Вспышки цвета

Ему казалось, что он проспал несколько месяцев. Ему снились сны, не отпускавшие даже сейчас: звук защёлкнувшегося замка, прикосновение губ к его талии, его смирённое тело, прижатое к кровати. Когда он открыл глаза, его веки, казалось, скрипнули, ослеплённые ярким зимним солнечным светом, проникающим сквозь просвет в шторах. Когда его зрачки привыкли к свету, мужчина вдруг заметил что-то странное на полу своей комнаты — помятый, незнакомый желтый носок. Римус сел на кровати так резко, что стукнулся затылком о стену над изголовьем. Он сгрёб руками простыни, бессознательно сжимая их, и посмотрел на край кровати справа от себя: угол одеяла был откинут назад, и на матраце всё ещё оставался ещё тёплый след от тела. На подушке была едва заметная, но в то же время столь явная прядь ярко-розовых волос. Тяжело дыша, он отметил, что по всей комнате беспорядочно разбросана одежда: на спинке стула, на дверной ручке и, необъяснимым образом, на верху гардероба. Дверь в его ванную была слегка приоткрыта. — Тонкс? — прошептал Римус, не зная, с ужасом или с предвкушением ждёт ответа. Послышалась серия булькающих звуков, и взъерошенная голова Тонкс появилась в дверном проёме. Её рот был полон зубной пасты. — Ты проснулся! Римус не мог ответить. Когда он увидел, как она выходит из ванной, его горло перехватило. Опираясь бедром о дверную раму, она стояла перед ним только в своих чёрных джинсах, неумело заделанных с помощью неровной заплатки на внутренней стороне бедра, и поразительно-ярком синем кружевном бюстгальтере с прошлой ночи, одна лямка которого упала с её плеча и теперь лежала на её бледной руке. Мгновенно преобразив мрачное окружение, она излучала энергию и, казалось, свет исходил от неё, а не из просвета в шторах. Он никогда не видел никого красивее. — Я пыталась разбудить тебя, но ты спал мёртвым сном. Мне было так жалко будить тебя. Он смотрел на неё, в поисках хоть какого-то признака страха, сожаления или ужаса на её лице, но на нём не было ничего подобного. Её губы изогнулись в улыбке, а глаза сверкали. — Ты выглядишь потрясённым, — сказала она. — Э-э, — попытался ответить он, задыхаясь. — Думаю, я немного в шоке. Она засмеялась, и звук показался ему сладким и мелодичным, после чего выпрямилась, отошла от дверного прохода и сделала три шага к кровати, опустившись на колени и подвигаясь вперёд, пока их головы не оказались на одном уровне. — Надеюсь, это приятный шок. Затем она наклонилась вперёд и поцеловала его так, словно это была самая обыденная вещь на свете. Воспоминание сразу же столкнулось с тактильной реальностью, и он растворился в чём-то, похожем на сон, но обладающим ощутимой физической сущностью, не доступной ни одному сновидению. Его руки обняли её, и девушка прижалась к нему своим весом, толкая его вниз, пока они, обхватив друг друга руками и ногами, не опустились на постель. Вдруг ужасный шум с другой стороны комнаты заставил их обоих подпрыгнуть и немного отстраниться друг от друга. — Ах, чёрт возьми! — воскликнула Тонкс, поморщившись. — Это моё напоминание — я должна быть в Министерстве через три минуты. — Ой. Казалось, чары рухнули и Римус сел, будто отпружинив, ожидая, что она тоже сразу же отодвинется. — Ну да. Конечно, тебе пора идти. Рациональность вернулась к нему во всей своей бушующей силе. Внутренности Римуса сжались от беспокойства: мысли, скрытые подтексты и последствия заполонили его разум. Проносясь с невыносимой скоростью, они были слишком сильны, чтоб им можно было противостоять, и он отвернулся от Тонкс. Магически призвав свою одежду, он начал поспешно натягивать её под одеялом, чувствуя себя глупо. Всё было кончено. Она уходила. — Полагаю, план Кингсли об открытии Министерством туннеля уже должен был прийти в действие. В Министерстве сегодня явно будет скандал. Мне очень жаль, Тонкс, я… — дрожащими пальцами Римус неловко застёгивал пуговицы, представляя, как Тонкс за его спиной, одеваясь, тоже начинает осознавать произошедшее. — Уверен, тебе было бы легче проснуться в собственной постели, но если ты быстро трансгрессируешь, то, надеюсь, будешь там вовремя. Если я могу чем-нибудь помочь, пожалуйста, скажи мне. Римус не хотел смотреть, как она готовится к уходу. Почему-то, так было легче вернуться к нормальному состоянию: вести себя так, словно они и дальше жили в том же общем мире планирования миссий и являлись всего лишь коллегами по