Вспышки цвета

— Увидимся на другой стороне, приятель. Рука Сириуса нежно коснулась плеча Римуса — он знал, что похлопывание или сжатие только ещё больше усугубят страдания и без того уже раздираемого болями до мозга костей тела. Римус кивнул, чувствуя, как его мозг болезненно разрывается внутри черепа. На его лице не было и тени улыбки, когда он подходил к двери подвала; во рту у мужчины пересохло, а сердцебиение участилось. — Спасибо, Бродяга. Он снова повернулся к Сириусу, в то время, как его пальцы потянули на себя потайную дверь в стене. После секундных раздумий, Сириус пересёк комнату и заключил Римуса в объятия. Тот был настолько ошеломлён, что даже не успел поднять руки, чтобы обнять друга в ответ. Своим чувствительным обонянием он ощущал запахи пыли в волосах Сириуса, соломы из комнаты Клювокрыла, а также слабую нотку алкоголя. — Она вернётся, ты же знаешь это, — тихо проговорил на ухо Римусу Сириус. — Она будет в целости и сохранности, равно как и её чувства к тебе. Римус не хотел этого слышать. Сжав челюсть, он отстранился от объятий. Сириус просто пытался быть добрым по отношению к нему, надеясь, что эти слова как-то облегчат его превращение, успокоив его разум, прежде чем он окончательно сломается под натиском волка, — но ничего подобного не произошло. Тонкс ушла. Их роман был окончен — вынужденная разлука лишь станет катализатором неизбежного. Римус приоткрыл дверь и, наклонив голову, вошёл внутрь, оставляя сумрак кухни позади и погружаясь в кромешную тьму подвала. Звон металлического засова, раздавшегося в помещении, когда Римус запер дверь, эхом прокатился позади него. Он покрыл каждый дюйм двери укрепляющими заклинаниями, добившись, чтобы те буквально слились со стеной, делая этот барьер магически и физически непроницаемым. Убедившись, что он добился желаемого, мужчина разделся и, оставшись полностью незащищённым перед проникающим до костей холодом самого глубокого места дома на Площади Гриммо, почувствовал, как по его коже пошли мурашки. Он положил свою одежду и, с неприятным чувством отказа от чего-то дорогого, палочку в небольшую нишу над своей головой. Затем он повернулся и, понимая, что его глаза всё ещё не в состоянии приспособиться к кромешной тьме, начал спускаться. Его босые ноги успели окоченеть прежде, чем он спустился на пол подвала, но он начал делать то же, что делал всегда: крепко обхватив себя руками и склонив голову, мерил шагами пол. Темнота была обязательным условием, поскольку Римусу было невыносимо наблюдать за превращением, которому вот-вот должно было подвергнуться его тело. Он знал точные размеры холодного каменного куба, точно так же, как когда-то мог ходить по полуразбитым половицам Визжащей Хижины без какого-либо света, и точно так же, как знал каждый уголок переносной тюрьмы, сооружённой его родителями для него, когда Римус был ещё маленьким. Теперь ему нужно было делать глубокие вдохи, от которых в его лёгких появилось ощущение сырости, а на языке — металлический привкус. Сколько бы очищающих чар он ни применял, кровь никогда не смывалась полностью, а этой ночью её станет ещё больше. Римус, на лбу которого поблёскивали капли пота, дрожал; испытывая рези в желудке. Он знал, что солнце только что опустилось за горизонт, и боли, которые медленно разрастались в каждом мускуле его тела в течение дня, теперь, казалось, кололи его иголками, а потом превращались в резкие удары ножом. Остановившись, он прижался лбом к углу и издал длинный гортанный стон; его тело съёжилось, а колени угрожающе подкашивались. Он пережил тридцать два года превращений, но даже после этого не мог не испытывать страха в эти последние моменты — того самого первобытного страха от того, что он мог вот-вот потерять себя, свою сущность. Оказавшись во власти паники, Римус отдался своим желаниям, которые его мозг призывал, словно спасательные круги. В полном отсутствии