой сверкали, когда она смотрела на него, но картинка ускользала, оставляя его ни с чем. Он не мог её удержать. Римус почувствовал, как качнулся матрац — Сириус повернулся на другой бок. — Приятель, — почти неразборчиво пробормотал он. — Как дела с Тонкс?  — Я не хочу об этом говорить.