Ордену, как было до того, как великолепное безумие прошлой ночи разорвало всё это на части. Тонкс вот-вот вернётся к своей обычной жизни, и скоро до неё дойдёт, что произошло между ней и оборотнем. И как после этого она сможет даже взглянуть в его сторону? — Эй. Иди ко мне. Мягкий голос. Пара рук на его напряжённых плечах. Он оглянулся — Тонкс не сдвинулась ни на миллиметр, она всё ещё лежала на боку, полураздетая, в тёплой постели. Он позволил ей притянуть его к себе и опустился на кровать рядом с ней. — Я сказала три минуты, а не три секунды. Не паникуй. Её тон, в котором чувствовалась скрытая решимость, звучал изумлённо, но не слишком удивлённо. Она поцеловала уголок его рта. — Ты не опоздаешь? — спросил он. Она вздохнула и провела пальцем по пуговицам, которые он так торопливо застёгивал. — Забавно. — сказала Тонкс. — Прошлой ночью мне выпала честь видеть, как ты теряешь контроль, а сейчас я наблюдаю за тем, как ты пытаешься восстановить его. Часть за частью. — Прости, я… Слова зависли в воздухе, потому что его голова внезапно съехала вниз и столкнулась с чем-то мягким — Тонкс вытащила из-под него подушку и ударила его. — Хватит извиняться! — недовольно приподнимаясь, сказала она, полусмеясь. — Я не хочу уходить, ты же знаешь. Если бы всё было по-моему, я провела бы весь день в постели с тобой.  — Да? — Я же сказала тебе вчера, помнишь? Всё может быть просто. Римус сомневался, что было хоть что-то простое в том, что они сделали — оборотень и аврор, в том, как их тела лихорадочно слились в одно в порыве неконтролируемой, безответственной энергии — но он не мог сказать ей об этом. Тонкс выглядела так искренне, необъяснимо, загадочно счастливой, и Римус понял, что он не в состоянии сказать ей хоть что-то, что могло бы ослабить радость, озаряющую её обращённое к нему лицо. Но из палочки Тонкс раздались новые фанфары, ещё громче, чем прежде. Она застонала и, наконец, отстранилась от него, неуклюже скатившись с кровати. Отыскав оставшиеся предметы одежды, валявшиеся по всей комнате, девушка натянула их на себя. У них оставалось всего шестьдесят секунд, и Римус вдруг оказался во власти отчаянного инстинкта. Он встал, стараясь сохранить всё доступное ему достоинство. — Тонкс, если — только если — ты хотела бы, возможно, мы могли бы… Но она, похоже, не слушала его. Как только он начал говорить, она обернулась и склонилась над его столом, выдёргивая пергамент из середины стопки и царапая что-то его же пером. — Пятница, — проговорила она, сунув записку в его руку. — Я буду дома к девяти или около того. Попытаюсь приготовить что-нибудь съедобное. Он в замешательстве посмотрел на пергамент, на котором был её адрес, написанный петельчатым, хаотичным почерком. Она забыла, что у него, конечно, уже был её адрес, но он не стал на это указывать. Оторванный кусок пергамента с тремя неаккуратными поцелуями, скрещёнными на нём** казался слишком ценным. — У тебя получится прийти? — её восторженная улыбка слегка померкла из-за его колебаний. — Я приду, — ответил он. — Потрясно, — подмигнула ему она. — Ладно, если я снова опоздаю, Скримджер придумает новое изощрённое проклятие специально для меня. Распахнув дверь, девушка снова резко закрыла её и повернулась лицом к нему. — Я не получу никаких тошнотворно вежливых писем с просьбой о прощении, правда? Римус посмотрел на пол, чтобы скрыть от неё, как покраснели его щеки. Он сухо усмехнулся и покачал головой. — Никаких джентльменских извинений или обещаний оставить меня в покое? — Даю тебе слово. Она улыбнулась и ушла. На мгновение он мог поверить, что хлопок дверью станет предвестником трансформации; что всё это не происходило на самом деле, и он стоял один в мрачной комнате, куда никогда не ступала нога Нимфадоры Тонкс. Но её присутствие было везде, куда бы ни упал его взгляд: на полу были разбросаны крошечные кусочки чёрного денима, со стола капали чернила, случайно опрокинутые её локтем, а в руке он всё ещё держал маленький кусочек бумаги, который она дала ему перед уходом. Едва чувствуя пол под ногами, Римус вошёл в ванную и обнаружил, что кафель в душе всё ещё был мокрым после того, как Тонкс пользовалась им всего несколько минут назад. В его сознании была удивительня пустота, если не считать отдалённого покалывания, названия которому у мужчины не было. Когда горячая вода ударила его в грудь, начав смывать её запах с его кожи, мужчину накрыл