света эти изображения мелькали одно за другим, и, словно осуждённый, шагающий к виселице и смотрящий в небо, желая увидеть летающих там птиц в надежде на что-то, Римус увидел её лицо: Нимфадора Тонкс, Нимфадора Тонкс, Нимфадора Тонкс. Пожалуйста, прекратите это. Его начало трясти, дыхание мужчины стало прерывистым. Началось превращение, а вместе с ним раздался и первый крик: голова Римуса откинулась назад, но никто его не слышал. Его суставы начали ломаться, но не до конца — они лишь раскалывались, расщеплялись, и приобретали новую форму насильно, так же, как и его череп, который сдавила невидимая сила, заставив его мозг растянуться, от чего перед глазами мужчины стали мелькать белые вспышки. Его мышцы сжимались и разрывались, в то время, как шерсть, прорывающаяся наружу сквозь фолликулы, обжигала тело. Сквозь крики, переходящие в рычание, он слышал, как щёлкают его позвонки, после чего он упал вперёд, на пол, и приземлился уже на лапы, заканчивающиеся острыми, как кинжал, скрученными когтями. Глаза волка, заменившие его собственные, могли ясно разглядеть все детали крошечной серой комнаты. Последним этапом превращения была потеря разума — взрыв боли, казавшийся бесконечным, но когда он всё же ослаб, собственное сознание Римуса было оттеснено и подавлено. Это был единственный способ: волк должен рождаться сквозь боль, его тело может стать реальным, лишь протолкнувшись сквозь стену агонии, ведь именно это питает его — хаос, разрушение, зло, недоступное даже зверю. Ярость. Голод. Острая необходимость рвать и кусать. Острая необходимость ощущать поток горячей крови на своих челюстях, чувствовать, как острые зубы разрывают кожу, наслаждаться пульсацией очередной порции еды, устремляющейся прямо в глотку. Бег по кругу, но без результата — запаха плоти поблизости нет, убивать нечего. Вой. Бесконечный вой, потому что выхода нет. Ярость. Голод. Удар тела о стены, такой, что сотрясается череп, ломаются кости — всё ради того, чтоб выбраться наружу. Стены везде. Ярость заставляет зубы и когти вонзаться в единственное доступное живое тело. Ненависть, ненависть, ненависть. Какая пустая трата времени. Ночь подходит к концу, и ненависть нарастает — ненависть к грядущему превращению, необходимости уйти — и единственный способ с этим справиться — это кровопролитие. Зубы вонзаются всё глубже и рвут всё яростнее. Затем невозможность более стоять на ногах, падение, последний приступ голода и темнота, вызванная болью. Римус открыл глаза, глядя в тёмную пустоту. Он знал, что за пределами убогой дыры, где он лежал, уже, должно быть, взошло солнце. Мужчина дрожал от холода, но его голеням было тепло — они лежали в луже. Он попытался пошевелить ими, но что-то было не так. Обычно он с трудом, но всё же поднимался вверх по лестнице, прикрывал наготу, и снимал чары с двери. Но сегодня привычному ходу вещей суждено было нарушиться. Его голова кружилась, и он понимал, что Сириус не услышал бы его призывов о помощи, даже если бы ему удалось выдавить их из себя. Римус снова закрыл глаза, чувствуя невероятную усталость… ему не хотелось чувствовать, как кровь вытекает из него, напротив — ему хотелось видеть сны, в которых были тёмно-синие глаза, тёплые руки, обнимающие его по ночам, безудержный, радостный смех… — Лунатик? С тобой там всё в порядке? Веки Римуса задрожали, на мгновение открывая его взору окружённый ярким белым светом силуэт Сириуса наверху лестницы. Услышав ругань и быстрые шаги, Римус попытался заговорить, но смог издать лишь нечленораздельный скрип. Что-то тёплое и шерстяное окутало его тело. — Всё нормально, приятель, всё будет хорошо. Сейчас мы поднимем тебя наверх. Затем Сириус сделал то, чего не делал с тех пор, как они были подростками: он поднял Римуса с пола на руках. Словно наблюдая за ситуацией со стороны, пока его голова без поддержки покачивалась в воздухе, Римус удивился невероятной