прилив адреналина. Пытаясь выровнять дыхание, он прислонился спиной к стене, чувствуя, как паника, словно саван, окутывает его сердце. Полотенце, которое он обернул вокруг себя после душа, всё ещё было влажным от тела Тонкс. Его руки дрожали. Он открыл дверь ванной и тут же вскрикнул, слегка наклоняясь вперёд от шока и щедро осыпая ругательствами помахивающего хвостом огромного чёрного пса, сидящего на его кровати в ожидании Римуса. — Прочь! — яростно указал на дверь Римус. — Убирайся! Пёс так энергично мотнул хвостом, что стукнул им о простыни. — Есть такое понятие, как личное пространство, Сириус! Прежде чем Римус успел схватить палочку, пёс спрыгнул с кровати и сделал бешеный круг по комнате, опрокинув стул, разлив чернила и разбросав бумаги, после чего выскочил из комнаты. Захлопнув за ним дверь, Римус стиснул зубы, услышав доносящийся из коридора человеческий смех. Сириус знал. И непоправимая трещина в самообладании Римуса, сам факт того, что он проиграл битву с самим собой, показался ему вдруг более реальным, чем когда-либо. Они с Тонкс переспали. Он сделал с ней то, что поклялся никогда не делать. От оставшейся похоти, мечтательного недоумения, оцепенения и шока, которые он испытал, не осталось и следа — их место заняла огромная волна стыда. Он пошёл на поводу у своей страсти, выплеснул в неё свои животные инстинкты, позволил ей отдаться ему — существу, которое даже не было человеком. Она забудет всё мимолетное удовольствие, полученное от него, Римус знал это. Тонкс пожалеет о случившемся — он увидит это на её лице в пятницу, если она не пришлёт ему письмо до этого. А для Сириуса это всё было одной большой шуткой. Он начал наводить порядок в комнате, возвращая всё на свои места и лихорадочно пытаясь стереть остатки хаоса. Но даже когда всё вернулось к тому, что было до её появления, воспоминания, одновременно прекрасные и мучительные, давили на него, заставляя ходить по комнате, резко садиться на кровать, снова вскакивать и прислоняться головой к стене. Понимая, что так не может больше продолжаться, он не может и дальше прятаться от Сириуса, Римус спустился вниз. Каждый шаг отдавался горечью и напоминал ему о том, как он находился здесь же в кромешной тьме с Тонкс, опьяняющей его; как он поймал её, когда она споткнулась, и её страстный поцелуй не оставил камня на камне от его самоконтроля. Он прошёл мимо библиотеки, но не мог заставить себя взглянуть внутрь — туда, где сломалась его решимость. Дойдя до самого нижнего этажа дома, он толкнул дверь на кухню. — Сириус, я никогда не хотел, чтобы это произошло, — сказал он с порога. Сириус, стоящий у плиты, повернулся и оглядел Римуса с ног до головы. В одной руке у него была кухонная лопатка, а в другой — сковорода. — Только ты можешь выглядеть таким несчастным после того, как только что переспал с женщиной своей мечты. — Прекрати, — голос Римуса дрогнул. — Не говори так. Я не могу этого вынести. — Ладно, ладно, прости, — быстро сказал Сириус, поднимая вверх свои кухонные принадлежности, словно в знак капитуляции. — Я перестану быть таким гавнюком, обещаю. Я просто счастлив за тебя, приятель. Вот и всё. И он действительно выглядел счастливым. Римус уставился на своего друга; его руки двигались свободно и легко, его поза была расслабленной, а на губах играла улыбка. Обычный завтрак Сириуса состоял из трёх литров черного кофе, сопровождаемых мрачной тишиной, подававшейся в изобилии. Но сегодня посередине стола закипал чайник, рядом лежала груда тостов, а из сковородки раздавалось потрескивание жареных яиц и поджаренных колбасок. — Присядь. Пожалуйста. — Что всё это значит? — спросил Римус, с некоторой опаской подходя к столу, накрытому на двоих. Сириус бросил четыре шипящих ломтика бекона на тарелку, ближайшую к Римусу. — А на что это похоже? Я приготовил тебе праздничный завтрак! Римус сел. — Спасибо, — пробормотал он. Глаза Сириуса сверкали. — Подумал, что тебе может понадобиться восстановить силы. С трудом дыша, Римус посмотрел на него, не в силах сдержать жар, приливающий к его шее. — Что? — сказал Сириус, встречая каменный взгляд Римуса с театральной невинностью в широко раскрытых глазах. — Я имел в виду, после твоей встречи с Пожирателями Смерти. — Ты уже слышал об этом? — Говорил с Грозным Глазом утром, — плюхнувшись рядом с Римусом, сказал Сириус, заглатывая половину ещё дымящейся сосиски. — Видишь ли, я услышал ваш с дорогой Нимфадорой разговор вчера вечером. Римус крепко сжал вилку. — Ты… что сделал? — О да. Моя спальня прямо над библиотекой, помнишь? Вилка выпала из руки Римуса на стол. — А я-то не крепко сплю в последнее время. Я слышал вас обоих: как вы ходили кругами, ругались… поэтому я спустился вниз. Я как раз собирался войти, как вдруг услышал… — сказал Сириус, переходя на сдержанный, серьёзный тон, от звучания которого Римус съёжился — настолько похожим он был на его собственный: «Нимфадора, пообещай мне никогда больше не рисковать своей жизнью ради такого никчёмного оборотня, как я», — затем он заговорил высоким голосом, подражая лондонским ноткам в речи Тонкс, — «Римус Люпин, перестань быть таким сексуально подавленным придурком». — Это не то, что мы… — Я перефразирую, — ответил Сириус, махнув рукой. — Конечно, я не стал задерживаться, чтоб дослушать ваш разговор. Я подумал, что ты испытываешь некоторую неудовлетворённость, разобраться с которой тебе нужно было без моего вмешательства. И я оказался прав, не так ли? Римус уронил голову на руки, сгорая под триумфальным взглядом Сириуса. Он вспомнил всё сказанное и сделанное им прошлой ночью — всё то, что уже невозможно было вернуть назад. Будущее, ожидающее его после окончания этого сюрреалистического завтрака, было невообразимым. Он отошёл так далеко от своих моральных принципов, что у него больше не было ориентира, на свет которого он мог бы идти. — Сириус… Я не знаю, что делать… — начал Римус, ощущая собственную беспомощность. — Я не знаю, что будет теперь. Это не правильно, но я не могу отменить сделанного… Я не могу… Я не могу… Дыхание мужчины перехватило и его сердце учащённо забилось. — Лунатик… — сказал Сириус, стул под которым скрипнул, когда он встал. — Стоп. Сириус подошёл к Римусу и схватил его за запястья, отрывая руки друга от его лица. — Дыши и слушай меня. Римус взглянул в лицо своего старого друга: тёмные брови, угловатые скулы, знакомые чёрные глаза, привычная природная дикость которых теперь сменилась ласковой убеждённостью. — Я знаю, ты в замешательстве. Но ты ей нравишься. И она тебе нравится, — сказал он, крепко сжимая плечи Римуса при каждой фразе. — Вот и всё. Хорошо? Римус уставился на него. Сириус говорил так, словно они снова были в школе, и друг пытался убедить его в том, что особенно легкомысленная шутка не выльется в очередное наказание. — Но, Сириус… — Не зацикливайся на будущем, или на том, что правильно или неправильно, или на всякой этой самоистязательной ерунде! Она точно не думает обо всём этом! — Но, Сириус… — Я видел Тонкс этим утром — столкнулся с ней, когда она уходила, — проговорил Сириус, мягко, но решительно прерывая его. — Приятель, она вся сияла. Я никогда не видел её в таком приподнятом настроении. — Серьёзно? — Да, серьёзно. Я бы не солгал тебе, ты же знаешь. Она обняла меня так, что мне стало нечем дышать, а затем практически выскочила за дверь. Полагаю, ты всё же сделал что-то правильное. Лишённый дара речи, Римус не мог вымолвить и слова, и, проклиная себя за это, отважился поверить, что Сириус прав. — Когда вы снова увидитесь? — спросил Сириус, ещё мягче. — Ответ «на следующем заседании Ордена» не принимается. — В пятницу. Сириус хлопнул его по плечу. — Вот видишь! Я же тебе говорю, — поднимаясь, воскликнул Сириус и уверенно обошёл стол. — Она хочет, чтобы ты был рядом. Всё просто. — Просто, — проговорил Римус, словно это слово было из иностранного языка, которого он не знал. — Она тоже использовала это слово. — Мы с ней — два самых умных представителя нашего гнилого генеологического древа, так что ты должен нас слушать, — Сириус снова вернулся к своему завтраку, чавкая с деланным безразличием, которое показалось Римусу подозрительным. — А почему бы мне не дать вам немного пространства? Я мог бы прогуляться. Только до Хита, ничего сумасбродного. — Бродяга, ты отлично знаешь, что это невозможно. Кроме того… — Римус снова почувствовал, как к щекам приливает кровь, и уставился на скатерть. — В этом нет необходимости — она пригласила меня к себе. — Ах, вот оно что? — поднял брови Сириус, с победным видом накладывая толстый слой мармайта* на тост. — Это не значит… конечно, я не предполагаю, что… — смутившись, снова начал заикаться Римус. — Я понимаю, что она не может хотеть чего-то настоящего, чего-то публичного… Мне повезло просто… Ну… я не знаю. Повисла пауза, и Сириус уставился на