силе своего друга и его способности нести безвольное тело под два метра высотой, несмотря на годы в Азкабане, истощившие его. Вдруг Римус увидел свою ногу, свисающую над одеялом. Его голень была вся в крови и он мог разглядеть четыре длинных следа от зубов, из которых сочилась кровь, окропляющая пол. Когда они дошли до коридора, воспоминания начали возвращаться к нему: Тонкс ушла. Римус моргнул, пытаясь сдержать жгучую слезу. — Кикимер надеется, что грязная кровь вытечет из него до последней капли … Сириус закричал так громко, что в ушах Римуса раздался звон. Он почувствовал, как Сириус дёрнулся, чуть не уронив его, и в сторону скрывающегося из виду эльфа полетел стул. Продолжая нести Римуса по лестнице, Сириус всё так же возмущался и ругался, пока ему стало нечем дышать. Сириус распахнул дверь спальни друга и уложил его на кровать. Рывками возвращаясь в сознание, Римус хотел сказать Сириусу, чтобы тот так не нервничал — Кикимер не сказал ничего такого, на что он сам порой не надеялся, — но ему удалось выговорить лишь: — Спасибо… Бродяга… прости… Поджав губы, Сириус лишь покачал головой и начал произносить одно за другим заклинания, нахмурив свои тяжёлые аристократические брови. Римус повернул голову в сторону, не желая видеть, как кровь заливает простыни, на которых он занимался любовью с Тонкс в последний раз. —- С каждым новым днём Римус становился всё более одержимым их последними с Тонкс моментами. В его голове раз за разом мелькала сцена, когда, проснувшись в холодном поту, он увидел её лицо — и с каждым разом выражение отвращения и шока на нём становилось всё более явным. Она точно увидела, как он, скрипя зубами, словно животное, корчился на полу, от чего простыня соскользнула, обнажив шрам от укуса. Но этого было недостаточно. Когда он не казался ей таким уж зверем, то приобретал ровно противоположную характеристику — «Совершенно необязательно становиться прям таким благоразумным при первой же возможности» — каким же чопорным, строгим и старым он должен казаться ей. Проходили недели, ночи казались всё более длинными, и чем больше он вертелся в постели, тем более болезненными становились воспоминания. Неожиданное появление Гарри в камине на время прервало череду его кошмаров яркой ностальгической вспышкой, но радость Римуса от вновь оживших воспоминаний о Джеймсе вскоре померкла из-за тревожной новости о том, что Снейп прекратил давать Гарри уроки окклюменции. В тот вечер Римус сел за свой письменный стол и, обмакнув перо в чернила, начал писать: Дорогой Северус, Римус нахмурился, глядя на оставшееся пустое место, и заставил себя продолжать, аккуратно записывая рациональные и до блеска отполированные слова почтительного убеждения, которые, как он надеялся, поспособствуют тому, что его бывший коллега примет правильное решение. Вдруг в его дверь постучали. — Войдите. — Всё нормально, Лунатик? Послушай, я тут подумал… В эти дни, когда Сириус не рыскал по дому в поисках ранее ненайденных семейных реликвий Блэков, которым было суждено сгореть на костре среди ночи, или не отрабатывал заклинания на портрете своей матери, он то и дело заводил разговоры об Армии Дамблдора. — … мы с Джеймсом сделали бы именно так… возможно, Гарри с его друзьями не хватает твёрдости. Я хочу сказать, разве мы позволили бы ведьме вроде Амбридж помешать нам готовиться к войне? Да ни хрена! — Я думаю, — осторожно ответил Римус, — что Гарри и компании, возможно, следовало бы больше внимания уделять подготовке к экзаменам. Сириус опёрся о дверной косяк. — Ты прав, Лунатик. Наши хорошие результаты в СОВ действительно помогли нам достичь тех невероятных высот успеха и престижа, которыми мы пользуемся и доныне, не так ли? Римус невольно рассмеялся. Впрочем, веселье смешалось с ноткой грусти о мальчике, которым он когда-то был, — мальчике с полированным значком старосты на поношенной мантии, который, даже в