него. Впервые за это утро на его лице было выражение лёгкой неуверенности. Он стал жевать медленнее и нахмурился, словно что-то взвешивая. Римус был уверен, что, не соглашаясь с только что сказанным, Сириус просто пытается выбрать лучший способ не обидеть его чувства. — Всё будет хорошо, приятель, — сказал он, в конце концов. — Доверься мне. Просто… постарайся не думать слишком много, хорошо? Просто ступай к ней в пятницу. Потянувшись к сухому тосту, Римус осторожно начал накладывать себе на тарелку еду. Он не хотел разочаровывать Сириуса, но на вкус всё приготовленное было как пепел. ——— Несмотря на то, что пятница казалась ему невообразимой, она неумолимо приближалась. Что бы ни делал Римус — патрулировал Отдел Тайн, листал газету, лишь чтобы снова отметить очевидное отсутствие реальных новостей, пытался отделить действительно важные данные от пьяных бредней в последних сообщениях Наземеникуса — мучительные и одновременно дразнящие воспоминания преследовали его. Ему с трудом удавалось заснуть в собственной спальне, где воспоминания о том, как её обнажённое тело извивалось на том же самом месте, где лежал он, и повторяющиеся слова звучали в его голове: ты можешь доверять мне… ты можешь доверять себе… Я хочу чувствовать твою кожу… Как насчёт того, чтобы доказать тебе это… Он разрывался между желанием и логикой; предвкушением и страхом. И вот Римус, держа бутылку вина, стоившую ему немало монет из его иссякающего запаса, шагал по Римской Дороге к квартире Тонкс. Луна, свет которой был едва различим, поблёскивала тонким осколком в небе, пока он шёл под жёлтыми шарообразными уличными фонарями. Это была лучшая часть месяца для него: короткое сладкое мгновение между выздоровлением и новым ухудшением здоровья. Не единожды останавливаясь в пути, он ругал себя, требовал перестать быть таким глупцом и в какой-то момент почти отдал незнакомцам на улице бутылку вина, казавшуюся ему физическим проявлением собственной самонадеянности. Но почему-то ноги сами несли его к её дому. Снаружи это был обычный на вид магловский дом, но стоило ему оказаться у подножия узкой лестницы, как он почувствовал, что она практически искрилась магией. Поднимаясь и проходя мимо входных дверей, покрашенных в различные оттенки фиолетового, он увидел на стене доску объявлений и массу шумных мигающих сообщений («Не пропустите ежегодную Волшебную ночь бинго в Волшебном обществе Восточного Лондона!», «Одному конкретному жителю этого дома — вы знаете, о ком я! — будьте добры воздержаться от выбрасывания мусора магическим способом вместо того, чтоб отнести его на свалку, — магловские мусорщики начинают задавать вопросы!», «Пять миленьких совят на продажу или в аренду — спрашивайте в квартире №4»). С тошнотворным предчувствием, Римус мягко постучал во входную дверь Тонкс, надеясь, что никто из её соседей не появится и не увидит его. Он спрятал вино за спиной, сильно сожалея о том, что не выбросил его в канал. Стоило ему взглянуть на Тонкс, и все его опасения её отказа развеялись в пух и прах — лицо девушки расплылось в довольной улыбке. Сегодня на ней не было той плотной тёмной одежды, которую он видел на ней в последний раз, напротив — со своими ярко-рыжими длинными прямыми волосами Тонкс была ослепительной. Она была одета в немного потёртую белую футболку с датами последнего тура Weird Sisters, заправленную в ярко-фиолетовую мини-юбку с завышенной талией и зигзагообразным узором. Её ноги и ступни были голыми, хотя на дворе стоял январь и на мантии Римуса покоились снежные хлопья. Сириус был прав, и Римус внезапно почувствовал безумную благодарность: она действительно хотела, чтобы он был здесь. — ЗдорОво, — сказала она, немного затаив дыхание. — Рада видеть тебя. — Добрый вечер, Тонкс. Они стояли, глупо улыбаясь друг другу дольше, чем это казалось естественным, пока Тонкс не рассмеялась, немного покраснев, и не потянула его внутрь за одежду. — Заходи! На лестничной клетке холодно, а я позаботилась о том, чтоб в квартире было тёпленько и приятно. — Я принёс бутылку. — Круть! — воскликнула она, забирая бутылку из его рук. — Я открою. Римус не мог придумать, что бы такого сказать, чтоб это не было бессмысленной болтовнёй, либо слишком скучной, чтобы быть достойной её, либо слишком мрачной, чтобы соответствовать её весёлому настроению. Вместо этого он начать бродить по квартире, хотя и она была пропитана характером Тонкс настолько, что его это потрясало. Уютная комната с открытой планировкой, гостиная была полна красок: неподходящие друг другу по цвету ковры, диван, покрытый лоскутными одеялами, плакаты с магловскими и волшебными группами на стенах и пыльная розовая бас-гитара в углу. На каминной полке была коллекция фотографий. Вот Тонкс в высокой ведьмовской шляпе, надетой поверх торчащих во все стороны волос всех цветов радуги, широко улыбается на своём выпускном, стоя между очаровательной, безошибочно узнаваемой матерью из семейства Блэк и посмеивающимся отцом. На другом снимке она выглядела гиперактивным ребёнком, пытающимся жонглировать фруктами за рыночным прилавком. Рядом с ней, одетая в длинное пальто с леопардовым принтом, стояла пожилая светловолосая женщина с пышной причёской и лицом сердцевидной формы, таким же, как у Тонкс. Он увидел Тонкс, близкую к её нынешнему возрасту, резвящуюся в море в полосатом бикини. Она как раз откидывала назад свою косу длиной до пояса, а вокруг неё было множество невероятно беззаботных и здоровых друзей. С таким же успехом это могла быть фотография Тонкс на другой планете. Римус почувствовал, как его настроение ухудшается, а в животе образовывается комок. Но потом кое-что другое привлекло его внимание — дверь в её спальню была открыта, и на маленькой прикроватной тумбочке стоял старый проигрыватель его матери. Его подарок Тонкс на Рождество. Он изумлённо открыл рот, понимая, что она хранит его прямо рядом со своей кроватью. Вдруг что-то большое и пернатое опустилось на его плечо. — Привет, — сказал Римус, удивлённо моргая. Он уговорил сову спуститься, чтобы усадить её на руку. Она взглянула в лицо Римуса, щёлкнула клювом и моргнула сначала одним тёмно-оранжевым глазом, а затем другим. Тыльной стороной пальцев Римус нежно коснулся роскошных коричневых перьев. — Ой блин. Милдред, отстань от него! — воскликнула Тонкс, подходя к ним и держа два огромных бокала вина. — Берегись её, Римус, она любит кусаться… оу. Наблюдая, как Римус поглаживает спокойную сову, Тонкс, на лице которой застыло, словно маска, забавное выражение полного удивления, остановилась на полпути. — Она никогда не позволяет мне делать это, — проговорила она, отчасти впечатлённо, отчасти завистливо. — Должно быть, она сегодня в благожелательном расположении духа, — ответил Римус. — Нет, нет, ты не понимаешь, слова «благожелательный» и «Милдред» не могут стоять в одном и то же предложении! Основную часть времени она - самое настоящее чудовище. При этих словах Милдред оттолкнулась от руки Римуса и высокомерно выпорхнула в окно. Тонкс передала Римусу бокал и сделала глоток из своего. — За это отдельное спасибо, — сказала она. — Именно то, что нужно, чёрт возьми, после недели, которую я провела. — Всё так плохо? — Паршиво. Меня отстранили от всех расследований по Сириусу, и Доулиш — тот ещё мудила — не упускает возможности позлорадствовать по этому поводу. Открытие этого туннеля объявили победой Министерства — ещё бы, они используют всё, что могло бы отвлечь внимание от провалов нашего департамента, но не рассказывают прессе и — подожди, нет, — покачала головой Тонкс. — Останови меня. В этой квартире враждебные темы под запретом на эту ночь. Так что лучше расскажи мне, как прошла твоя неделя? Но Римус забыл. Её слова «на эту ночь» заполонили его мозг и заглушили всё его содержимое. Он сделал глоток вина, словно это могло прояснить его мысли. — Боюсь, что разочарую тебя, Тонкс, но я не занимался ничем, кроме заданий Ордена. — Ой да ладно, ты далеко не такой благоразумный, каким притворяешься. Их взгляды встретились, и на мгновение Римусу показалось, что он вернулся в освещённую свечами спальню, где впервые почувствовал её горячую кожу под своими руками и её дыхание у своего рта. Тонкс склонила голову на бок и улыбнулась, немного покраснев, словно точно знала, о чём он думает. — Хм, ладно… — замялся Римус, прежде чем с благодарностью ухватиться за единственную историю, которая пришла ему на ум. — В среду днём Сириус объявил, что у него есть грандиозный план по тому, как помочь Клювокрылу немного размяться. Естественно, ему понадобилась моя помощь. — Естественно, — повторила Тонкс, одаряя его улыбкой. — Мы на время убрали с кухни всю мебель, чтобы создать своего рода ринг. Но любой, кто знаком с Клювокрылом, знает, что он такой же упрямый, как и любой другой гиппогриф, и если у него нет возможности полетать и расправить крылья, то он не делает вообще ничего. Мы попытались уговорить его и заработали несколько клевков за свои усилия. Дело кончилось тем, что Сириус превратился в собаку и начал гоняться за Клювокрылом, пытаясь заставить того прыгать, пока я бежал задом наперёд, помахивая копчёной селёдкой, как приманкой. Затем пришёл Кричер и начал кричать нам всякие оскорбительные слова. Дурдом. Тонкс смеялась, откинув голову назад. — Я бы заплатила немало галеонов, чтобы посмотреть на это! Я всегда подозревала, что вы творите странные дела, оставаясь вдвоём.  — У старых друзей обычно с годами развиваются особые способы общения, — заметил Римус, сухо улыбнувшись и уставившись на пол. — Хорошо, что ты рядом с Сириусом, — сказала Тонкс с неожиданно серьёзным выражением на лице. — Я не знаю, как бы он справлялся с ситуацией. — О… я не лучшая компания на свете. — Поразительная скромность. Да ты офигенная компания. Римусу показалось или она действительно подвинулась ближе? Он сглотнул. — У тебя милая квартирка. — Не настолько милая, как можно было бы подумать, учитывая, что я трачу половину своей месячной зарплаты на её аренду, но… мне очень нравится здесь. Это мой дом, — она обвела квартиру рукой, расплескав немного вина на пол. — Кстати, считай, что тебе повезло — я прибралась и навела здесь порядок к твоему приходу. Через её плечо он видел небольшой ряд сохнущих носков, подвешенных в воздухе в её спальне, грязные следы от ботинок в коридоре и совиные лакомства, разбросанные по подоконнику. — Да она сияет, — произнёс он с невозмутимым лицом. — Саркастичный говнюк. Тонкс слегка ударила его по руке, что заставило его почувстсовать лёгкое покалывание. — Расскажи мне о своём доме на севере, — попросила Тонкс. — Ты ведь жил там до того, как всё это закрутилось, верно? На болотах? — Ну, это вряд ли можно назвать домом, — ответил Римус, опуская взгляд. — Окружённый холмами, он стоит вдалеке от каких-либо городов. В конце лета там цветёт вереск, и вся земля становятся фиолетовой. Так что там может быть довольно красиво. Мечтательное выражение появилось на лице Тонкс. — Я бы хотела там побывать. — Это вряд ли, — заверил её Римус, пытаясь прогнать мысль о том, что Тонкс когда-нибудь увидит убогий домишко, служивший ему жилищем. — Правда, там довольно пустынно. Особенно зимой. Он полностью изолирован от мира. В комнате ненадолго воцарилась тишина. — Тебе было одиноко? — Да, — не в силах лгать, тихо сказал Римус, разоружённый, как всегда, её прямотой, словно наколотый на иглу. — А сейчас? Быть оборотнем значило быть одиноким. Он знал это так же хорошо, как собственное имя, и всё же ответил: — Нет. Тонкс поставила бокал на кухонный стол и вложила свою руку в его. Римусу казалось, что пол под ним рассыпается, и вскоре он провалится в квартиру этажом ниже. — Знаешь, я много думала на этой неделе, — прервала тишину она. — Я тоже, — тягостно ответил Римус. Он тоже поставил свой бокал, но не знал, что сказать. Она закусила губу, и это заставило все его скрытые желания вынырнуть на поверхность. Она смотрела ему прямо в глаза, и он не мог отвести взгляда, но краем глаза видел, как поднимается её грудь под тонким белым материалом, когда она делала всё более глубокие вдохи. Ощущения её руки в его руке становилось мало, и он жаждал больше прикосновений. — Это отвлекает, откровенно говоря. Когда она произнесла эти слова, он увидел, как её губы изогнулись в улыбке, а в глазах девушки играл поддразнивающий огонёк, но затем Римус растворился: наклонившись вперёд, чтобы приподнять её подбородок, он поцеловал её, чувствуя привкус красного вина в её сладком, горячем рту. Её поцелуй стал голодным и срочным, она притянула его к себе и отступила к кухонной стойке. Он снова хотел её, всю, и чувствовал, что та же волна желания, настолько сильная, что даже он не мог этого отрицать, поднялась и в ней. Всё происходило слишком быстро, и у него не было времени на раздумья. Она застонала, когда он поцеловал её в подбородок, шею, ключицу, а затем крепко прижала руки к его плечам, чтобы приподняться и сесть на стойку. Она развела свои обнажённые ноги, чтобы открыть ему доступ, и его руки скользнули под юбку, к её тёплым гладким бёдрам. — Ты об этом думал? — прошептала она ему на ухо. Тонкс схватила его за волосы и дёрнула его голову назад, чтобы встретиться с ним взглядом. Её глаза горели, в них читался вызов, словно