глубине души зная о напрасности своих чаяний, не мог не надеяться на то, что блестящие результаты экзаменов могут проложить ему путь в какое-то пока неизвестное мифическое светлое будущее. — Какие у тебя планы на остаток вечера? — спросил Сириус, озорно усмехаясь. — Не считая варианта «тосковать по моей двоюродной племяннице»? Римус пропустил колкость мимо ушей. — Закончить это письмо, зашифровать его, и… Сириус наклонил голову, чтобы взглянуть на письмо. — Ты неправильно написал Нюниус, — сказал он. — И… да ладно? «Я хотел бы извиниться за свою роль в этой прискорбной и незрелой сцене» — ты же не собираешься отправлять это, правда? Сириус выдернул кусок пергамента из-под пера Римуса. — Да ты настоящий мастер писать болезненно вежливые, но совершенно ненужные письма. Пожалуй, мне стоит конфисковать твоё перо. Римус прищурился — слова Сириуса всколыхнули в нём странное чувство. Он никогда не рассказывал Сириусу о письме, которое он отправил Тонкс после их первого поцелуя. Мысль о том, что они могли говорить об этом письме между собой, вызывала у него тошноту. — Ты не должен капитулировать перед ним. Он виноват, а не мы или Гарри, — проговорил Сириус. — Что действительно нужно Снейпу, так это напоминание о том, на кого он должен работать, а также о том, что давая эти уроки окклюменции, он не снисходит до оказания нам какой-то услуги. Впрочем, тебе не о чем переживать — я уже отправил ему своё письмо. — Ты написал Снейпу? — Да. И сказал ему именно то, что думаю, без каких-либо уступок, — заявил Сириус, комкая письмо Римуса, — включительно с тем, что, если у него когда-нибудь хватит наглости снова повысить голос на моего крестника, я с радостью восстановлю это воспоминание в реальности. И это, конечно, вызовет восторг у любого студента, когда-либо имевшего несчастье учиться у такого идиота, как он. — Сириус! — уставился на него Римус, пытаясь отыскать хоть малейший признак того, что друг шутит, но безуспешно. — Разве это было мудрое решение? — Это было приятно. Римус решил не возражать — так или иначе, Сириус был крёстным отцом Гарри, это было его решение. Римус не считал себя вправе вмешиваться вопреки пожеланиям друга — в конце концов, он жил в доме Сириуса, который кормил, содержал и латал его каждый месяц после превращения, не требуя взамен ни единого кната и не озвучивая ни одной жалобы. После того, как Сириус поднял его с пола обнажённым и окровавленным, Римус, испытывая небывалое отвращения к себе, попытался настоять на том, чтобы возвращаться в свой йоркширский домишко для будущих превращений, дабы избавить друга от такого бремени, но Сириус наотрез отказался: «Я хочу, чтобы ты был здесь. Тебе нужен кто-то, кто будет присматривать за тобой». Спор о Снейпе ничего не даст. В любом случае было уже слишком поздно: если Снейп получит ещё одно письмо (как бы дипломатично оно ни было сформулировано) от одного из лучших друзей Джеймса Поттера, то разозлится ещё больше. Кроме того, заверил себя Римус, Дамблдор никогда не допустит, чтобы Гарри подвергался опасности. — Ладно. Тема закрыта, — сказал Римус. Взгляд Сириуса немного смягчился. — Ты совершенно подавлен с тех пор, как Тонкс уехала. Я уже говорил тебе — ничего не изменится. Она явно не намерена переспать с каким-нибудь накачанным энергетиками бывшим капитаном команды "Гоблинские камни", по совместительству министерским красавчиком, прямо в палатке, лады? С присущей ему элегантностью Сириус оторвался от дверного косяка и зашагал по коридору, оставив Римуса в таких же расстроенных чувствах, как и прежде, но наполнив его сознание совершенно новыми картинками: вот кто-то ещё заставляет Тонкс смеяться так сильно, что она откидывает голову назад; а здесь кто-то другой засыпает, положив голову ей на грудь и прислушиваясь к её дыханию; чьи-то ещё губы касаются мягкой кожи её живота по направлению вниз. Костяшки пальцев Римуса побелели, когда