призывающий его быть смелым, показывающий, что она хотела этого. Он опустился на колени на твёрдый кафельный пол кухни. — Да, — ответил он, смакуя её выдох «О, чёрт, да», когда он притянул её за колени к краю стойки. Он нащупал её нижнее белье, стянул его, как можно нежнее, вниз по её ногам и снял с лодыжек. Он прижимался губами к внутренней части её бедер, от мягкой плоти возле её колен до тёмной складки наверху, лелея близость с ней, привилегию момента. Своим языком он сделал то, что его пальцы делали с ней прежде — сначала мягко, затем более настойчиво, пытаясь понять, что ей нужно; восхищаясь её реакцией, когда волна удовольствия накрывала её там, где его рот встречался с её прекрасным, тёплым нутром, ощущая, как чувства переполняют его. В мире не было ничего лучше, чем доставлять ей удовольствие. Не было ничего лучше, чем слышать издаваемые ею звуки, удерживать её ноги на месте, пока она вздрагивала от неконтролируемого чувства, и быть в состоянии подарить ей хоть немного прекрасных ощущений, не имея больше ничего, что он мог бы дать ей. Затем она подняла его на ноги, и её руки нетерпеливо завозились с его пуговицами и молнией. Он взял её прямо на стойке. Мужчина готов был взорваться от удовольствия от горячей твёрдости её стен, но боролся с этим желанием, заставляя себя сосредоточиться на ней и сделать всё, что было в его силах, в надежде ещё больше удовлетворить её. Их слияние было безумным, порой неуклюжим — они ударялись головами, забывали снять предметы одежды и перемещались по квартире с полной беспечностью — но для него оно было великолепным. Он никогда не думал, что доживёт до того, чтобы услышать что-то столь же чудесное, как звук его имени на её губах. После этого, разгорячённые, они лежали в обнимку под одеялом на её диване. Его сознание притупилось от удовольствия, которое произвело прямо противоположный эффект на его тело, в котором пульсировала жизнь. Римус не мог думать ни о чём другом, кроме как о невероятности того, как их тела во всех их фундаментальных различиях — красота её тела и надломленность его — могли сливаться воедино в такой безумной, приятной гармонии. — Мне нужно кое в чём тебе признаться, — сказала Тонкс, как только они отдышались. — В чём? — Я пыталась приготовить для тебя что-нибудь съедобное, как и пообещала, но что-то пошло не так. Кажется, я не могу переключить свою магию из боевого режима на домашний. Все эти чары варки, жарки, запекания — они просто не слушаются меня, когда я пытаюсь что-то приготовить. Лишь рассмеявшись, Римус понял, что слушал её, затаив дыхание и предполагая самое худшее. Она повернулась, чтобы взглянуть на него, уткнулась в его плечо и тоже засмеялась. — Тебе не стоило утруждать себя, — проговорил он. — В конечном итоге, я не стала заморачиваться. Я сжульничала и отправилась в свой любимый итальянский ресторанчик в конце улицы. Тонкс потянулась к своей палочке, и вскоре из кухни выплыли две белые магически подогреваемые коробки. Еда никогда не была такой вкусной, как сейчас, когда он сидел напротив Тонкс, одетой ни во что иное, как в его свитер, и наблюдал, как она проливает на него тальятелле. И вино никогда не было таким вкусным, как когда они допивали его в постели при выключенном свете и под играющую виниловую пластинку в проигрывателе. Они разговаривали, пока их глаза не начали закрываться. Музыка прекратилась и игла потрескивала на вертушке. Тонкс начала бормотать и зевать в его руках. Он был благодарен за каждую секунду, подаренную ему Тонкс. Он знал, что потом будет больно. Однажды она примет правильное решение, и начнёт искать кого-то получше. Она устанет от этой странной скрытной связи со своим другом-оборотнем. Или, возможно, встретит кого-то, в кого она сможет влюбиться; кого-то, в ком бурлит жизнь, как в ней самой; кого-то, кто не вынужден жить на задворках общества; кого-то, кто не будет опасен настолько, что с ним нельзя жить под одной крышей. Пройдут ли с этого момента дни или недели, он не знал. Но он привык жить в ожидании боли — это был привычный ритм его существования. От этого не было спасения, особенно теперь, когда он знал, каково это — держать её в своих руках — поэтому обрёк себя на ожидание. Он поцеловал её ярко-рыжие волосы, хотя знал, что она не почувствует этого во сне, и позволил себе короткое мучительное желание, чтобы то время, когда для них всё просто, никогда не заканчивалось.