он схватился за стол. Он никогда не был завистливым человеком. Он никогда не завидовал спортивному мастерству Джеймса, внешности Сириуса или любому другому, обладавшему талантами, о которых он сам и мечтать не мог. Подобные вещи вызывали лишь тоскливую печаль или жалость, направленные исключительно против него самого. Огонь, вспыхнувший в его груди при мысли о другом человеке, которого Тонкс легко и так заслуженно выберет, был новым для него чувством, от которого ему очень хотелось избавиться. Он обратился к единственному доступному ему бальзаму, способному спасти от зависти, — к мысли, что она была бы счастлива. Нет ничего важнее этого. —— В следующее полнолуние рана на ноге Римуса снова открылась, и он, слегка прихрамывая, шагал по заросшей дорожке к дому Адриана Мейсона, с презрением наблюдая за своей тенью, падающей на тротуарную плитку, в трещинах которой проросла жгучая крапива. Несмотря на время дня, шторы были открыты, а окна выглядели тёмными и пустыми, словно глаза мертвеца. Дверь была слегка приоткрыта и, войдя, Римус увидел, что там не осталось даже того скудного имущества, которое находилось в доме прежде. Повсюду была грязь и пыль, а воздух казался спёртым от — судя по стоящему на подоконнике неоткрытому пакету с целебными веществами, присланному Римусом, — длительного отсутствия здесь жильцов. Римус медленно подошёл к кухонному столу, на котором лежал лист бумаги, и, прочитав слова, написанные на нём, почувствовал, как кровь застыла в его жилах. Я не могу жить без чувства собственного достоинства. Он проиграл. ——- В первое утро седьмой недели после отъезда Тонкс Римус проснулся, чувствуя голод и жажду одновременно. Чувство утраты теперь казалось полным. В его голове прозвучал настойчивый, коварный голосок, говоривший ему, что вот уже несколько дней, как она вернулась, и теперь хочет держаться от него подальше. Спросить у Кингсли подтверждения его догадкам было немыслимо. Собравшись с силами, чтобы встретить новый день, он начал докучать Сириусу с просьбами выделить ему какое-то запасное задание, но таковых не нашлось. Маясь от беспокойства, он, уподобившись хозяину жилища, бродил по дому в поисках хоть какого-то занятия. Вдруг, неожиданная мысль пришла ему в голову — увидеть Альбуса Дамблдора. Во многих отношениях, в этом его побуждении было что-то детское — искать разговора с человеком, который всегда успокаивал его в подростковом возрасте; человеком, служившим Римусу маяком мудрости, источником надежды и одним из немногих известных ему непоколебимых признаков постоянства, — и он чувствовал, что неожиданно появиться на пороге бывшего директора будет весьма неловко. Но он уже попал в этот вихрь — Римус чувствовал, как война постепенно перерастает в хаос, к которому присоединяются всё новые невидимые враги, и он испытывал желание — необходимость — сделать в неё больший личный вклад. Местоположение Дамблдора, которое менялось почти каждый час, было сверхсекретным — его можно было узнать лишь путём вежливого разговора с бюстом Алисы Кителер в гостиной штаб-квартиры. Как только бюст окрасился ярко-золотым, Римус коснулся его и тотчас же, словно инстинктивно, понял, куда ему нужно трансгрессировать. Он перенёсся в лес, полный изгибающихся деревьев с белыми стволами, и зашагал по грязной устланной наперстянками тропинке. Завернув за угол, он лишь успел разглядеть вдали ярко-фиолетовый маггловский фургон, странный вид которого дополняли занавески, сделанные из стеклянных бус, и психоделические наклейки на бампере, как вдруг столкнулся с чем-то. Визг, который издало это «что-то», выражал нечто среднее между недовольством и восторгом, и Римус вдруг понял, что прикасается к кому-то, и ему стало нечем дышать. Всё происходило слишком быстро, и ему некогда было осмыслить ситуацию. — Что ты здесь делаешь?! — Тонкс? — выдохнул он. — Я вернулась! — воскликнула она, ухмыляясь ему, и прядь платиново-светлых волос упала ей в глаза. — Когда? — Буквально десять минут назад, — ответила Тонкс, не дав ему договорить. — Мне нужно было сразу же увидеться с Дамблдором — наша деятельность оказалась гораздо более бурной, чем я предполагала, мы даже обнаружили кое-что занимательное! Римус лишь тупо кивал. Она улыбалась ему так, что мужчине показалось, будто он стоял на облаках, а не на грязной тропинке. Неделями он был уверен в том, что между ними всё закончилось, неделями скучал по ней так сильно, что это отдавалось физической болью, и вот она здесь — снова рядом и, кажется, рада этому. — Я как раз направлялась домой, чтоб немного принарядиться, прежде чем сделать тебе сюрприз! Её экспедиционная мантия была забрызгана грязью и покрыта разноцветными пятнами, предположительно от зелий, а волосы торчали во все стороны. Римуса переполняли чувства. — В этом нет необходимости, — проговорил Римус так, словно слова потоком лились из него, без какой-либо команды из мозга. — Ты прекрасна в любой одежде. — В любой? — хихикнула она, переплетая свои пальцы с его, из-за чего его сердцебиение участилось. — Даже в грязной, пропитанной пОтом мантии? — Даже в джутовом мешке, Тонкс. В любой одежде. Правда. Она встала на цыпочки и крепко поцеловала его, отталкивая их обоих с тропинки к деревьям, возле которых они трансгрессировали, и оказываясь вне поля зрения фургона. Римус испытывал головокружение, словно он только что в одиночку осушил бутылку шампанского. Как так может быть, что она вернулась, и ничего не изменилось с той ужасной последней ночи вместе? — Я же говорила, что не забуду о тебе, — проговорила она, улыбаясь против его рта, словно прочитав его мысли. — Кажется, ты обо мне тоже не забыл. — Это было бы совершенно невозможно, Тонкс. Она внезапно отстранилась и на мгновение потеряла равновесие, но он не позволил ей упасть. — Тебе нравится называть меня Тонкс? — спросила девушка, глядя ему в глаза. — Эээ… — запнулся Римус, чувствуя, что его застигли врасплох. — Ну, я не уверен, что, назвав тебя Нимфадорой, переживу твою реакцию на это. — Точно нет, — заявила она, и в её глазах появился столь обожаемый им блеск. — Я имела в виду не это паршивое словечко, которое люди называют именем. Я тут подумала… возможно, ты хотел бы стать одним из немногих избранных, которым позволено называть меня по-другому? — Конечно, — прошептал Римус. — Дора, — сияя, ответила она. — Дора, — повторил он. Её губы были такими мягкими, а кожа пахла свежими листьями и утренним воздухом, и он забыл, что они были не в уединённом месте, забыл о собственных сомнениях. Его рука мягко скользила по её мягким пушистым волосам, и всё это казалось гораздо более реальным, чем воображаемые мрачные разговоры, которыми он истязал себя. Она была в состоянии эйфории, целуя его так, словно он был единственным желанным мужчиной в мире. Римус почувствовал, как что-то в нём ускользает, что случалось и прежде; как его страхи исчезают. Все мысли об опасностях и последствиях покинули разум Римуса, когда складки мантии Тонкс разошлись, и его руки скользнули по тонкой ткани под ними. Он притянул её талию, желая большей близости. Она цеплялась за него, задыхаясь, когда он целовал то самое место на её шее под ухом, прикосновения к которому всегда сводили её с ума, а потом девушка схватила его за волосы и их губы слились воедино. Вдруг раздался треск. Наступая на веточки под ногами, они отстранились друг от друга, оторвав руки от тел, отвернувшись в сторону. Тонкс сделала неосторожный шаг назад и шлёпнулась на полянку, покрытую колокольчиками. Но было уже слишком поздно. Прежде чем под тяжестью стыда опустить взгляд на землю, Римус увидел два похожих на туннели чёрных глаза на потрясённом лице, морщины на котором углублялись и, словно под давлением резца, превращались в маску насмешки, полной отвращения. Это был Северус Снейп.